Voices in my head again

      Кисло. Вот кисло, и все. Бесконечно кислый рассвет. Рик сидит в спальне. Слышно голос Джейми, доносящийся из трубки телефона. - …номер похож на нору. Тут настолько темно, будто депрессия только недавно выехала, прямо передо мной. - говорила она, пока Олсон, шаркая поводком для собаки по покрывалу, наблюдал неподходящее яркий восход. “- Хрень какая-то, а не погода. Вчера так, сегодня эдак, не поймешь…” - думал он. Слова его избранницы пролетали мимо недавно проснувшегося сознания. Звонок девушки подорвал его около пятнадцати минут назад. Без чего-то там семь. Она знала, что Рик проспит будильник, и пес так и останется ни с чем — и без завтрака, и без утреннего выгула. - Хорошо, что ты там только на несколько дней. - вставил Хоррор, зевая. - Надеюсь. - ответили ему. Гитарист изобразил на лице непонимание, будто его кто-то сможет увидеть и понять через радиосвязь. - Как это “надеюсь”? У тебя командировочные на три дня. “Надеюсь” плавно превращается в “точно”. - Командировочные командировочными, но заявление моего начальника — не законы штата Пенсильвания. - Джейми зашуршала сережкой. - С чего бы тебя им оставлять в Вирджинии дольше? - вполне логичный вопрос. - Потому что это важное для компании мероприятие. - Слабый аргумент. - заметил Олсон. - Ты не единственный менеджер на планете. Мы с тобой не виделись несколько недель. И ты мне сейчас говоришь, что можем не увидеться еще дольше. - Между прочим, я не виновата, что ты не захотел позавчера зайти даже на несколько минут перед Вином. Так что ты с такими претензиями не по адресу. В тоне Джейми не было укора. Это было скорее справедливое возмущение — она действительно не была причастна к тому, что Олсон не захотел зайти домой перед… Вином. “- Черт, боже, неужели…” - мысленно чуть ли не провыл Ричард. Смешали и люди, и кони. И бог, и дьявол. - Ладно, - продолжила девушка после недолгой паузы. - Иди, потому что горе будет нам всем. И закрой заднюю дверь. Ты всегда о ней забываешь. И линия впала в стадию клинической смерти. Рик даже не вдумывался в то, что ему было сказано напоследок. Его беспокоила свежая, отдаленно ведущая к алкоголю мысль — он чувствует вину за то, что живет с Джайме, за то, что говорил с ней только что как со своей спутницей, если это можно так назвать. И эта вина была теперь перед Мауро. Диссонанс — перед кем проступок серьезней? Перед ней, или перед Вином? Он определенно виновен, но перед кем? Воздух был еще стеклянным. Влага от земли шла свободными, с достаточным пространством между молекул пластами. Дышать было во много раз легче, чем вчера, но как-то странно. И погода балансировала на одной ноге, как совсем еще неопытная балерина — качаясь из стороны в сторону, хватаясь за материю реальности, почти становясь на ногу грозы, но, чудным образом успевая, подбирала ступню до касания с полом, вновь пребывая в левитации хорошей погоды. Собака бежала впереди. В силу своего веса она не могла быстрее тащить за собой хозяина, но дергала его плечевой пояс вместе с поводком, а заодно и с корпусом. С асфиксическим лицом солнце поднималось, не понимая, умрет ли оно, задохнется ли сегодня под давящими на атмосферу тучами, или же останется жить и светить лучами вот такого кислого, слегка зеленоватого, напыщенно-здорового оттенка? Трава блестела слезами, истерикой ночи, которую Олсон провел спокойно, но с пробелами во сне. И причиной была та же тропинка мысли, которую топтал Ричард изо дня в день. Его попеременно душило то откровенное, явное желание приехать к Вину вновь, то прижимала горло совесть, говоря, что он ничем не лучше бабника. “- По сути, - рассуждал он, в один из таких пробелов ловя блик луны в окне. - это не измена. Я никому не изменял. Но в моральном плане я полный уебок.” Да, Рик, по сути, если глядеть сквозь пальцы, это не измена. Только фантом ее. Потому что для живой, настоящей измены нужна девушка и, как максимум, секс. Но ни первого, ни второго не было в наличии. И не сказать, чтобы это спасало ситуацию. Наоборот. Делало ее еще более непонятной. Любит он Джейми? Да. Любит? Да. Так любит или нет?! Не знает… - Блять… - вырвалось у него, когда бренное тело чуть не шлепнулось лицом в землю. Он в который раз перецепался через один и тот же корень, торчащий из почвы, идя по этому бездорожью во время выгула домашнего питомца. В голове буквально прозвучало: “ - Рик, корень!” голосом его избранницы, которая всегда предупреждала о препятствии, геолокацию которого все никак не удавалось запомнить рассеянному по утрам Олсону. И опять эта дихотомная ситуация его души — Вин-Джейми, Джейми-Вин. Перед кем вина больше? Перед ней! А, то есть перед ним, ты, как ангел божий — безгрешен, да? “- Да что ж за черт… - выругался он мысленно, выражая возмущение по поводу бесконечной череды новых разочарований в себе. - Замкнутый, сука, круг получается. И как прикажете из него выбираться?” Это был немой крик то ли небесам, то ли псу, который что-то медлил, наматывая круги вокруг ствола почему-то очень заинтересовавшего его дерева, то ли очередная пощечина себе. “- Нужно позвонить Шейну, напомнить о гитаре.” - и Рик осознал, что сегодня среда. Солнце блестело температурой. Нет, все же будет гроза. Не сегодня, так завтра, но это состояние нестояния не пройдет так просто. Лучи пространства, как не пытаясь идти перпендикулярами к земле, все же сходились в одной точке — полукруге светила, восходящего с землистым, но все же знакомым выражением лица. И взгляд тоже сходился, подобно лучам, на одной точке перед собой — на неотступно действующей на Ричарда мысли о Мауро, которая была, как и погода, без приоритета. То ли тучи, то ли солнце. То ли счастье, то ли горе. А может ли одно без другого? А нужно ли одно без другого?       “Я все-таки тут застряну больше, чем на пару дней…” расползалось в черепе медленно, как шов при размеренном увеличении давления на рану. Постепенно, с неприятно тянущей болью, очень похожей на зубную, но только упруже, гибче. Расползалось без кровавых пятен, с разрывом мягких тканей, будто на трупе. Ширилось и как-то даже переставало болеть, обретало безликую, бесполую ассоциацию. Будто это не Джейми говорила. Будто не о ней шла речь. Будто не в его жизни она вовсе была. Известие о ее длительном отсутствии было странным, опять двусторонним. Парадоксальным. Чему радоваться? Тому, что можно будет не видеть ее дольше? Идиот ли ты, Ричард, чтобы думать так о человеке, которого любишь? Не идиот, потому что… любит ли? И опять этот вопрос. Опять с тем же укусом совести. Почему? Почему нельзя проще? Мысли о девушке медленно вытеснялись. И за это было стыдно, как стыдно за то, Олсона волновал больше Вин, нежели собственная избранница. “ - И после этого я не изменник?” - сам у себя спросил гитарист, на деле будучи обеспокоен этим в какой-то муляжной, наигранной форме. Будто ради самого факта. Словно чтобы просто было. Исключительно вежливости ради, дабы потом сказать, оправдаться перед собой, что все же сделал предостаточно, чтобы вернуть свои мысли “на путь праведный”. На деле ему хотелось увидеть Мауро. Хотелось, буквально до ломки хотелось. И он не знал, что сделать с этим. Не заявится же он просто так к нему со своим “привет” средь бела дня. Да и то, данный маневр не даст ему много времени с барабанщиком. А ему, как изголодавшемуся, хотелось как можно больше. И он не боялся, что потому будет плохо от переизбытка. Потому что действие Винченцо на него было подобно наркотику — чем дольше, тем сильнее хочется в следующий раз, а затем либо отпустит, либо… смерть? Хм… в любом случае, как, как придумать предлог, чтобы прийти? И нужен ли этот предлог вовсе? Опять телефонный звонок. Действительно, дом советов. - Да. - ответил Ричард. На другом конце зазвучал знакомый раскатистый смех. - Хватит, я тут с человеком говорю, что ты лезешь, Шейн! - крикнул Эйджей, возвращаясь к висящему на линии гитаристу. - И тебе привет. Я по-быстрому, у меня тут к тебе такой вопросик есть... По какой причине звонил данный субъект из его круга общения, было непонятно. - Давай. - Ты знаешь, что Вин собирается уходить из группы? - после усвоения смысла данной реплики Рикки невольно задался вопросом — не вертится ли с некоторых пор весь его мир вокруг одного Мауро? - Да знаю, мы, вроде бы, видимся, общаемся, - сказал Олсон со смехом в голосе. - И я, кажется, сам играю в этой группе. Ну, с утра точно еще играл. - Мы все поняли, что ты у нас мальчик остроумный, но другое скажи, - серьезно начал Эй. - Какого хрена ты с такой сообразительностью и находчивостью в ответах не догнал, что нужно бы парня остановить, потому что делает он откровенную хуйню, не находишь? - Ну, все мы хуйню делаем. Иногда из этого даже что-то хорошее выходит. - заметил Рик, вспоминая, что “хуйней” было мысленно названа и та ночь у Джастина. - Очень классная философия, молодчинка, что позитивно смотришь на вещи, но ты, походу, реально не понимаешь, Рик, и тупишь сейчас, - человек по ту сторону прокашлялся, будто собираясь взять чистую “си”. - Вин увольняется! Увольняться — значит съебывать с поля зрения из состава этой группы в поле зрения состава другой группы, на другую сцену, если вообще на сцену, блять! От плотного и звонкого крика в трубку у Хоррора пошла рябь в ушах. - Да не ори, что у тебя за манера! - воскликнул Ричард в ответ, отдаляя телефон от уха. - Понял я все с первого раза, ну уходи и уходит, что за трагедия века? У вас это прямо новость недели. Гитарист говорил это, прекрасно осознавая, что до этого момента, до оглашения этого факта на повышенных тонах он действительно ничего не понимал. Или в какой-то момент забыл о том, чтобы понимать, так и не вспомнив до сей поры. - Ну так и че ж нихуя не делаешь, дружок ты ёбаный? У тебя такого красавца уводят какие-то его проблемы с менталочкой, а ты сидишь и в ус не дуешь. Соберись и переубеди этого идиота! Слышь, философствует он… В том-то и дело, что иногда из бреда получается конфетка. Но только иногда, Рик, и это не тот случай. С Винни реально что-то не то, так что сгреби яйца в кулак и реши это. Потому что, как мы поняли, даже Крис бессилен перед ним. Да все, даже я, а ты меня извини, я — это последняя инстанция… - А я-то чем могу помочь? Будто мое влияние на него безграничное. Будто вообще это влияние есть. - возмутился Олсон. - Конечно есть, кузнечьи мозги! Один только ты сидел и бабочек считал, пока остальные пытались добиться от парня чего-то. - Не надо, я тоже пытался. - возразил Олсон, понимая, что та его никчемная и единичная попытка в отеле была просто смешной, и что ситуация переменилась нынче кардинально. И тут внезапно, будто следом, как при резкой остановке поезда, в последний, казалось, в составе вагон ударился еще один, непонятно откуда взявшийся. Ситуация поменялась, но Винченцо все еще хочет уйти. Почему? Это комом асфиксии стало средь горла. - Плохо пытался, значит. - с ноткой агрессии сказал Стортц. - Слушай, ты там с Шейном, скажи ему, чтобы он не забыл привезти мне гитару. - вставил Рикки как бы мимоходом, толком уже и не нуждаясь в гитаре после своей неприятной мысленной находки. - Да он уже забыл, -констатировали ему в ответ. - Раньше пятницы не жди. Он у нас дюймовочка, только к концу недели отойдет от похмелья. - Какого похмелья? Он же не пил, насколько я помню. - От обычного, ты его как никто знаешь. Ну не пил, так уже пьет, - и вновь характерный смех. - Короче, шутки в сторону. Рик, реально, давай мозги в одно место сконцентрируй и сделай что-нибудь с этим остолопом-биполярником. Истеричкой он стал в последнее время. Организуй для него душеспасительную беседу. А я пошел. Удачи в жизни, чувак. И он положил трубку. “- Предлог все же нужен, - продолжилось с момента паузы. - но к нему можно и не идти. Его можно к себе. Это, будто, проще.” На том и было решено. В обед того же дня Рик позвонил Мауро. Как оказалось, сложнейшим из этой затеи было собраться и просто позвонить. Он несколько раз повторял себе: “-Это всего-лишь Вин, Винченцо, Винни. Чего ты, как маленький? Он твой друг, сколько можно уже решаться?” И самому становилось слегка забавно. Друг? Ладно, дружим тоже. А в остальном все прошло достаточно гладко. Часто случается так, что с собой во много раз сложнее, чем с другими людьми. Это был тот случай. Мауро же очень быстро ответил на звонок. Неожиданно быстро. Реплика, по которой Олсон понял, что барабанщик в студии, это следом за “Да?” Вина последовал крик Моушнлесса. Что-то в стиле “... какого хера ты сюда телефон занес?!...”, сверху накрывающееся гулом только что отзвучавшей тарелки. И, что самое облегчающее в этом коротком диалоге, то, что Винни даже не спросил причины подобного приглашения. Только “Окей, завтра вечером заеду”. И Рик чуть ли не поклоны в знак благодарности начал бить судьбе за это своевременное стечение обстоятельств, потому что понятия не имел, как аргументировать свою просьбу, от недостатка фантазии полагаясь исключительно на импровизацию. После телефонного разговора Рик сел за монтаж, редактуру и прочие дела, которые накопились за время его запоя в Спринг Сити. Работы было более чем достаточно. В “Премьере” висело несколько до ума не доведенных проектов, еще где-то на задворках жесткого диска нашлось пара недосведенных рифов, которые когда-то в декабре планировали стать песней, но до лета до сих пор ею не были. И Олсон утонул в этом всем, просидев чуть ли не всю ночь. - Ради бога, только бы сатурацию пониже, совсем чуть-чуть… - он начал говорить сам с собой, когда пошел третий час после полуночи. Его монтаж был почти в самом конце пути к успеху, к фееричной картинке, которая была в мечтах у Ричарда. Слишком уж сатурации много, это совсем крошечная деталь, которую нужно исправлять предельно аккуратно, чтобы не пустить всю кривую настроек по одному месту. По миллиметру передвигая мышкой, постоянно сверяясь с цветовой диаграммой в углу монитора, он перемещал заветные точки гибкой линии графика. - Да!... - победоносно прошептал он. Все было на грани между “идеально” и “превосходно”. Еще покопавшись в нескольких звуковых дорожках уже в другой программе, он попытался сделать какой-то своеобразный эффект звука, но на пятый час утра его свалила тошнотворная усталость. И он поддался, немерено довольный собой, наконец-то лечь спать. Через пару часов ему позвонила Джейми, но он даже не понял, что это была она. Опять выгуливать собаку — единственное, что удалось вытащить из, по сути, монолога бесполого существа по ту сторону линии. Он “угукнул”, сел на кровать, потом плюнул на это все, сказав, что чем не прогулка — выйти на задний двор, открыл дверь, выпустил животное, забыв закрыть за собой, и повалился на кровать, будто вовсе не пробуждаясь. “- Через час встану.” - сказал он себе, и не встал. В половину четвертого его разбудило не здоровое желание человека проснуться, а истошный, надоедливый, истеричный лай псины. И он понял, что проспал все, что только мог. Собрав себя в кучу после такого долгого сна, ощущая тяжесть в теле, Рик накормил питомца, а потом, как разбитая чашка, сел в гостиной, четко понимая, что даже не спланировал, что будет говорить Винни, когда тот приедет через несколько часов. И его состояние не способствовало процессу размышления. Все время до половины восьмого вечера, когда к его дому подъехала машина Мауро, он шатался без дела и толком даже без тела, пытаясь сообразить желейным мозгом хоть что-то. Выпил кофе. Начал лучше соображать, и что-то как-то склеил в кучу. И от того, что не было никакой четкой картины диалога, становилось и страшно, и волнительно, что они вновь окажутся один на один, друг напротив друга. И не сказать, чтобы это волнение было каким- то неприятным. Нет, просто … какого хрена? А будто не понятно, Рик, да? Ну так и зачем ты так нервничаешь? Будто он Елизавета Вторая, а не Вин. Чувак, ты забыл, что он, ко всему прочему, твой друг, а не чужая баба с перекрестка. Так что угомонись. Он тебя не съесть пришел. И импровизацию еще никто не отменял. - Привет. - первое, что сказал Мауро. Рикки успел только увидеть его глаза и то, что он был в черной кожаной куртке, а для большего ему не дали времени. Вин, только переступив порог, без каких лицо объяснений и предупреждений, без промедлений и пауз, абсолютно немо подошел и с ходу притянул Олсона к себе, впившись своими губами в его. Сначала гитарист был, мягко говоря, ошарашен такой внезапностью и чуть-было рефлекторно не отшатнулся, но руки Винченцо уже держали его лицо, не давая самовольно сделать хоть что-нибудь. Это был долгий, перехватывающий воздух и складывающий его в куб поцелуй, от которого чуть ли не закружилась голова. Теплые ладони Мауро на его коже, вновь он так близко, вновь до содрогания нежен. Отстранившись, Вин посмотрел в лицо Олсона, все еще не отпуская его лицо. - Не то, чтобы это изначально входило в мои планы, - сказал он, опережая Рика. - и не то, чтобы я прямо шел сюда, зная, что так сделаю, — нет, я понятия не имел, — но лучше скажу сразу: если ты позвал меня, чтобы послать нахер, то лучшего момента, чем сейчас, уже не будет. Так что я слушаю. Рик улыбнулся. Глаза Винченцо блестели кристальной зеленью с легким голубым в самой глубине этого сложного цвета. Он буквально светился, каждая черта лица переливалась легкой позолотой. - Нет, я тебя не за этим позвал, можешь быть уверен. - ответил он. Мауро сделал жест, чтобы отпустить его, но добавил: - А зачем тогда? - А у тебя других вариантов, я так понимаю, не существует? Что-нибудь менее безнадежное? - от вопроса пессимистического окраса стало смешно. - Есть только более. - Понятно, что про светлую сторону жизни ты забыл. - справедливо заметил Хоррор. - Да после нашего с тобой разговора позавчера вообще сложно хотеть жить. И они все же прошли в гостиную. Солнце все еще то желтело, то зеленело, но было бледным. Бледным, закатным, грозовым. Рассевшись по диагонали друг от друга — Вин в кресле, Олсон на диване, — Рик, посидев пару мгновений, вдруг понял, что опять не знает, с чего начать. Почему эти старты чего-либо всегда такие мутные, непонятные, сложные? - Ну так, я слушаю тебя. - голос Мауро вынул его из собственной головы. - Да, - все же начал он. - Не буду ходить около. Может, я лезу не в свое дело, но ты мне скажи — почему ты уходишь из группы? Винченцо посерьезнел. - Очень хороший вопрос, на который у меня нет ответа, - он сделал паузу, переводя взгляд в потолок. - Мне так же непонятна причина, как и тебе. - Ну так зачем уходить? - Логично. Я просто не знаю, могу ли оставаться в составе. - и барабанщик вернул взор на Рика. - Ты хочешь сказать, что я знаю? - предположил Олсон, пытаясь хоть как-то трактовать слова собеседника. - Да нет, просто я надеялся на это, - Вин улыбнулся. - Может, подскажешь мне что-то, потому что я окончательно запутался в собственных мыслях. Вроде бы повода увольняться нет. Но точно нет? Опять вопрос будто бы Рикки. - Зачем тебе уходить? В чем проблема? - гитарист видел, что Винченцо говорит искренне — он действительно выглядел растерянным. - Я не знаю, не понимаю, могу ли играть с вами. С тобой. - Стой, так в этом проблема? - Хоррор вскинул бровь, почему-то не ожидая услышать такого. Вин кивнул. - Ну да, в этом. Рикки выдохнул, откинувшись спиной назад. Мауро смотрел на него выжидательно. Будто хотел ответа. - Я должен что-то сказать? - немое утверждение со стороны Вина. - Да ты с ума сошел? Я против, чтобы ты уходил из группы, спрашиваешь еще! - Так я… пойду тогда, что ли, раз это все, что ты хотел? - Если тебе нужно куда-то, то я тебя не держу. - Но если нет? - с каждой репликой Мауро становилось все более удивительней. - Оставайся, конечно. Было ровно восемь. Стена былой неловкости медленно осыпалась в пыль, и теперь они играли в приставку, Рик явно проигрывал, а потому психовал. - Почему так, скажи мне? Какого хрена ты вышел вперед, если изначально я был на лидирующих позиция? - он бился над джойстиком, пытаясь открыть какую-то новую, неведомую ему силу, заключенную в бездушном куске техники. - Хах, никто не виноват, что ты такой медленный, - Мауро был полностью поглощен игрой, параллельно смеясь с безрезультатных попыток Рикки хотя бы приблизиться в счете с ним. - Да ладно, дай мне выиграть, ты все равно за оставшееся время ничего не успеешь. Но Хоррор озверело пытался добиться своего. Вся проблема проигрыша гитариста заключалась в том, что он то и дело косился на сидящего рядом гостя. Потому что тот то поправлял волосы, вызывая этим жестом поворот головы в свою сторону, то совершал еще какие-то действия, провоцирующие Рикки, заставляющие меньше следить за игрой. Потому что Олсона подмывало дотронуться к Вину, сделать что угодно, что включает контакт с ним, но он не знал, как это сделать. Не может же он просто взять и сделать что-нибудь. Это будет ужасно странно, неловко и прочее. Они были почти у развязки. На экране уже мелькала мутная полоса, за которой эта часть игры закончится. Стало практически абсолютно темно. Во-первых, в силу того, что стрелка часов перевалила за восемь вечера, а во-вторых, потому, что небо окончательно стало цвета грязного пчелиного воска. Все-таки гроза будет именно сегодня. Поднялся дурной, но наконец-то свободный ветер, без душного контекста, но с облаками пыли и сырым запахом. Молния полоснула по небу. Резкая вспышка, удар до секундного оглушения. Телевизор тухнет. - Сука, серьезно?! - кричит Мауро, бросая джойстик из рук. - Я был прямо у финиша, прямо у финиша, черт возьми! - Карма, Вин, во всем виновата карма, - растянулся Олсон в довольной улыбке. - Это тебе за то, что ты такой эгоистичный мудак. - Кто тебе не давал выиграть? Нет, я еще и мудак! С каких пор? Это ты ворон считал, нечего меня винить. Мауро откинулся на спинку дивана, хлопнув себя по коленям. - Ты-то как раз и виноват. - тихо сказал Ричард, но его предсказуемо услышали. Барабанщик развернул голову в его сторону со взглядом, полным смятения. - Чем это я тебе помешал, скажи мне, пожалуйста? - А тем и помешал! Сидел, как порнушная звезда — то губы закусываешь, то голову откидываешь... Винни пытался скрыть усмешку, которая не поддавалась и все равно проявлялась на его лице. - И ты хочешь сказать, что я этим виноват? - Да, этим! Рик встал с места, подходя к телевизору. Ветер на улице поднялся еще сильнее. Где-то на кухне захлопнулось от сквозняка окно. - Сходи закрой, стекло еще выбьет. - и Мауро подчинился, метнувшись в другую часть дома, пока Олсон пытался понять, выключили ли электричество, выбило ли пробки, или техника просто сгорела. Он пощелкал выключателем. Света не было. “- Ну и хорошо, что только так.” - только успел подумать он, как вдруг послышался отчетливый запах пластика. Пытаясь понять, откуда он исходит, Рик прошел весь периметр комнаты, все опасаясь подходить к приставке. Это было самым дорогим из имеющихся в данном помещении устройств. Но, когда возможные источники этого траурного для техники запаха свелись к одному единственному, Олсон с кислой миной поплелся к той самой вещи, концентрирующей в себе огромный денежный вклад. - Бля-я-ять… - простонал Олсон, понимая, что все же проблема именно в этом. - В чем дело? - издали спросил Мауро, очевидно, будучи еще на кухне. - Да консоль… пизде-е-е-ец… - едва слышно завыл Олсон. - Что ж за блядство такое!... На язык не шло ни одного приличного слова для описания сложившейся ситуации. - Ты что-то про карму говорил, да? - буквально сакраментальный, плавный шепот внезапно возник прямо рядом у уха. От внезапности гитарист дернулся. По телу пробежала дрожь. - Господи, Вин, так и заикой можно стать!... - Рик пытался скрыть то, что сердце его чуть не остановилось. И не от неожиданности, а от близости. Жар от дыхания барабанщика ощущался и воспринимался кожей как что-то экстремально важное, а потому первенствующее в осязании. - Да ладно тебе, не такой уж я и страшный. Олсон поднялся и обернулся. Винченцо каким-то магическим образом бесшумно вернулся обратно из другой части дома и теперь стоял прямо перед Олсоном. Гром вновь ударил, будто лист алюминия упал на шифер, одновременно отбликовав на солнце. - Порно-звезд редко пугаются. - добавил Мауро. Рик хмыкнул. - Я так понимаю, тебе такое сравнение по душе? - Еще бы. Особенно помня о твоем сожалении, что твоя жизнь не порно. - ухмыльнулся Вин. - Какая хорошая память. Дождь начался с мелких, тихих всхлипываний, уверенно идущих к истерии. Темнота становилась призрачно-ультрамариновой, легкой. - Знаешь, кем я сейчас себя чувствую? - сказал Олсон, смотря на Вина, даже частью сознания не желая осознавать масштаба того, насколько ему нравится, что тот сейчас стоит перед ним, в этих шифоновых сумерках. - Семнадцатилетним старшеклассником, у которого просто башню сносит от переизбытка эмоций. - И в чем причина этого? - спросил Мауро, чувствуя, как чужие руки скользят по его талии. - Совсем не очевидно, догадаться самому невозможно. - с улыбкой начал издеваться Рикки, притягивая к себе Винни. Ладони ловили каждое матовое скольжение по одежде на барабанщике, хватались за каждый сантиметр тепла, за восприятие того, что это он, а не какой-нибудь другой человек. И, смешивая тактильность со зрением и слухом, производили целостное восприятие того, что это — Винченцо. Одурманивающий, доводящий до безумия, желанный Винченцо. Здесь. И понимание того, что это не сон, было самым приятным. - Да, не очевидно. - Какое ты эгоистичное и самовлюбленное мудило. - и Хоррор, подавшись вперед, хотел было прикоснуться своими губами к Мауро, но тот увильнул. - Не обзывайся. - тихо сказал он. В его голосе слышался смех, такая же издевка. Теперь Вин сам приблизился к лицу Олсона, но тот все никак не сокращал критически мелкое расстояние между ними, все витая где-то около, тем самым изводя барабанщика. Последний не выдержал. - Да что у тебя за манера — динамить людей? - Мне нравится, как ты в итоге первый не выдерживаешь. - и он наконец впился в губы Вина. И как же это было… непередаваемо, до судороги всех мышц, до боли за грудиной, до помутнения в голове. Стемнело окончательно. Дождь, нет, не дождь, целый ливень, сквозная выбоина в океане параллельной, находящейся над этой, Вселенной разверзлась и просто выливала потоки воды на все, что было вокруг. Они сидели темноте. Свет вскоре после трагедии с консолью выключили по всей улице. Как сказала стеклянным голосом на фоне стеклянного шума стихии диспетчер, у них в районе упал один из столбов, будучи сбитый деревом, так что до следующего дня ждать электричества нет никакого смысла, и они пытаются исправить поломку так быстро, как это возможно. Но была ли это большая беда — не сказать. В этом доме, в доме Олсона, точно нет. Собака, наевшись, улеглась где-то в углу. Сеть отсутствовала по состоянию здоровья, связанному с метеозависимостью, а потому отказывалась передавать радиоволны и, под аккомпанемент истерии дождя, взяла “дей-оф”. Стояла ливневая тишина, немота непогоды. По звуку, по тяжести падения капель можно было буквально определить их диаметр — ноль целых и четыре десятых дюйма. Приятная влажность, которая не липнет к тебе, но которая дает возможность дышать так глубоко, как только можно, не скользила, подобно ужу, а ниспадала вертикально, равномерно. Мауро лежал, опершись головой о быльце, приобнимая одной рукой облокотившегося на него Ричарда. - Как считаешь, это вообще нормально? - внезапно спросил Вин. - Ты о чем? - О том, что сейчас происходит? О том, что мы делаем? Гитарист, долго не думая, сразу ответил, будто уже не раз раздумывал на этот счет. - А есть ли тебе разница, нормально это или нет? - Опять твои экзистенциальные вопросы, где ты их берешь? - выдохнул Винни. - Ну, допустим, нет, но исключительно со стороны… - Со стороны много чего хреново выглядит. Взгляд зрителя врет чаще всего, потому что большинство из них либо невнимательны, либо не понимают, на что смотрят. И осуждать еще любят, не оказавшись в ситуации, которую разносят в пух и прах. - Ты всегда истинами бросаешься, или я просто попал в фазу полнолуния? - рассмеялся Винченцо. - Так разве нет? - Олсон подорвался, переворачиваясь и оказываясь тем самым лицом к лицу с барабанщиком, только смотря на него снизу вверх, находясь где-то в районе середины торса того. - Я безразлично отношусь к тому, как что-то выглядит со стороны. Потому что… ну вот послушай. У меня даже пальцев не хватит, чтобы посчитать, сколько людей сейчас осуждали что тебя, что меня. Но нет в этом никакого… смысла, что-ли. Знаешь почему? Потому что они не могут почувствовать ничего из того, что чувствую я сейчас. Они не слышат твоего тепла, для них твой голос — просто голос, в твоих глазах они не различают этой блядской голубизны, на которой я скоро свихнусь, не воспринимают прикосновения твоих рук так, как их воспринимаю я. У них от всего того, что сейчас между нами, одна только картинка, которая не дает ни черта. Так какой смысл обращать внимание на то, что они думают по тому или иному поводу? Понятно, почему они думают, что это неправильно! Потому что смотрят на это тоже неправильно. Хоррор увидел, как в пелене темноты мелькнула улыбка Вина. Он дотронулся ладонью к щеке гитариста, поглаживая скулу. У Ричарда вновь внутри все начало сводить предвестием мелкой, приятной дрожи от жеста Винни. Рука Мауро спустилась вниз, на шею, продолжая оставлять эти сводящие с ума прикосновения. Сознание Олсона заметно начало путаться, будто ему вкололи анестетик или наркотик. - Какого черта ты так это делаешь? - тихо сказал Рикки. У него в очередной раз все одновременно похолодело и загорелось в верхней части груди. - Как так? - уточнил Винченцо, делая еще раз какое-то неотслеживаемое движение, которое заставило гитариста явственно содрогнуться. - Так… - он начал, но не закончил. Его мысль унеслась куда-то дальше, чем он мог ее поймать, высказать, сложить в набор звуков и букв. Он поднялся, сев прямо против Мауро. Тот тоже привстал. - В чем дело? Но руки Олсона уже поползли вверх по его торсу, медленно исследуя каждый сантиметр, будто разбито-целостная тень от древесной листвы, пропускающая золотые пятна света, мелькающая, не знающая покоя в статике. И чем выше поднимались пальцы, тем ближе был Рик. - Я в который раз оказываюсь в одной и той же ситуации, - сказал Хоррор. - когда не понимаю, как вообще буду жить с этим — с чувством вечного желания быть с тобой, которое сильнее, чем я могу выдержать. Это больше похоже на откровенную зависимость, но знал бы ты, как мне плевать, на что это похоже. Я весь прошлый день, всю позапрошлую ночь, сутками напролет думаю о тебе. Помешательство. И как же мне хочется, чтобы ты был всегда. Всегда так близко, всегда таким открытым, честным в том, что делаешь и говоришь. Рик был у лица Мауро, дыша ему в ключицу, чувствуя, как тело того под его руками начинает пылать. - Это было мучение — видеть тебя каждый день в этой блядской студии, в коридоре отеля, видеть везде, но не иметь никаких возможностей сделать это. Иметь столько пространства друг между другом, когда сейчас раздражает даже миллиметр. Просто не представляю, как я пережил это. И не хочу представлять опять. - и он поцеловал его в губы — протяжно, с наслаждением, властно. Олсон почувствовал, как ладони Вина, в несколько раз теплее обычного, вновь осели на его шее, притягивая к себе. Тыльной стороной кисти Мауро отбросил с лица Рикки волосы, заправляя их ему за ухо. Вновь то же прикосновение, от которого все содрогается. - Как, как ты так можешь?... -прошептал Олсон. Его бесчеловечно скашивало от этого контакта с его кожей. - Как так? - вновь тот же вопрос, оставленный без ответа. - Так… нежно. Винченцо вновь провел рукой вниз по шее Ричарда, чувствуя, как тот, поставив руки по обе стороны от его грудной клетки, всем телом прижимается к нему. Потеря соединения с реальностью. Он целует Хоррора, повторяя это раз за разом все более чувственно, пытаясь вложить в это все то, что просто не может выразить словами, то, что нельзя выразить словами. Холод ливня заполз в приоткрытое в гостиной окно — приятный, расслабленный, влажный. И сама непогода, буйство стихии изолирует, создает впечатление, будто они защищены от любого мирского вмешательства, даже от случайных проявлений существования кого-то еще, кроме их двоих. - Тебя можно вечно целовать, ты знаешь это? - говорит Винни в одну из ничтожных, нежеланных пауз, чтобы выхватить глоток воздуха. - Так целуй, какого черта говоришь? - и Олсон прильнул к нему, углубляя поцелуй. Нутро извивалось, двоилось, разбивалось вдребезги, жажда разрывала на куски. Их языки переплелись. Рикки чувствовал эти горячие скольжения, которые просто лишали тело жизни, выбивали из реального мира. В порыве страсти он положил руку на бедро Мауро. Тот дернулся. Он задыхался от требовательных, ненасытных губ Хоррора. Голова гудела от избытка чувств и безудержного желания, которое смывало любые границы. Хотелось прикасаться к Мауро всюду, завладеть им всем, до последней клетки. Рик съехал рукой ниже, на колено, раздвигая ноги Винченцо и придвигаясь ближе к нему. Он понимал, что скоро ему напрочь сорвет крышу. От этих прикосновений, от томного и жаркого дыхания в шею, от едва уловимых слуху вздохов барабанщика и его судорожных глотков кислорода. Ричард с остервенением, беспредельной, самоотрешенной страстью терзал губы Вина. Как же он хочет его, до боли в висках хочет здесь и сейчас… Ладонь соскользнула на ширинку. Даже через толстую ткань джинс было ощутимо возбуждение Мауро. Но только рука сжала стояк, как Винни резко, словно ужаленный, отстранился. - Нет, я тебя умоляю, не нужно…- но его слова прервал протяжный, оглушающий даже внутренний голос Рикки, стон, вырвавшийся от еще более услаждающего прикосновения гитариста. - Тише… - прошептал тот, легкими движениями поглаживая нежную кожу на шее Мауро. Этим одновременным, двойным нападением он абсолютно лишил его любой возможности сопротивления. Короткий поцелуй. Вновь горячий, шумный вздох, от которого становилось настолько дурно, что незабвенно хорошо. - Если тебя это успокоит, то не один ты боишься. Мы не зайдем слишком далеко, обещаю. Просто доверься мне… Сквозь видимое загустение пространства, сквозь непроходимые дебри собственного мрака похоти и вожделения, Мауро в с трудом вытащил себя по плечи обратно, в этот мир. Он чувствовал, как рука Олсона сжимала его в районе паха, чувствовал его ласковые прикосновения к своей шее, дымный аромат, и просто не знал, сколько еще вынесет это. - Ты уверен, что готов? - спросил он. Страсть перекрывала все, что только можно — даже дыхательные центры сбивало с налаженной работы. Но через эту пелену умудрялся пробиваться страх — Вин боялся того, чтобы для Рикки это не стало чем-то, о чем в будущем он будет жалеть. Мауро не хотел потерять все это исключительно из-за горячности, необдуманности, которую пробуждало желание удовлетворить позывы плоти. - К этому невозможно быть готовым… - выдушил из себя Олсон, отрывисто, блуждающе целуя барабанщика. - Я не готов, ни разу не готов, но я хочу... И последнее слово расплылось чернильными волнами в шуме воды, бешеного потока за окном, растеклось горячим прикосновением губами к шее Винченцо, который отбросил голову назад, пытаясь дышать, просто пытаясь дышать через этот стонущий спазм наслаждения. Рикки провел языком от ключицы до подбородка, местами закусывая, моментами остро целуя такую восприимчивую, чувствительную кожу Мауро, понимая, что тот вовсе теряется в пространстве и времени от этих действий. Каждый крошечный квадрат света, проникающий в эту комнату, мимолетный коллективный блик стены ливня в мутном, умирающем под слоем капель свете луны — дар небесный, чтобы на короткую, живущую секунду увидеть лицо Вина, линию его поднятого подбородка, закрытые глаза, четкие, будто плавная ломаная, черты скул, приоткрытые губы, из которых вырывались глухие, влажные вздохи, неровную линию бронзы, струящейся по волосам. В эту секунду, за которую даже сердце не успевает сократиться, был почерк если не самого Короля Ада, то его демона, который принес этот скудный клочок света, чтобы дать Олсону понять, насколько он теряет голову с Вином, до каких немыслимых пределов собственные разум и тело жаждут его. И разум в первую очередь. Потому что хуже моральной потребности в человеке нет никакой. Она безнадежна, неутолима, быстро уничтожающая тебя до пепельного облака, если вовремя ее не пресечь. Но есть тот ее вид, когда все нутро, вместе с душой, которая по замыслу Всевышнего должна отойти к Нему, ты требуешь человека, не оставляя ничего для Создателя. И избежать, излечить ее нельзя. Даже смертью. Потому что все, что от тебя останется после нее — она. В изгибах ночи руки Олсона соскальзывали вниз по телу Винченцо. Рик опускался вниз, абсолютно здраво осознавая, что не готов к тому, что собирается делать, потому что, как было уже сказано, к этому быть готовым невозможно. Это не работает по принципу фанфиков — первая встреча, пара взглядов, милых словечек, и ты уже готов сделать любую секуальную прихоть человека. Нет, когда знаешь, что будешь делать, когда твой мозг находится в ступоре от того, что позволяет подобные неугодные ему махинации, и ты ломаешь бунт своего страха, подчиняешь его себе, потому что существует нечто посильнее, чем вспышки чрезмерного тщеславия, эгоизма, паники общественного осуждения, истерии при отклонении от собственных шаблонных поведенческих реакций. Четыре буквы — “хочу”. И это была именно та ситуация, когда хочется сделать что-то до той степени, когда не знаешь более ничего. Это именно то, изнутри идущее желание, не навязанное рекламными кампаниями, выдумкой социума, который требует захотеть, не вина перед кем-то и попытка ее искупить, не обязанность, не биологическая потребность, а твое собственное от верхнего края до нижнего, от правого до левого угла, по диагонали и параллели, вдоль и поперек, в любом направлении только твое. Когда ни подсознание, ни что-либо другое не управляет тобой. Только ты, ты, который всегда теряется, запутывается в этих сложных ловушках чего-то, что транслирует тебе все — от восприятия себя до осознания своей жизни. Одно лишь твое желание. Рик опускает на колени на полу, перед краем дивана, между ног Вина. Пальцами чувствуется холодный металл пряжки на ремне джинс Винни. Медленно, растягивая момент власти, усиливая сладость упоения и вожделения Мауро, Ричард расстегивает его, звеня застежкой, и опускает мешающий элемент одежды. Темнота полупрозрачная, холодная. Ее сталкивает в диссонансе жар, идущий от Винченцо. Рик обхватывает рукой член барабанщика, улавливая слухом его надорванный вздох, что это отражается в огражденном ребрами пространстве гулом. Проводит ладонью вниз, распределяя смазку вдоль всей длины. Опять сдавленные вздохи. Еще несколько идентичных действий, все более откровенная реакция. На улице катастрофа миллионов молекул воды. Олсон, едва прикоснувшись к внутренней стороне бедра Вина, чувствует, как тот содрогнулся. - Тише, чего ты такой чувствительный… - шепчет Рик, проводя дорожку поцелуев от середины, поднимаясь вверх. - Рик!... - пропавшим голосом говорит Мауро, ощущая, как губы гитариста обхватывают его член. Вин не знает, куда себя деть. Накрывает оглушающая волна наслаждения. Олсон начинает медленно двигать головой, наращивая темп. Совершенно, беспросветно темно. Воздух кажется куском льда, который начинает трещать от внезапного контакта с кипящим, живым жаром. Чем быстрее Рикки, тем чаще и ярче граничащие со стоном выдохи. Эти бессвязные реплики, брошенные в исступлении, слова, которые так и не успевают заканчиваться, растягиваясь и бросаясь в безвременье в плоскости безвозвратного на гласной, вздохи, глубокие и тяжелые, от которых у самого кружится голова — все это было медом для ушей Хоррора. Он ловил моменты, когда Винченцо был на грани, резко сбрасывая темп, оттягивая разрядку, оставляя Мауро на поедание наслаждению, от которого не собирался, не хотел его спасать. Рик чувствовал влажное, скользкое тепло во рту, слышал Винни, осязал его, упивался им, упивался тем, как он мучается. Когда чужая рука зарылись ему в волосы, пытаясь сделать что-то на свой манер, Олсон властно вырвал ее, схватив уже обе кисти барабанщика по обе стороны от себя, переплетая пальцы, блокируя любые его действия. - Боже, Рик!... - недовольный, мучительный выдох. - Я тебя умоляю… Я с ума… Ради всего святого... Но гитарист был неумолим. Он продолжал делать свое, не внимая ничьим мольбам. Потому что хотел, как хотел довести Вина своими действиями до помутнения рассудка. И вот последнее движение, он понимает, что Мауро на грани, на той грани, которую он добивался. И он ускоряется. Винченцо сильнее сжимает руки Олсона, его дыхание сбивается, учащается до бешеного темпа, стон уже где-то в глубине переходит в задыхающуюся хрипоту. И он кончает. Но Рикки не останавливается, а продолжает, медленно сбавляя обороты, разжимая обездвиженные ладони барабанщика. Глотает сладковатую жидкость, поднимаясь с колен, облизывая губы от остатков спермы. Как же Олсон доволен — Винни, до сих пор сражаясь со сбитым дыханием и запрокинутой головой. Звук теперешней тишины глянцево-пудровый. Рик нагибается к лицу Мауро и прямо в губы шепчет ему: - Ну как? Что скажешь? На что в ответ ему прилетает еще один горячий выдох, а затем, взяв его лицо в руки, Вин притягивает его к себе и целует, долго и чувственно, нежно, как, кажется, умеет только он. - Это было просто… - Мауро не знает, какие слова можно подобрать для описания своих впечатлений. - Таких прилагательных нет. Ты... сладкий? - Это себе спасибо скажи. - улыбается Ричард. И вновь шум ливня. Истошный, надрывный в тишине, пытающийся оградить пространство от временного континуума, от восхода солнца, от любого вмешательства, которое напоминает, что это за планета, какая вселенная, какой истинный оттенок солнечного и лунного света. Пытается спасти, превратить эту ночь в что-то безграничное, бездонное, легкое и свободное. Будто это возможно. Будто конструкцию мира можно взять и поменять. А разве нельзя?