Voices in my head again

Восход был молочного оттенка с легкой синевой. Вин открыл глаза. Он лежал в гостиной. Один. Еще оставшийся осадок сна, дезориентированность, былая обостренность восприятия окружающей среды сбивали с толку. Неужели вчерашнее было просто сном? Он с ужасом человека, который сознательно лишается ума, поднялся, осовело глядя по сторонам. Никого. Даже следа от другого человека. “ - Да я же не сумасшедший…” - подумал барабанщик, пытаясь успокоить резко подскочившую тревожность. Он обошёл кухню, выглянул на крыльцо, определил, что в ванной пусто. Дикое непонимание — он выдумал все то, что, как ему казалось, было ночью? И приход Олсона, и разговор, и … все? “- … или все же сумасшедший?” Он зашел в спальню. Дверь на террасу была закрыта, но легкое облако дыма метнулось мимо, растворяясь. Вин вышел на достаточно широкий деревянный настил. Эта часть дома редко использовалась им, так как выходила на глухую живую изгородь — изумрудную стену смеси плюща и дикого винограда. В углу, опершись плечом о древесный свай, поддерживающий крышу навеса, стоял Хоррор. В пальцах дымилась сигарета. Рик даже не сразу заметил пришедшего, будучи глубоко погруженный в размышления. Мауро моментально отпустило. Он был несказанно рад тому, что не выдумал ничего из того, что помнил. - Какой черт тебя подорвал в… - Винченцо глянул через стеклянные двери на часы, стоящие на тумбочке у изголовья кровати. - … семь утра? Рикки повернул голову. Серьезность выражения сползла с его лица, он едва заметно улыбнулся. - Сам не знаю. Винни помолчал. - Думал, что у меня крыша едет — приснилось что-то, а я рад за реальность принять. Галлюцинации приобрел. Так людям ненароком и психику сломать можно твоими ранними подъемами. Олсон рассмеялся. На улице было ветрено. Опять в который раз за этот месяц будет дождь. Потоки воздуха, порывистые и непредсказуемые, были влажными от где-то идущего ливня. Волосы Рика пушились, подстегаемые наступающим циклоном. Он сделал затяжку. Бледное лицо, какое бывает только у недавно проснувшихся людей, сочеталось с таким же печальным оттенком неба, создавая гармонию холодного оттенка тени белого. Его что-то тревожило. - В чем дело? - спросил Мауро, подходя ближе и опираясь на перила напротив гитариста. Тот струсил пепел, посмотрел куда-то вглубь себя, поднял взгляд на Вина. - Не знаю… Недоумение. - Очень хорошо. А можно немного конкретней? Рикки покачал головой, сбегая взором от барабанщика. - Это какие-то пустяки, имя которым я не могу дать. Вот и стою, подбираю слова. Оно не стоит внимания, просто … заморочки мои, или как это еще описать? Винченцо решил не давить. Он знал, каково это, когда из тебя клешнями выдирают слова против твоей воли. - Кофе будешь? - спросил он, наблюдая, как очередное дымное облако слюдяными волнами уползает за прохладным сквозняком. Рик утвердительно кивнул. Винченцо поставил две чашки на стол, за которым они вчера вечером сидели. Рик что-то смотрел в телефоне, нервно смахивая уведомления. Мауро заметил, что с ним все же не все в порядке. - Да что с тобой? - спросил он, садясь напротив. Напиток дышал мутными клубами пара. Ему нравился запах крепкого кофе. И ему нравилось, что Олсон сейчас здесь. - Как дом советов… - улыбнулся тот, наблюдая, как вздымается и тает горячее дыхание кипятка в воздухе. - Удивляюсь, как с таким образом жизни я еще живой. Надеюсь, меня не хватит приступ от чашки кофе. Это будет чудом. Они посидели еще некоторое время в тишине. Было непривычно видеть перед собой в такую рань еще сонного Рикки. Было странно слышать его аромат на собственной коже. На грани немыслимого. - Какие у тебя планы на сегодня? - спросил Вин, глядя на Хоррора поверх чашки. - Честно говоря, хоть бы до дома добраться. Это уже будет успехом. - Ричард повернул голову на звук лая собаки на соседнем участке. Волосы были отброшены резким движением, обнажая шею гитариста. На ней невооруженным глазом было уже только розовеющее пятно — засос, которому, ни много ни мало, около двух недель. И Мауро, заметив его, вдруг задался любопытным вопросом. - А ты не помнишь, что было у Джастина дома? - спросил он, возвращая взгляд Олсона на себя. Последний наморщил лоб и со смешком в голосе сказал: - Как это не помню? Я, вроде бы, не в отключке был, - пауза. Осознание. - А ты, что-ли, не помнишь? Вин опустил взгляд. - Не то, чтобы прям ничего не помню… Вроде бы и чего, но и ничего. - На каком моменте все оборвалось? - спросил Рик. Барабанщик замялся, не зная, как лучше описать ту ситуацию словами. - Ну, допустим, я помню, что ты опустился на пол. А потом… В общем, очень короткий период после этого. Олсон хмыкнул. - Ну, я тебя поздравляю, ты помнишь ровно половину. - заключил он. Винни, опустошив чашку, встал, подходя к раковине за спиной Олсона и говоря уже оттуда. - И, похоже, именно в этой части ночи, которая осталась для меня загадкой, я и сделал тебе это, я прав? - сказал Мауро, скользнув рукой от задней части шеи Рикки к передней, полуобхватывая. Гитарист вздрогнул от неожиданности. Кровь резко хлынула к вискам. - Матерь божья… - невольно вырвалось у него. - И как же это произошло? - не унимался Винни, подойдя ближе и прижимаясь туловищем к спинке стула, на котором сидел Ричард. Последний, чувствуя, как чужие теплые руки поглаживают тонкую, нежную кожу, отбросил голову, упираясь макушкой в торс Мауро, расслабленно прикрывая глаза. Ему было до дрожи приятно от этого теплого, спокойного прикосновения. - Я очень плохо помню этот момент, честно говоря. Как-нибудь потом расскажу, если захочешь, - Рик положил свою ладонь поверх руки Винченцо на своей шее, легонько сжав ее. - Но можешь не сомневаться, сделал ты его более, чем качественно. Уже которую неделю не проходит, чем его ни мажь, что ни прикладывай. Безудержная, обличающая, преступная ласка в этом касании барабанщика. Она делает тебя безоружным, беззащитным. - Тебе срочно нужно домой? - спросил Вин. Еще одна плашмя положенная линия прикосновения. Лучащаяся теплотой горизонталь по границе подбородка, атласным скольжением принимающаяся рецепторами. - Не сказать, чтобы срочно, но не мешало бы явиться туда. Собаку покормлю, потому что она потом сама меня съест. Вещи разберу. Я все-таки к тебе пришел, еще у себя не бывши. - Рик всячески ускользал от упоминания имя девушки. Он чувствовал, что это не принесет ничего хорошего ни ему, ни Вину. - А Джейми? Она же там, разве нет? - и Винченцо тут же мягко отвел свою руку от Олсона. Без слов было понятно по жесту, по голосу, по направлению атомов в пространстве, что это все не пустой звук для Мауро. Но тот не подал и малейшего внешнего намека на что-либо, похожее на осуждение, гнев или ревность, а только, перегнувшись через плечо Рика, забрал его чашку из-под кофе. - Не знаю. Скорее всего, да. Хотя, может, уже уехала. Ее отправляют в командировку в Вирджинию на три дня, кажется. Так что я остаюсь в гордом одиночестве. - Олсон пытался разгладить этот незаметно изменивший направление ход фотонов, стереть темнеющий, уродливый шрам, какую-то внезапно возникшую, тщательно скрывающуюся тень средь света. Барабанщик все еще не подавал виду, не зная, что Ричард понимает его лучше, чем он сам себя. - В таком случае, я могу тебя подвезти, если ты не против, - предложил Мауро, опираясь о столешницу. - Что думаешь по этому поводу? Ричард развернулся на стуле к стоящему у него за спиной музыканту. - Я-то не против, но ты скажи мне, как ты умудрился, с рукой? Вин рефлекторно глянул на свою многострадальную руку. - О-о-о-о… Это сила великой дурости, - он перевел взгляд на Рика, ловя в его глазах вопрошание. - Психовал, вот и вышло боком. Руки должны быть свободны, а не как колоды. Вин сделал паузу, будто выбирал последнее, недостающее слово для того, что скажет следом. - Знаешь, ты был прав, - вновь взгляд непонимания в его сторону. - Я о том, что ты говорил вчера. Пересказать у меня получится хреново, но… - Я понял. - перебил его Олсон. - Да… Ты был прав в том. Я только сегодня утром понял, что сделал бы точно так, как ты предсказывал. - И почему, как думаешь? - вопрос философского толка, направления глубокого самоанализа, который совершался в голове Мауро крайне редко. Страшно лезть в чужое черепное пространство, пробираться мыслью прямо по столбу хребцов от каудального к краниальному концу, потому что можешь узнать о человеке то, чего не хотел бы узнать никогда, спокойно наслаждаясь собственной выдумкой, единым и субъективным восприятием с морем проплешин и белых пятен, с тенью там, куда падает свет. Но можете хоть на мгновение представить, как невозможно и до озверения людской натуры страшно узнать что-то подобное о себе? В который раз наш мозг уверен, что лучше, чем себя, мы никого не знаем. Но это ошибка длиною в столетия. Мы больше доверяем себе, но знаем меньше всего. И это парадокс, с одной стороны, больше похож на защитную реакцию организма — чуть что, то избежать себя нельзя; прекратить общение, заблокировать номер телефона, сжечь фотографии — это работает только человеком, чаще всего именуемым тем, другим. Свое собственное отражение нельзя предать огню, перестать говорить с собой невозможно. Даже после смерти мы лишь с собой, в таком двояком, странном дуэтном одиночестве. Но с другой стороны, явное нежелание знать себя самого является не чем иным, как бессознательным коротанием собственного века чужим среди чужих. Потому что сложно, страшно и больно разбираться в том, кем есть, кем можешь стать, кем уже стал. Страшно от беспомощности. От редко случающегося, но абсолютно всегда сильно поражающего понимания — ты являешься собой не у себя; собой не управляешь, а просто имеешь позицию свидетеля своих несвоих действий. Даже голос в твоей голове не твой, а чужой, ватный, и мысли не твои, а подсознания, которое одновременно твое и не твое. Дуэтное одиночество… Как парадокс односторонней любви. Оказаться самому с собой — одиночество, хотя на деле тебя в этом “себе” очень и очень мало. Так какое же это одиночество, раз вас, каких-то нерегулируемых вас, двое? Так само и любовь. Любить — испытывать к человеку сексуальное и духовное влечение с обратной связью. Любовь однобокая, или неразделенная — та же любовь, только в глухую стену. Так разве это любовь, а не фанатизм? И разве любовь вообще хоть раз была любовью, или люди изначально дали ей неправильную трактовку? - Странные ты вопросы задаешь, - усмехнулся Винченцо, стуча пальцами по столу. А действительно, почему? - Может, потому что… а как по-другому? Будь все не так, как случилось, а иначе, то как по-другому можно себя повести? Тем более в таком случае? Явно не бросаться в объятия, как… Мауро замялся. - Как кто? - подначивал его Рик. В голове барабанщика вертелось куча обидных как на слух, так и по смыслу фраз. Идиот? Умалишенный? Клоун? Но Винни не говорил этого, потому что оно описывало совершенно не то, было карикатурным. Предполагаемая ситуация не была бы такой шаржевой. - Не знаю… как какой-то ненормальный. Показывать чрезмерное счастье, светиться, как солнце ясное. - он смягчил углы, как сумел. - И в чем заключалась бы проблема, раз нельзя так вести себя? - Олсон швырял в него нескончаемый поток вопросов, над которыми он никогда в жизни не задумался бы. И чем больше гитарист его заставлял лезть самому себе в душу, тем больше ему казалось, что он жил только в теле, названном “своим”. Но жил не собой. - Не потому ли, что вся трагичность ситуации была бы испорчена? - сказал Рикки, с интересом смотря в задумчивое лицо Вина. И последний понял, что фраза была сказана прямо в точку. - Да. Да, именно в этом и проблема. Будто после такого нельзя выйти с радостным лицом, словно тебя ничего из случившегося не смущает, будто это в порядке вещей. Проблема именно в радости, - он помолчал, осознавая свои слова. - И это так… странно, что дело именно в ней. Дело в счастье? - Тупо, правда? - заметил Хоррор. - Ты решаешь, что так нельзя себя вести, потому что обществом навязано другую систему поведения в тех или иных ситуациях. И мы все живем по шаблонам реакций и поступков, чтобы не попадать в глупые, неприятные ситуации со своей искренностью. Потому что от нас не ожидают ее, а ждут хорошо знакомую сцену, на которую заранее готова ответочка. Это настолько глубоко сидит в нас — жить по-киношному, что задуматься об этом нам не приходилось. Рик помолчал, опустив взгляд в серый кафельный пол. Линии улыбки прорезали матовую бледную кожу. - Единственное, о чем я действительно жалею в данном случае — что этот фильм не порно. И Мауро, услышав такое внезапное заключение, от души расхохотался. - Рикки, твоя философия прямо со всех сторон необычная. - он откашлялся. Гитарист поднял взор обратно, диагонально встречаясь с изумрудно-ультрамариновой зеленцой радужек стоящего напротив. - То есть нам навязали жить несчастными, сделать из своей жизни трагедию, фильм? - продолжил мысль Винченцо, будучи явно увлеченный данной темой. - А разве нет? - Рик сложил руки на спинку стула, опершись подбородком. - Из нашего рождения делают своеобразную радостную драму — еще один человек, который обречен страдать, появился на свет, юху-у-у!И радость-то, главное, какая, блять, несусветно тоскливая, со слезами. Люди от счастья не плачу, это совсем про другое. Просто какая-то боль, очень специфическая и сложная, нами принимается как радость. А про смерть вообще лучше помолчу. Нет, ты видел когда-нибудь людей на похоронах? Они же с таким лицом, будто… я даже не знаю, с ужасным они лицом стоят над этим трупом. - А чему радоваться? - Мауро начал смеяться. - Ты с такой претензией, будто им не горевать за покойником нужно, а праздновать, что он ушел из жизни. - Так из какой жизни! Ладно бы, было бы что-то нормальное, так нет. Они сначала сделали существование невозможным со своими условностями, мучениями и так далее. И родиться — специфическое горе, — для родителей, конечно, потому что их ребенку страдать, — и умереть горе. Так а что у нас не горе, скажи мне? Разговор приобретал забавный оттенок шутки, но с совершенно безрадостным смыслом. - Допустим, любовь, - предположил Мауро абсолютно серьезно. - она без горя... Хотя даже она с ним, честно говоря. - Ну так, а я тебе о чем? Где в нашей жизни есть что-нибудь без этой трагедии? - Так ты хочешь сказать, что мы везде пытаемся сделать драму? Потому что в нас заложено быть и страдать? - сказал Винни. - Получается, да. - И проблема в том, что мы не не можем, а не хотим быть счастливыми? - улыбка начисто пропала с лица барабанщика. Он действительно задумался над всем, о чем они сейчас говорили. Потому что оно отзывалось в нем эхом той боли и скитаний, которые он прочувствовал, но не понимал, почему их нельзя остановить. - Если совсем грубо, то да. - кивнул Олсон. Вин прищурился. - Почему ты раньше не говорил об этом? - С кем? И зачем? - А сейчас зачем? - Вин неотрывно смотрел на Олсона. Тот задумался. - Наверное, потому что хочу быть счастливым. И на меня начали давить эти условности. Потому что просто хочу быть счастливым. Без драмы и трагедии. Настолько хочу, что молчать об этом невозможно.- и вновь эта тоска в чертах, в бликах на черных, растрепанных волосах; в голубых, невозможно прозрачных, ясных глазах, смотрящих на Мауро снизу вверх; в линии подбородка и плавных тенях скул. Внезапно Вин почувствовал такой сильный, тупо болящий по краям прилив нежности к Олсону, настолько отчетливую боль за него, что с трудом пережил это, не понимая, как выразить, не умея этого. Тем временем Ричард встал. - Ладно, пофилософствовали и хватит. У тебя все еще есть желание меня подвести? Приеду, а меня собака на пороге съест. - Да, все еще есть. - подтвердил барабанщик. Они стояли уже в прихожей, у самого входной двери. Олсон ушел забирать сумку из кухни, Винченцо стоял и ждал его. Светлый пепел света лился через окна по обе стороны от выхода. Мауро все еще был глубоко погружен в их утренний диалог. Будто в нем открыли какую-то пропасть мыслей, которую раньше по непонятной причине он не замечал. Стан Рикки приближался. Тот уже потянулся к дверной ручке, проходя мимо барабанщика, как последний остановил его за руку. Олсон обернулся. - А нужно ли будет тебе это счастье? Не станет ли оно бессмысленным без трагедии? - внезапно спросил Вин. Он видел, как гитарист поменялся в лице. - Хороший вопрос, - сказал Хоррор. - Честно говоря, настолько хороший вопрос, что я даже не могу ответить на него. - Не только же тебе меня заваливать экзистенциальными задачами. - улыбнулся Мауро, и они вышли. Через сорок минут Винченцо уже вернулся домой и говорил по телефону с Крисом. - Что ты себя так по-мудацки ведешь! - возмутился Моушнлесс. Фраза имела знакомый контекст — Эй имел в виду то же, только форма была более… необычной. - Я не веду себя по-мудацки. Это ты себя так ведешь, потому что я уже сказал — увольняй меня. - твердил в ответ Мауро. Его несколько минут пилили, чтобы он приехал завтра в студию. - Нам в августе нужно выпускать сингл, и скажи мне, пожалуйста, где сейчас искать барабанщика, пока у тебя ПМС? У меня время не резиновое. Ты сам знаешь, что песня не делается за сутки. И у меня нет возможности искать тебе замену. И, если ты забыл, то я не буду искать тебе замену ни сейчас, ни потом, потому что ты, сука, не уволишься. Поэтому изволь приехать завтра в студию в одиннадцать утра, или я сам приеду к тебе и дам таких звездюлей, что ты физически не сможешь от нас уйти. - Ты все сказал? - Вин был раздражен указывающим тоном Черулли. Но высказывать ответную агрессию было бы глупо. Они не варвары. Тем более он понимал, что своим отказом подставляет группу, которая ничего плохого ему не сделала. - Да, все, - выпалили ему в ответ. - Только вот ты мне скажи, на кой хрен ты увольняешься, а? И тут Мауро выпал. Он как-то перестал размышлять о том, почему и как будет уходить из состава. Ему просто не дали на это времени. Все так быстро поменялось… Понятней от этих изменений стало не больше, но былой смысл ухода как-то нетвердо стоял на ногах. Может ли он играть с ними, с Рикки, или все же нет? Вопрос неоднозначный. И Винни, соответственно, промолчал в трубку. - Вот еще одно доказательство, что хуй тебе, а не увольнение. - как-то по-мальчишески, по-детски заявил фронтмен. Остаток дня Вин проторчал на кухне. Его туда загнала надобность добыть нож, чтобы открыть коробку с доставленной едой — было настолько лень что-либо готовить, даже ехать за этим “чем-то”, что другого варианта, кроме как заказать себе провиант, ничего не хотелось делать, — как всегда эти несчастные упаковки заклеивают так, будто им путь только в космос. И барабанщик застрял там почти до самого осадка сумерек на бликах кафеля, совершенно забыв о том, что был голоден. Сначала он, взяв холодное оружие, которым исторически сложилось резать и помидоры, и людей, развернулся и поймал еще неушедшую, будто прикованную к стулу, тень Олсона. Он только сейчас с какой-то тяжестью в груди понял, что ему пусто в этом глухом и немом доме без Рикки. И он пялился в эту тень, в дымный шлейф парфюма, которым за ночь пропиталась не только одежда, но и кожа. Не видя ничего, он начал пересматривать альбом тактильной памяти, возвращаясь к началу сегодняшней ночи снова и снова. Мозг все еще по привычке дергался, пытался скандалить, чтобы вернуть Винни обратно в пучину его метаний, но уже очень слабо, будто через несколько слоев фанеры. А затем, когда он осознал, что провитал достаточно долго в этих недавних воспоминаниях, порывался уйти и все-таки поесть, вновь ему в голову ударило то, о чем был сегодняшний диалог с Олсоном. “ - ...хочу быть счастливым… - думал Вин, бессознательно вертя нож в руке. Он по нескольку раз прогнал целый диалог по памяти, пытаясь полностью понять то, что говорилось Риком. И эта фраза почему-то осталась у него в мыслях. Он не хотел признаваться себе в этом честно, но отдаленно понимал, что хотел бы, чтобы этот фрагмент, как и вся реплика гитариста, имели отношение к нему, Винченцо. Но когда тайное желание только-только обретало мутные черты в его подсознании, он со смехом отталкивал его. Потому что выглядело очень самонадеянно, по-подростковому романтично, сопливо, даже местами унизительно — жаждать подобного. Такой с сахарным привкусом гладкости смыслов, без двойных дон, без какого-то мрачного, болезненного контекста не могло быть. Не могло и не может. Потому что если что-то живо и материально — оно отбрасывает тень. И эта злополучная тень, какой бы она ужасной и мучительной не была, говорит не о том, что чернота — неотъемлемая часть ритуала жизнь. Она говорит о том, что с прямо противоположной, параллельной стороны от самой темной точки есть самая светлая. Все дело в расставлении приоритетов взгляда. Оставался один вопрос, который не решался такой простой истиной — свет не пересекается с тенью, и это действительно два противоположных, вечно параллельных измерения; или же свет перетекает в тень, как бы ты не пытался осветить объект материального мира? Да и где было начало — во свету, скатывающемся во мрак, или в исключительном мраке, которое от траурной усталости дает белые бреши фотонов? Но вернемся к сказанному гитаристом. Очень двояко звучала эта фраза. Потому что нужно не забывать — ни мир Ричарда, ни мир как конструкция или субстанция в целом не вертится вокруг одного Мауро. Эта фраза могла касаться как его, так и Джейми — он никогда не думал, что мысль о ней будет так скользка и неоднозначна в его собственных мыслях. Он, Вин собственной персоной мешает Рикки быть счастливым, или же она?… Что за бред, это тупой, как удар рукоятью в затылок, позыв эгоизма. Винни стало отвратительно от себя самого. Как он может что-либо такое думать, если есть абсолютно понятная, четкая, буквально композиционного контекста картина — Олсон живет с девушкой, которую любит, так зачем делать ее виновницей его несчастья, если она его счастьем и является? Это понятно и без любых других рассуждений, Винченцо, обведено толстой черной линией, как мультяшные персонажи. Специально, для таких, как ты, чтобы сразу было понятно, где фон, а где действующее лицо. На то людям дали зрение, а зрению — экспозицию. И ты, мистер Мауро, явно часть экспозиции, так что уймись и сиди, как куст на заднем плане, который прорисовано и показано в той только степени, чтобы созерцатель этой истории жизни видел только куст кустом. Никому не интересно, какого ты рода, чьего семейства, каков тип и прочее. Потому что ты не играешь никакой роли в повести об Олсоне. Твоя максимальная привилегия — то, что по сюжету, по прихоти создателя мультфильма находишься рядом с центральным персонажем, и только потому тебя потрудились прорисовать чуть больше, чем другие растения, плывущие акварельным пятном на горизонте. Но, шаг влево, шаг вправо, и тебя так же бессердечно размажет на мутную кляксу. “- Господи, хватит!...” - внутри все сжалось. Мауро вновь травило собственное сознание. Но он ничего не мог сделать — ни заставить замолчать этот неведомо чей голос в его голове, ни разорвать каузальную цепочку размышлений, ни поставить данную ленту в беззвучный режим, дабы не слышать реплик. Жизнь — фильм, который есть фильмом лишь частично, в самых, как оказывается, неприятных местах; ты — не ты, и тоже в самых неприятных местах. Барабанщик пытался заткнуть рефлексию, переключиться на что-нибудь другое, но даже тебе самому, — или тому, кто живет в тебе, — как оказывается, не интересно то, чего тебе хочется. И Вина останавливало столбом, окуная, как младенца при крещении, в чан с головой, наплевав на то, успел ли он сделать вдох перед очередным насильным погружение, попала ли ему вода в дыхательные пути, или в целом планируешь ли ты когда-нибудь дышать. И, — никто от этого не застрахован, — вполне возможно, что, выражаясь по-церковному, раб божий тебя бросит утопать. Потому что законы Бога пусть и писаны, но кому до них какое дело? Не убей — не достаточно четкое определение. Чисто теоретически, это будет не убийство, а самоубийство, так как выплыть из этого омута тебе никто не препятствует. Другой вопрос — спросят ли, умеешь ли ты плавать? Как мы поняли, заповеди достаточно гибкая вещь. Как гибок и бог, чей бы он ни был. Как гибка моральность, дух, вера, мысль. И человек тоже гибкий, как гадюка. Только вот подсознание человека деревянное, колодоподобное. А еще молчаливое. И никогда не знаешь, прогнись под определенным углом, не ударишься о нерушимость истины собственной подкорки? Вечер душный, вязкий. Гроза стала только теплым эхом. На улице началось холодно-бездыханное испарение, выветривание потусторонней, непонятно откуда берущейся влаги. Липко. Вин сидел на диване в гостиной, опять чувствуя, как мысли высасывают из него все живое, оставляя только синяк и еще целую гору вопросов. Ему хотелось избавиться от этого, хотелось, уже полусознательно-полуобреченно, чтобы Ричард был здесь, с ним. Чтобы его просто отпустило, чтобы он вновь не думал ни о чем, что заставляет душу сворачиваться в рулет с ядом. А не для того ли мы влюбляемся, чтобы забыть о всегда преследующей нас боли самопознания? От тяжести удара мира? От ленточной боли глубокого пореза реальности? “ - Какое “влюбляемся?” - морщился Мауро, откидываясь на изголовье. А такое вот. Что ты чувствуешь к Рику, скажи мне? Разве не влюбленность? - Так, это уже чересчур. - в голос сказал Винни, поднимаясь с дивана и включая телевизор. - Самое время отвлечься. Звук включения “Плейстейшн”. Ночь все еще душная. Мысли до сих пор на паузе. Но оно вернется, Вин. Рик вновь прав:“- ...ты не убежишь от этого…”