Voices in my head again

На утро ливень не закончился. В гостиную проник уставший, мутно-серебряный свет, сине-стальной в скулах, муссонный в линии носа, с грифельным перламутром и расплавленным, пыльным сапфировым в тенях на покатом, высоком лбу. Сизые жемчужины воды равномерно падали с небес достаточно поэтичной переливающейся завесой. В комнате слегка прохладно, на кобальтового цвета стенах тени — неравное распределение света в силу разной плотности туч. Где-то шесть утра, но он не уверен. Непогода сбила визуальное определение времени. Олсон, как уже бывало, вновь проснулся раньше Винченцо. Потому что хотел опередить звонок Джейми. И осознание наличия этого звонка, наличия Джейми в его жизни было ударом под свободный реберный ряд. Ударом особой опасности, так как осколки в случае перелома именно этих ребер могли принести немереное количество проблем: перфорации органов и прочей неприятной штуки. И Рик лежал и не шевелился, чтобы пинок собственного разума не пришелся именно в такой неудачной конфигурации. Лежал, сжимая руку Мауро в своей; лежал, заключенный в его объятиях, и хотел убить себя за все то, что причиняет Вину, Джейми. За то, что он такой сукин сын. В голове мелькали матерные выражения, буквально площадная лексика самого непечатного, невысказываемого характера. И было ощущение, словно он ждал этого нападения разума, словно это было планомерным, неизбежным. Единственное, что существовало в этом процессе самоуничтожения не с тривиальным душком и вне планов сознания, то, что Рик, помимо выслушивания длинных, унизительных лекций чуть ли не по половому воспитанию и становлению моральных ценностей, которые, — по мнению некоторых в его голове, — напрочь отсутствовали у гитариста, еще задавался вопросом, почему ему так гадко? Да, спорить нет смысла, его поступок не по “библейским законам”, да и ушлепок он высшего сорта, но… погодите, ребята, в чем он виноват? В том, что у него есть чувства к Мауро? В том, что ему хочется быть с ним, пусть даже и в отсутствие “законной” девушки? Удивительный вопрос — его ли эта жизнь? Если да, то почему он ощущает такое угрызение совести, потому что совершает то, что делает его счастливым? Потенциально ничего плохого в его поступка нет. То есть, отчасти нет. С моральной-то стороны есть, и очень много плохого, особенно по отношению к избраннице, но как ему сделать ситуацию менее ущербной? Остаться с ней? Как? Даже допустим (с холодеющим средь горла комом воздуха), что чувства к Вину пройдут, и это все окажется муляжом, каким образом он будет с ней жить после всего, что уже сделал? А Мауро? А с ним как? Что он вообще думает по этому поводу, по поводу их “недодружбы-недоромана”? Что для него это значит? Но, погодите, а если не муляж? Или, может, рассказать ей обо всем, и будь что будет? И не худшим ли для нее окажется данная развязка? Ужасно двояко, непонятно, слишком много напихали условностей, которые противоречат друг другу в той степени, в которой шагу в сторону ступить невозможно. И вот удар в самой заострение под меченоподобным отростком. Вибрация телефона была моментально перехвачена. “- Черт… - думал Олсон. - Отвечать? Как ответить? Блять…” У него не было возможности встать, не разбудив Вина, но и взять трубку тоже не получалось. Он не продумал этот маневр. “- Скажу, что оставил телефон в спальне, а сам заснул в гостиной.” - заранее придумывал он оправдание, чувствуя себя еще более омерзительно. Он мало того, что изменник, так еще и тотальный лжец, боже, Ричард, как ты до этого дошел? Больнее всего ему было даже не за Джейми, которая была в тотальном неведении, а за Вина. Потому что он знал все. И то, что у Рика есть девушка. И то, что это все происходит у нее за спиной. И вообще, какой ужас, господи, как он до сих пор не послал его к черту! - Возьми трубку… - сказал Вин голосом только что проснувшегося человека. Хоррора чуть удар не хватил. От испуга, от ужасного ощущения стыда, неожиданности и… ох, блять, как можно быть таким уебком, Рик?! Мауро разомкнул объятия, давая гитаристу путь. И последний не знал, что сделать — все-таки встать и взять трубку, или же нет? “- Винни, прости меня, что я такая блядь...” - мысленно заскулил Олсон. И вновь это давящее ощущение. - Да давай, бери, потому что потом перезванивать будешь, - подначивал его Вин, легонько пнув в плечо. - Рик! - Да? - гитарист все же взял трубку, одним рывком поднимаясь с дивана и подходя к окну. Опять тот же голос, который он помнит до последней ноты, опять те же слова, которые она говорила каждый день сонным голосом. И выслушивать это все, понимать, что на нее тоже что-то отзывается у него внутри, будучи в одной комнате с Мауро — высшая изощренность моральной пытки авторства, несомненно, испанцев. И вот короткий утренний скорее монолог, нежели диалог, закончился фразой “у меня сегодня первый ивент, буду занята от заката до рассвета и наоборот, так что наберу завтра утром. Люблю тебя, но ты засранец”. Линия оборвалась. И как оборачиваться, как смотреть в глаза Вину было непонятным, невозможным событием. Олсон вспомнил все молитвы, которым когда-то учила его бабушка, но которые были просто пустым звоном, лишь бы заглушить панику, поглощающую воздух из легких, ток на нервных окончания — он может потерять его, потерять сейчас, в этот критический момент. И чем дольше неведение, тем легче. Но он не может не поворачиваться никогда. Просто еще одно мгновение, еще одно несчастное мгновение, когда ничего пока не провалилось в бездну безвозвратности. Шредингер, как ты был хорош со своими котами — того, что не видишь, наполовину живо и наполовину мертво, на одну вторую существует, на одну вторую — нет. Но жаль, что это так индивидуалистически. Рик оборачивается буквально на “раз-два-три”, как при падении в ледяную воду. И… не видит никого? Из груди что-то, имеющее сходство с замороженным яблоком, упало вниз, таща следом морозную полозу, которая ощущалась ожогом. Так быстро? Со скоростью выстрела, с топорными брызгами кадаверной крови? Вот так разрушается жизнь? Вот с таким чувством в человеке ломается все до последнего сустава? Погодите, а рушиться ли жизнь со звуком керамики? Олсон пробрался через гущу собственного морозно-фруктового ощущения к кухне, не зная, что может там увидеть. И увидел он там Мауро, пьющего воду. Какие слова говорят в таких ситуациях? Вин оборачивается, их взгляды встречаются, и Рикки, даже не успевая переварить информацию, пришедшую от зрительного центра, начинает говорить первое, что попадает ему в голову. - Вин, прости меня за… - но его обрывают на полуслове. - Ты о чем? - спрашивает барабанщик, ставя чашку на столешницу и смотря на него с удивлением. - Ты за что извиняешься? И в голове у Хоррора не родилось ничего получше, кроме как попытки найти в закромах своей памяти моменты, где он еще, помимо недавнего звонка девушки, мог накосячить. Неужели есть несколько причин просить прощение? Лоб похолодел. Он не мог вспомнить ничего другого. - За… - как это назвать? За Джейми? За себя? За свою хуёвость? - Если ты о звонке Джейми, то все окей, почему ты должен извиняться за это? - спокойно сказал Винни, улыбнувшись. Рику кажется, или в этой улыбке нет подвоха? Нет, Олсон, ты мало того, что сволочь, так еще и тупой! В этом не может не быть подвоха! Сомнение в искренности слов Мауро отразилось и на лице. - Прекрати делать такую мину, будто я тебе неправдоподобную лапшу на уши вешаю. - возмутился Винченцо, наморщив лоб. - Ты это и делаешь, если на то пошло. - ляпнул Рик, и спохватился — не звучит ли это как оскорбление, потому что тон у сказанного был обвиняющий. - Иногда много думать тебе явно не на пользу. Вин либо был очень убедителен в игре на публику, либо … либо это реально его не задевало, не беспокоило совершенно? Галлюцинация какая-то, а не реальность. - Ты уверен, что… - и вновь Рика оборвали на полуслове. - Да, уверен. Все окей. - вновь эта улыбка. Вин, ты либо восхитительный лжец, либо превосходный лжец. Олсон подошел к нему, боясь, ожидая, что его либо оттолкнут, либо пошлют нахер, либо два в одном, а потому совершая все с крайним промедлением, внимательно следя за каждым содроганием мимических мышц Винченцо. - Ты чего, будто к змее? - Мауро наблюдал за осторожными действиями гитариста, будто смотрел на что-то забавное и непонятное. Первое прикосновение к руке барабанщика. Точно ли реальный, или же он все-таки потерял Вина в тот момент падения неведомого яблока во льду? Тепло. Знакомое тепло. - Что ты хочешь сделать, скажи мне, пожалуйста, потому что выглядит странно. - сказал Винни. - Обнять? - то ли вопрос, то ли утверждение со стороны Олсона. Он и сам не понял. - Ну так обнимай, в чем дело? - удивленная реплика в ответ. Выглядело так, будто то ли Винченцо, то ли Хоррор сошли с ума, но еще не поняли это. Рик положил руки на бедра Мауро, обвивая его талию руками и притягивая к себе. Чужие предплечья дотронулись к обнаженной вырезом футболки коже. - С тобой все нормально, Вин? - Да, конечно. - теплый, тихий голос. Но вдруг незаметная дрожь рук Винни. Или это его собственное тело дрогнуло? Кто? Что? Но понять это не дают. Мауро в то же мгновение делает рывок, желая отстраниться, будто в него плеснули кипяток. “- Ни черта с тобой не нормально.” - констатировал Олсон, не выпуская Вина, не говоря ни слова вслух. Потому что и без того понятно, что главная проблема ситуации — он сам, который ни туда, ни сюда, главный мучитель пьесы. И проще для Ричарда было сделать вид, что он ведется на лживые увещевания. Чтобы дать себе время. Чтобы понять, что он испытывает. В ком нуждается. Чтобы просто суметь придумать хоть какое-нибудь решение. И это было так эгоистично — издеваться над Мауро. Он действительно садист, душегуб? Нет, он сам мученик собственного сознания, которое жонглирует им, как будет угодно. Но до этого звена цепочки дело не дошло. Он прижимал к себе Вина, который, опустив руки, просто стоял и не двигался. - Отпусти меня, я тебя умоляю… - едва слышно сказал он. У барабанщика было ощущение, словно его руками разрывают на части. Он хотел, чтобы Олсон никогда не отпускал его, но истошная боль от его объятий была хуже, во множество раз хуже. Гораздо легче обнимать мертвеца, понимая, что он канет в ничью бездну. И ты можешь продержать труп в руках хоть целую вечность, до своей собственной кончины. Другое дело, когда это касается живого человека. И чем быстрее ты разорвешь чужие, теплые руки на себе, тем легче будет без этих рук потом. Потому что без них придется быть. Как не выдать себя? Как не выдать себя еще больше? Что делать, Вин, что делать? - Не могу, - ответил Рик. - Просто не могу. - Можешь. Собственными руками Мауро отстраняет его от себя. Тепло расслаивается, будто кожу сдирают заживо. Что делать? Бежать. Бежать от боли до тех пор, пока она не прекратится; от Рикки, пока все слишком далеко не зашло; от собственных чувств, пока они не стали сильнее. Бежать от правды, которая совсем скоро будет перед глазами. И нужно, чтобы эту правду осталось только перевязать траурной лентой, не более. Чтобы не было возможности что-то спасти, разрушить только свою жизнь и ничью другую. - Мне нужно в студию, потом будет скандал с Крисом, если я опоздаю. - выпалил Мауро. Все было похоже на трагедию. Он опять преувеличивает, он знает, но почему так мучительно не может ничего сделать с этим? - Не делай этого. - Рикки смотрит на него. И выдержать это — на грани фатальности. - Мне нужно ехать. И как-то все быстро, в сумерках, в мутных, темных разводах собственного сознания, в белесой пене легочной крови, в холодном сколе пространства, с тяжелым дождевым запахом, с напряженной дрожью не дрожащих рук Винченцо собрался и вылетел из дома, не забыв выполнить скомканный сценарий, даже сумев улыбнуться раньше, чем в глазах смогло мелькнуть лезвие ножа, которым он сам себя резал изнутри. Набор мелких капель, словно нескончаемая очередь пуль, которые даже не поражают, а просто разбиваются о свою жертву. Он не оборачивался, просто сел в машину и уехал. Сначала домой, потом в студию. Помято, изуродовано гладкое металлическое утро. Что же он сделал? Все вновь возвращается к той самой ночи у Морроу. Зачем он это сделал? Ответ уже есть. Потому что хотел. И своим желанием создал столько проблем. Не думал, не хотел, чтобы так вышло, но так вышло. Как теперь быть? Разорвать цепочку событий прямо сейчас? Но он может ранить Рикки. А сейчас, разве, не ранил? Своим уходом? Ранил, потому что сам кровоточил. Нет, Вин все-таки сам виноват. Виноват? В любом случае, нужно сейчас же завершить это. Как? Просто прекратить общение? Да. Уйти из группы. Он все еще может это сделать. Но как он будет без него? Как Рику будет без него? Лучше, чем с ним. Кто из этой ситуации эгоистичней? Он, Винченцо, или Рик? Мауро. Однозначно он во много раз более эгоистичен. Ему наплевать на то, что Рик, может, тоже будет страдать от его поступка, потому что своя собственная рана болит. Рука. Нужно выпить противовоспалительное, он пропустил уже два дня из курса. И опять концентрация на своей боли. Но не на его. Что делать? Он не будет его принуждать заставлять бросать ее, он не изверг. Но с собой что делать? Жить дальше, делать вид, будто ничего не произошло? Сложно, практически невозможно делать вид, что все хорошо. Он не выдерживает этого. Пытаться прекратить общение? Еще хуже, чем предыдущий вариант. Его уже сейчас начинает ломать от того, что происходит. Вин, остынь, успокойся, подумай объективно, ты сейчас в непонятном припадке. Да не гони, разобьешься к чертовой матери, останови машину, идиот! Мауро резко тормозит, сворачивая на обочину. - Сука!… - шипит он. Сделал глупость. Просто уехал, улизнул, будто от этого что-то поменяется. Горячность и самолюбие, инстинкт власти, который он не может реализовать, эгоизм — все это вышло сейчас боком. Вот каков результат, когда на миг считаешь себя эпицентром всей драмы на этой планете, когда локализируешься и закрываешься своими мытарствами. Когда забываешь, что другие — тоже люди, а не актеры кино и театра. Но что делать? Что теперь делать? Блокировать его номер? Опять не подпускать к себе? И кому от этого хуже? А если говорить, то что он ему скажет? Что ему хреново от того, что у Рикки есть девушка? Вот, блять, новость, а он-то до того, как зажать его у Джастина дома, не знал о ее существовании! Требовать бросить ее? Нет, Вин, ты и сам понимаешь, что это совершенно херовая идея. Сломать себя? Да, сломать себя. Да-да-да, Винченцо Мауро, тебе нужно сломать себя. Но только ради чего? Ради притворства? Невероятно сложно. Просто невероятно. Дождь остервенело падает на стекло, мимо проносятся машины. Безысходность. Из этого нельзя выйти без крови, без жертв. Не получится. Всегда и везде приходится страдать. От чего угодно, но приходится. И безысходность данного плана пустая, как теннисный шарик. И этот шарик в кубе, заполненном безысходностью высшей организации. А куб с мире, полном безысходности, наделенной разумом и критическим мышлением, со способностью к двадцати семи эмоциональным состояния. В мире, которым правит наивысшая, пустая, как теннисный шарик, материя. И круг опустошения замыкается. Вернуться обратно? Нет. Нет и еще раз нет. Он поедет домой, потом в студию, сделает вид, что все хорошо. Нужно просто пережить этот день. Оставить позади эту горячность, истерику. Когда-нибудь станет понятней. Когда-нибудь. В те же сутки от Олсона не было и единого звонка. Непонятно, становилось от этого лучше или хуже. Было просто стабильно плохо. Эта пустота, не имея в себе ничего, болела, заставляла мучиться, извиваться в приступе, который говорил лишь о том, что нечто в Винни имело определенное понятие — мы катимся к чему-то безвозвратно катастрофическому, и нужно сделать что-нибудь, уведомить физическую составляющую человека, что, на минуточку, у нас тут “алярм”, а не шутки. Но ничто не слушалось. Разум насмехался, гордость начинала бить в затылок, потому что душевный удар от произошедшего саднил, а это уже было унижением; подсознание пыталось принудить тело оповестить о возможной скорой трагедии, эгоизм перебивал этот сигнал вечными скачками с одного места на другое, постоянно меняя выбор и решение, и в итоге мозг одинаково отбрасывал дошедший искаженный сигнал к черту, не глядя. А сам Мауро был где-то внутри, далеко от этой суматохи, от вечных споров, от смеха. Был где-то так далеко, что живой Вин сам себя не видел, не слышал, даже сомневался, жив ли он сам. Потому что для него уже все заканчивалось. Ну, или было близко к тому. И он готовился. Готовился, как мог. Просто ждал, даже не пытаясь увернуться ни от прилетавших самому себе ударов, ни от возможных чужих. Ждал, не рассуждая, не вникая в суть. Он устал. Устал, как черт, собирающий грешников по земле. Не хотел ничего понимать. Просто бы умереть на несколько дней, вобраться в новое тело, в новую личность, в новое сознание с новой памятью. И начать жить заново. Он не знает, что делать с собой, что делать с Олсоном, что делать с реальностью. И просто подчинялся законам природы. Апатия бесконтрольности надо всем метафизическим, что живет в тебе, лишает личности. Первый день — тишина. Сменилось ли солнце с луной? Прошли ли часы свой ход дважды по двенадцать? Непонятно. Лег спать, проснулся непонятно когда. Что делал? Без понятия. Жил ли, дышал ли? Какая к черту разница? Второй день — тишина с солнечным проблеском, которое захлебнулось в тучах. Луны не было, солнца тоже. Хоть что-нибудь осталось, или только бетонный настил небес? Райан что-то пытался дознаться, но, кажется, безрезультатно? Точно безрезультатно. Он не знает, что сказать себе самому, о чем же ему можно поведать? Третий день — тошнота, тошнота от мыслей, которыми ты не управляешь. Плохо. Будто укачивает от кислорода. Бетон облили водой. Вновь лужи. Сегодня нужно проводить стрим. Рука, кажется, прошла, или все настолько на одну масть? Набор песен — какой попало. Как можно меньше внимания на комментарии, как можно больше играть, чтобы не выдать, что отсутствуешь. И опять в дом, в котором не знаешь, есть ли что-нибудь, кроме тени от себя. Четвертый день — напоминание календаря. Через неделю у Джейми День рождения. Придумать, по какой причине не прийти, потому что прийти не получится. Ни физически, ни морально. Но прийти нужно, потому что она тоже твой друг. Потому что он не поверит никаким отговоркам, она приедет к нему, и что он ей скажет? Как оправдает себя, свое неналичие в теле, в каждой комнате, в собственной жизни, в жизнях чужих? Ничего он ей не скажет. Время, когда нужно себя ломать, становится четким — предпоследняя суббота июля. Как к этому готовятся люди? Что для этого нужно? Найти себя. Найти себя до субботы, чтобы было что разрушить, кого подчинить. Но где найти, где найти этого немого созерцателя всего ужаса внутри? Где он, бессловесный, с голубыми полумесяцами под глазами, с чернеющими угольной усталостью зрачками? Где искать себя? Небо становится менее призрачным и тяжелым? Нет, просто туман. Пятый день. Судорога. Невыносимая судорога, которая добирается до головного мозга, стучится острым ногтем по коре, созданной нейронами, пока просит войти внутрь, по доброму. Но сил открыть нет. Пусть делает что угодно. Усталость и пустота перманентны. Меняется, нечто несомненно меняется, происходит необратимый процесс. Что с тобой происходит? Тебе нужно отходить. Времени все меньше. Шестой день. Понедельник? Какая к черту разница. Опять в студию. Опять стрим. Травма перешла выше по позвоночному столбу — голова болит. Механическая память спасает от любых вопросов. Главное делать то, что помнят руки. Делать так, как помнят. Вдумываться в игру некому. Нужно отходить. Возвращать себя. Баталии не прекращаются, но становятся тише. Все понимают, что забыли об одном и теперь ищут этого отсутствующего, чтобы и его разодрать. Седьмой день. Сложно жить с собой. Сложно выжить. Виноват только ты, Мауро, один лишь ты, дорогой Винченцо, но какой из тебя? И кто есть ты? И чего ты хочешь ото всех себя? Чего ты хочешь, Винченцо? Приковали, начали пытать. Судорога нависает преднамеренным грабежом реальности. Ты можешь выпасть из жизни на несколько дней, но станет хуже морально. Апатия уйдет, но ты будешь мучиться. Согласишься? Согласится. Восьмой день. Тебя нашли. Вин, куда ты пропал? Ты себя искал, знаешь? Нет, не знает. Удар плетью по задней части шеи. Что делать? Что делать с этим всем? Ты сам виноват, сам виноват во всем. Выбирайся и продолжай жить. Потому что нужно, Винченцо, потому что придется. Без части себя, но придется. Ты никуда не денешься. Хотел конца? Так вот каков конец, ты должен был бы знать. Утрируешь. Запутался. Запутался, но нужно распутываться. Еще не поздно. Ты близок к катастрофе, но еще есть время, ей-богу, одумайся, сделай что-нибудь! Ничего он не сделает. Потому что непонятно. Слишком много всего. Как никого не ранить? Ранить себя. Все еще ни одного звонка от него. Тебя ранят за тебя. А чего ты хотел? Не было никакой гарантии, это ты ее выдумал и расшибся о собственные убеждения. Прекрати утрировать, драматизировать. Тебе нужна трагедия? Всем нужна трагедия. Хочешь к нему? Или хочешь все закончить? Так реши для себя, черт возьми! Девятый день. Чего ты хочешь? Ты здесь, ты живой. За тебя решили, но ты все еще можешь все поменять. Нет законов. Сделай что-нибудь. Сделай немедленно! Студия. Опять тошно. Здравость возвращается. Чего ты хочешь? Его. Так иди. Мауро выходит из машины. Он вернулся домой после очередного стрима, внепланового. Потому что потерялся в днях недели. Послезавтра нужно будет идти к Джейми. Он уже получил от нее сообщение, он уже потерял надежду спастись от этого дня, а потому просто подчинился. Понимает ли Вин реальность? Да. Четче, чем когда-либо. Похоже ли происходившее на путь к катарсису? Да, но очень сомнительному катарсису. В непривычном своем смысле. Он условно “очистился душой”, будто беспробудно спал несколько дней, но только ему стоило открыть глаза, упала огромная гора вопросов. Как выбраться из данной ситуации? Почему наступило такое молчание? Теперешнее время кажется настолько непонятным, будто ты вовсе не в нем находишься, а смотришь в слепое будущее. Каждая новая секунда непредсказуема. Потому что не понимаешь ничего. Он смирился с тем, что его вновь, как абсолютно ни на каких ошибка не учащегося человека, тянет обратно к Олсону. Смириться не значит утопить это желание в бездне забвения. Нельзя просто так взять и заставить каждую систему, все физические и метафизические параметры просто заткнуться, мол, ребята, очень хорошо, что вы такие активные, но это безнадежно от начала и до конца, так что, ради всего святого и грешного, прекратите делать мне хуже. Нет, такой цели быть не могло и не может. Можно лишь все замкнуть в себе, не выпускать (что, собственно, и было совершено). Есть вариант поставить другую цель — не сделать какую-нибудь дурость в субботу. Потому что послезавтра он будет там. С Рикки, на одной ограниченной площади. А можно еще поставить одну крошечную цель, которую осуществить реально прямо здесь и сейчас — … цель отменяется, погодите… - И вам добрый вечер, какими судьбами? - ухмыльнулся Мауро, глядя на сидящего у него на пороге Ричарда. Барабанщик рылся в карманах, вспоминая, куда мог бы мог положить ключи от дома. Не показывать, что что-то травит. Потому что бессмысленно. Давит в груди. Холодно. Будет дождь. Опять. - Так по какому поводу визит? Олсон не отвечал, он просто стоял и смотрел на эти безрезультатные метания из кармана в карман. Лицо серьезное. В которое невозможно смотреть. Белесое в центре, сереющее по контуру; цианозные лучеподобные выбоины на радужках от зрачка к окантовке — голубой стал мутным. Старается глядеть в пол или в среднюю половину пространства. Будто смотрит не на окружающую среду, а куда-то внутрь себя, или внутрь ситуации, или… куда угодно. Но молчит. Ждет. Ему есть что сказать. Это видно. Но что? - Прошу. - Вин делает приглашающий жест. Двери закрываются будто в камеру с электрическим стулом. Черный силуэт Олсона, на голове которого накинут капюшон, скользит по прихожей прямо, но останавливается на середине чернеющего синей сталью пространства. Кофта… та же самая кофта. И ты тот же, Рикки, все тот же… Мауро стоит у двери, не решаясь подойти, понимая, что если сделает это, то перестанет иметь возможность контролировать ситуацию, себя, свою правду. Пока этот саркастичный тон — единственное спасение сейчас. Единственное спасение в целом. И сказать нечего. Он опирается спиной о входную дверь. Смотрит в спину гитаристу, будто оруженосец на будущего расстрелянного. И атмосфера та же. - Так в чем дело? Чем обязан? - слова сами выскальзывают. Острые, колкие в звучании. Вин, заткнись, ради бога, ведь это ты виноват в том, что сейчас происходит. Ты, один только ты. Человек перед тобой — твоя жертва, не ты его. Понимаешь? Нет, не понимает. Его захлестывает то, что он приехал только сейчас, что не приехал в первый же день, когда ему было чертовски плохо, когда он практически уничтожил себя, когда он не помнил ни как вставал, ни как ложился, когда ему тошно, тошно, тошно от всего происходящего, а тот даже не удостоился позвонить. Но хрен бы с ним, со всеми обвинениями. Все равно бы он не взял трубку, все равно бы проигнорировал, приедь Хоррор несколькими днями назад, не пустил бы его за дверь, даже не открыл бы ее. У Винченцо просто начался припадок ненависти к тому, что он нуждается в Рикки, что он так хотел и хочет его видеть, что готов пойти на любые безумства и глупости, лишь бы быть с ним. И эти чувства были унизительны. Унизительны, потому что в них не было фальши, потому что становишься уязвимым, когда хочешь чего-то искренне. И этим могут воспользоваться. Вот они-то, эти ощущения и изменились безвозвратно — стали невыносимо честным и сильным. - Я видел, что ты врал мне тогда. Я знал, что ничего не нормально. - наконец сказал Рик. И его голос полз в ушах Мауро, как распадается на волокна атлас. Он то ли оглох от собственных эмоций, то ли пытался оглохнуть, чтобы спастись. - И что с того? Это повод приезжать на другой конец города ко мне? - Да, это повод. - Тогда ты выполнил свою миссию. Так будь свободен. - и Винни понимал, насколько ему самому омертвело говорить это. Свободен? А ты сам как будешь жить с этой свободой? Отвратительное чувство покатилось по горлу вниз, к легким — самовозникающая спичка, обжигающая своим огнем дыхательные пути. - Не могу. - Можешь. Похоже на дежавю. Такое ведь было. Будто в фильме, которым руководил очень ленивый режиссер — составил всю красную линию сюжета из двух глаголов, не утруждая себя скрытыми метафорами. Вновь трагедия, забавная трагедия… Но это жизнь, в которой не экранные сцены, где нет скрипта реплик, где страдаешь на самом деле, а не созерцая экран. А это совершенно другое, мы стали забывать об этом. - Нет, Вин, не могу. - сказал Олсон с нажимом, с некой нотой агрессии, злости. Он развернулся, стоя теперь лицом к Винченцо, смотря на него таким же измученным, как и него самого, взглядом человека, который то ли падал в пропасть и устал от ощущения смерти, то ли дрался вверх из этой пропасти. - Выгонишь — ради бога. Я вернусь. Пошлешь меня к черту — я и из ада найду дорогу сюда. И буду унижаться. Мало того, что эгоистичный, так еще и без гордости, но мне глубоко похер. Потому что я не могу без тебя. - Можешь. - со скрипом, с хрипом, с глухой судорогой мышц гортани, но внешне со спокойным выражением сказал Вин. Усугубляем драму? Зачем? Потому что это реальность. Реальность, которую легко сломать такими сюжетными линиями. В которой легко могут сломать тебя, если ты не сделаешь этого с собой раньше. И от этой вечной опасности жизнь имеет хоть какую-то ценность. Понимаешь, что живешь. Рик приближался к нему, шаг за шагом, быстро и уверенно. Его бледное лицо мелькало в тусклом серебре, в грифельной матовости коридора, в узких склейках влаги в воздухе. Опять какой-то фильм, киношная сцена. Будто все — это чей-то проект в графическом редакторе. - Хватит, пожалуйста, прекрати говорить это… - говорил он, подходя все ближе. - Не обманывай себя. В шаге Олсон остановился. Мауро все еще опирался о дверь спиной, смотря на это все. Наблюдая на черные волосы, вытягивающие и без того фарфоровый овал Хоррора. Хрусталь его глаз метнулся бликом от бетонного солнца. - Вин, а ты сам можешь? - вопрос, который не могли и не хотели слышать. Винни на долю секунды поднимает глаза в потолок, чтобы убедиться, что Бога все еще нет, что Бог никогда не поможет, что Его не было и не будет рядом. Ты один в этом мире одиночек. Ты уже не выживешь, Винченцо. Слишком поздно, ты опоздал... - Не хочу. - Оттолкнешь? - Нет. Шага между ними не стало. Пробираясь по рукам, вверх по закрытым одеждой предплечьям, ладони на шею, за шею, вокруг шеи. Вин чувствует щекой скулу Олсона. От него пахнет так же — сигареты и душный, пряный, терпкий матовый аромат, мутно-голубой, как если бы курить пришлось на остановке в центре пустого, мертвого города средь зимней ночи. Вновь то разорванное им ранее тепло срастается, как глубокая рана. Вин чувствует грудную клетку Хоррора, прикосновение его тощих пальцев у себя на спине, зарывается лицом в черные, как смола, волосы и весь чуть ли не содрогается от того, насколько это все кажется нереальным, снятым на матрицу объектива. Но оно от первого и до последнего элемента живое. И Ричард тоже — живой. И плотность его объятий тоже живая, и сердцебиение не мертвое, не картонное. И эта тяжесть от рук Олсона, от дыхания в плечо, и то, как он сильно сжимает его, как пытается притянуть максимально, до слома системы атомов близко к себе. - Какой бы спектакль из этого получился бы… - вслух замечает Винченцо. Собственное дыхание отражается от шеи Рикки. - Только не говори мне, что ты все это устроил специально. - со смехом в голосе говорит Хоррор. - Я не настолько ебанутый, как тебе кажется. Пауза. - Давай, хватит с этими “розовыми соплями” и “телячьими нежностями”. - сказал Мауро, понимая, что выглядит крайне уязвимо, да и как-то эти все ласковости и романтичность ему теперь противоречат, делают его неловким во всем. С добрым утром, как говорится. - Сказал самый нежный за всю мою жизнь человек. - на что Рику прилетел слабый, шуточный удар коленом. - Что с тобой? За что?! - воскликнул он, засмеявшись, но не отпуская Винченцо. - Звучит как оскорбление. - барабанщику тоже казалась забавной эта ситуация. Особенно с учетом предыдущей драматичности сцен и слов. - И кто доктор, что тебе оно так звучит? - Хватит, говорю. Мы мыльную оперу разводим. - не унимался Вин. - Уже не разводим, это во-первых, а во-вторых, завали ебало, пожалуйста, и потерпи, потому что мне эти “телячьи нежности” нравятся. Буквально пару минут, окей? На что в ответ была тишина — в данном случае, знак согласия. Барабанщик, спустя несколько секунд, заерзался, будто всем телом показывая, что ждет окончания мучительной процедуры. Олсон только съехал руками на поясницу, чтобы как-то успокоить Мауро, физически заблокировать его трясучку нетерпения. - Ты три минуты постоять не можешь? - Да, не могу. - И ты хочешь сказать, тебе не нравится, что я тебя обнимаю. - Да, не нравится. - Винченцо, скорее всего, врал. Потому что, понимаете ли, ему нравилось, что Рик заключает его в объятиях, что сейчас, что всегда, но именно вот так, при свете дня, грубо говоря, он отныне чувствовал себя очень колодоподобным, несуразным в этих нежностях. Диссонанс. - Так мне отпустить тебя? - продолжал Олсон. - Да, - а затем через короткий промежуток, когда на месте былого тепла чужих ладоней остался будто бы лед от прохладного воздуха в доме, Вин добавил: - Ты сейчас уходишь? - Если хочешь — уйду. А хочешь — останусь. - Ты чем питаешься? - удивленно спросил Рикки, смотря в холодильник Мауро. Там валялось дай бог три апельсина, пачка сливок и половина заплесневелой буханки хлеба. - Водой и святым духом, - Винни сталкивал в пропасть раковины всю грязную посуду, которая накопилась за непонятно какое количество дней. - Ты сюда пожрать пришел? - Это исключительно научный интерес… Но нам все-таки нужно будет поговорить. Барабанщик поморщился — то ли от звона керамики о вилку, то ли от сказанного Риком. - Давай не сегодня. Я тебя прошу. Любой другой день. Но не сегодня. - Вау… Честно говоря, чего только ожидал, но не такого ответа. - удивленно сказал Олсон. - Звучит туповато — сам начал эту всю трагедию, и теперь отказываюсь говорить о причине, по которой это все, так сказать… - начал Мауро. - Реально, похоже, будто у меня какое-то ПМС в клишированном его проявлении, но давай просто нормально поживем. Я так заебался от этих мыслей, настолько заебаться нужно еще уметь. Так что дай мне просто несколько дней спокойного, безоблачного существования. А потом хоть на Голгофу тащи. Барабанщик развернулся лицом к гостю. Тот стоял, опираясь об обеденный стол, стоял с задумчивым лицом. - Чего с такой кислой миной? - спросил Вин. Это было странно. “Икс” и “игрек” цепочки событий и вида Ричарда не сходились во что-то адекватное. - Мне было реально плохо без тебя. Вот не так, что “ну, как бы ок, но с другой стороны, моментиками, знаешь ли, хуйня”, - от этой артистичной характеристики барабанщик рассмеялся. - Мне было действительно и без шуток плохо. Очень… Не морщся, будто я тебе будто я тебе мешок лягушек принес! - А как я должен реагировать? Меня на уроках полового воспитания не учили, как реагировать на такое. - развел Вин руками. - Тебе скоро тридцатка, а ты все еще нихера не знаешь. И в конце-концов, это тебя прямо, а не косвенно касается, так что ты должен знать, тебе так не кажется? - возмутился Олсон. Каждому станет обидно от такой реакции на откровения, которые первому встречному не рассказываешь. И Винченцо хватило ума понять это. - Ладно, извини, я по-мудацки себя повел, согласен, - он подошел к смотрящему в пол Рикки и положил свои руки ему на плечи. - В таком случае, мы в одной лодке. И голубые глаза поднялись на него. - Ты сейчас надо мной в который раз стебешься, или серьезно? - Я в последнее время в шутку редко что-то делаю. - уже без смеха ответил Вин. - Мне тоже пришлось несладко. Слушай, а у тебя засос-то прошел? Мауро стянул с Рики капюшон, отбрасывая волосы и нагибаясь к шее. - Я о нем забыл, честно говоря. - Ни следа. -констатировал барабанщик. - Жаль… - протянул Хоррор, поймав взгляд недоумения. - Чего ты так на меня смотришь? Да, мне жаль, потому что, во-первых, ты, очевидно, старался его делать, уже приятно, а во-вторых, это напоминание о том, что все то не было моей выдумкой. Потому что иногда кажется, будто мне просто приснилось. Ощущение реальности где-то очень смутно мелькает. - Знаешь, меня дважды просить не нужно… - заметил Винченцо. - На здоровье. - Очень по-подростковому максималистично. - с насмешкой сказал Мауро. - Тебе хоть что-то бывает по-вкусу, потому что нудишь, как бабка! И то тебе не так, и это, ты определись... - Стой, стой, все мне нравится, никто не говорил обратного, - Вин остановил поток слов. - Мне все более чем нравится… - Мы съехали с темы. - перебил Олсон. - Тебе реально хочется послушать о моих страданиях семнадцатилетней девочки? - кисловато спросил барабанщик, но, получив говорящий вместо сотни слов взгляд, продолжил. - Короче в двух словах… Двух не хватит… - он бессознательно начал кусать губы, смотря куда-то в сторону угла, где стоял холодильник, будто ища там свои внезапно потерявшиеся реплики. Вин завис где-то между “тут” и “там”, соображая, как бы менее “сопливо”, как он выражался, изложить собственные переживания. Руки жили своей жизнью, то сжимая, то отпуская плечи Ричарда, то стучали по них пальцами. И Рик наблюдал за этим всем снизу вверх. - Извини, что отрываю от размышлений, но ты мог бы не кусать губы? - М? - вопросительно промычал Мауро, поворачиваясь обратно к гитаристу. Взгляд только сейчас обретает плотность с названием “Я в этой Вселенной”. - Говорю, губы не кусай. - повторил Хоррор, упуская вежливости. - С чего бы это? Странная просьба. - Потому что у меня уже рефлекс, походу, на это. Я тебя сразу к стенке прижать хочу. - сказал он с ухмылкой, обвивая руками бедра Винни. - Да ладно! Я делаю это абсолютно не сексуально, так что хватит комедию ломать, - хмыкнул тот в ответ. А потом опять взгляд, обличающий то, что словами выразить либо не хотели, либо не смогли. - Да ты издеваешься! - Нет, не издеваюсь… - Рик понижал тембр голоса, неотрывно глядя Вину прямо в глаза. Его руки все плотнее смыкались вокруг барабанщика. - Либо мы сейчас на той стадии, когда я хочу тебя каждое мгновение вне зависимости от того, что ты делаешь, либо так будет всегда. - Эй, нет, на кухне ты меня трахать не будешь, ты тут извини, не сегодня. - с улыбкой ответил Вин. - Значит, не сегодня, но тем не менее… - руки Олсона поднялись выше, сзади заползая под футболку. - У тебя руки холодные. - дернулся Мауро. - Как будто тебя это реально ебет, - заметил Рик. - Очень театрально. - У нас все очень театрально. И ты проницательный, как оказывается. Но… - Винченцо наклонился к лицу гитариста. Его волосы скользнули по щекам Хоррора, плавными, свободными волнами вниз по шее ровно до той поры, пока Винни приближался. - Не ломай пока мою детскую психику, договорились? Ричард видел, как тот улыбается, и видел, как смотрел на него. Все это в совокупности давало вполне понятную картину. Рикки ухмыльнулся. - Да ты же опять врешь мне. - его ладони остановились по бокам у самой линии прилегания пояса джинс. Он чувствовал горячую обнаженную кожу торса Мауро и понимал, что, как абсолютный старшеклассник, заводится буквально с ничего. Ну, как с ничего… - Ах ты сукин сын… - барабанщик выдохнул слова прямо в губы. Руки Вина с плеч начали медленно перемещаться на шею Олсона. - И как жить с тобой, раз врать не получится? Винченцо только прикоснулся к губам гитариста своими, как язык последнего каким-то неотслеживаемым образом оказался у Мауро во рту. Рик резко поднялся с места, — и это было предельно неожиданным, — вцепился в нагое тело под футболкой и с напором, который невозможно было преодолеть, загнал Винни в сходящиеся под тупой ста двадцати градусный угол столешницы, прижав собой. Жест очень непредсказуемый, вспыльчивый, будто они вдвоем просто сорвались непонятно по какой причине. Барабанщик в первые мгновения был просто парализован, но когда чужие холодные ладони начали скользить по его телу, и он понял, что начинает мало того, что поддаваться этой атаке, чуть ли богу душу не отдавая от всей комбинации действий, которые совершал Рик, но понемногу распознавать неясную панику. Слышался ее кровянисто-холодный привкус на корне языка. Каждую мышцу тянуло, Вин понимал, что возбуждается буквально по щелчку пальцев, и ему было страшно от этого. Поцелуи, влажные, властные, с сигаретным послевкусием; дыхание Олсона сталкивалось на полпути с его собственным. Это было, несомненно, неслабыми факторами, но этот испуг непонятно от чего дерся по горлу вверх, будто хомячьими лапками обладая. Было одновременно щекотно, но слизистая горела, как в кипятке. Он с трудом сумел оторваться от Ричарда, отстраняя его за плечи. - Стой-стой! - задыхаясь, воскликнул Вин. Они встретились взглядами. Глаза Хоррора блестели, грудная клетка часто вздымалась. - Воу, нихрена себе, Рик! Во-первых, про детскую психику, походу, правда. Знаешь ли, не каждый день ты собираешься заниматься сексом с другом, я к этому оказался не готов. - Объективно, но… - зрачки Рикки начали бегать сначала по лицу Мауро, а потом опустились на его шею. И Вин заметил это. - Нет... Нет, Рик, ты не сделаешь, - опять острый блик в глазах Олсона. - Ты же понимаешь, что если сделаешь это, то я сто процентов уже не откажу, это раз, а два — я посчитаю это за изнасилование. - Да ла-а-а-адно!... - разочарованно протянул гитарист, запрокинув голову. - Нет, ты сейчас серьезно? Мауро согласно покачал головой. - У тебя все страдание Вселенной в выражении лица отобразилось. - заметил он со смехом, хотя было не слишком смешно. Потому что он ужасно хотел Рика. Хотел, но боялся до красных спинок чертей перед глазами. И такое было, богом клянусь, впервые в его жизни. Мало того, по натуре своей Вин был доминантом, да еще и каким! Изобретательным и обольстительным доминантом, который если уж хочет, то внушит кому угодно взаимное желание. Так еще и авантюристическая жилка, заранее говорящая “да” практически на любое безумство, была приложением к Винченцо. Но сейчас другая ситуация. Очередное доказательство того, что знаешь ты себя ровно в той степени, в которой ученые изучили океанские глубины. - Спасибо, что не всей галактики. - хмыкнул Олсон. - Скажи мне, пожалуйста, шибко любящий нежности, ты же ни разу не романтично все сейчас делал. - Мауро был действительно глубоко поражен такой сильной страсти, с которой Рикки ринулся на него. - Не делай поспешных выводов, - заметил тот в ответ. - Ладно… Он отпустил барабанщика и отошел походкой, похожей по траектории движений на сотрясание вчерашних макарон. - Ты хочешь сказать, что тебе только трахнуть меня нужно было? Окей, я что-то себя как баба веду. Ай, блять, похуй!... Ты только ради этого, что ли?! Создавалось впечатление чего-то нехорошего. Рик поднял удивленный взор из-под лба. - Погоди, это сейчас серьезный вопрос? - он даже сначала не поверил в то, что это не нечто шуточное и риторическое. - Нет, блять, я клоун тут! - развел руками Мауро. - Нет, конечно, не ради этого, Вин, что с тобой? Да боже, естественно не ради этого! Изумление неизгладимо вписалось в ноты голоса гитариста. Вин закрыл глаза и будто механически хотел принудить собраться мыслям в переносице. Тяжелый выдох. - Реально, как девушка себя веду. Кошмар… Просто забыли, все. - Мауро махнул рукой. И Рик четко понимал, в чем проблема. Он подошел опять, стал прямо напротив барабанщика. - Да забудь ты уже эти “как девушка” и т.д., - сказал Рик. - если реально что-то не так, лучше говори сразу, потому что со взаимным молчанием у нас плохо получается. И нет, я сюда приехал не ради секса, Вин, я сюда приперся только ради тебя, вне зависимости от того, продинамишь ты меня, или нет. У меня в планах не было выебать тебя на кухне. Как и выебать в целом. - Иногда думаю, что у меня реально ПМС какое-то. Это пиздец, Рик, просто пиздец… - рассмеялся Винченцо, забрасывая голову назад. - Периодически какие-то припадки нестабильности приходят, и ох… Может, это от тех таблеток, а может, и не от таблеток, может, я просто псих, кто знает. - Это не психоз, он по-другому проявляется. И, если на то пошло, то не находишь, что это нормальный вопрос? - спросил Олсон. - На кой черт им приписывают гендер, мне непонятно. Но ты же не спросил ничего криминального. - Это на тебе так сказались веяния “нового времени”? - предположил Винченцо. - Может… Но с другой стороны, нормально ли то, что вопросам, Вин, вдумайся, вопросам, блять! приписывают пол? Это просто набор слов с определенным смыслом, который не меняется от смены формулировки или гендера вопрошающего. Заумно получилось... - Да нормально. Но в зависимости от формулировки сказанного смысл и прочая херня не меняется, а восприятие-то меняется. - возразил Мауро. - Пф!... А кто вложил контекст восприятия в слова? Люди этими клише. Изначально-то был просто набор слов, но ему приписали поведенческие черты определенного пола или типа того. И вот оно и оказалось там, где оказалось. - Рик начал тормошить “собачку” на кофте, создавая характерный хруст молнии. Он оперся предплечьем о поверхность столешницы, приобретая какое-то полулежаче-стоячее положение. По всем признакам, ему было более чем удобно. Он смотрел на барабанщика снизу вверх, вскользь заметив, что у того на шее, прямо по границе слома тени и света на челюсти была узкая полоса короткого шрама, которую он раньше не замечал. - Не, - Вин смотрел куда-то в потолок, концентрируясь на мыслях. - ты смотришь не в большом масштабе, а локально... - Да куда более масштабно! - возмутился гитарист. - Есть куда, - продолжил Мауро. - Ты забываешь, что восприятие человека определяет мир, в котором он живет. То, что мы видим, и есть наша реальность. И тут дело не в том, кто кому что приписывал, а в том, как это воспринималось в голове человека. Как они видели вопрос, от лица кого его осознавали, такой и контекст он приобретал. Хоррор закатил глаза. - Так на восприятие человека может повлиять то, какие настроения в обществе. Гендер слов, скорее всего, я не историк, сформировался где-то во времена вечного патриархата. Барабанщик фыркнул, сложив руки на груди. - Зачем, по-твоему, в патриархальном обществе обращать внимание на такие мелочи, как восприятие вопросов от женского или мужского лица? - но увидев взгляд Ричарда, каждой линией направления говорящий “Ты серьезно? Зачем?”, не дал ему ничего сказать. - Ладно, окей, для подчинения и нагнетания ситуации в женской части общества, окей, окей, но у них было еще до пизды других методов. Не находишь, что этот очень мелкий, над которым заморачиваться глупо? - Стой, - Олсон выпрямился, изменив свое непонятное положение в пространстве. - общее, всестороннее унижение и давление должно было быть, а не местечковое. На бытовом уровне-то как это делать? - Ты хочешь сказать, что собрались кучка священников и такие “ребяты, нам нужно создать вот такую шнягу, чтобы каждая дама в нашей стране была угнетена мужчинами круглосуточно, ваши предложения”? - Да нет, Вин, тут совсем другое, - гитарист кашлянул, в горле пересохло от избытка речи. - Это сложилось как бы в ходе развития, а не специально. В какой-то момент погасло, а сейчас опять приобрело свою силу, но только уже как сознательный инструмент унижения, насмешки. Своеобразный шуточный патриархат опять восстает. - Ты думаешь, мы идем обратно к тому же? - Мауро вскинул бровь, оборачиваясь к Рику. - Ну, или делаем это бессознательно, или намеренно. Наступила короткая пауза, а потом Винченцо будто осенило. - Так погоди, но обществу даже до патриархата Средневековья было присуще делить “женское” и “мужское”. Были характерные черты поведения полов, у которых были характерные манеры поведения. Это нельзя не брать в учет. - Ты хочешь сказать, что выходит вопрос, кто был раньше — курица или яйцо? - Что-то типа того. Теперь уже Олсон задумался. Он бессознательно потер лоб нижней частью ладони, поморщившись. - В любом случае не нужно было делать из этого то, что унижает человека. - констатировал Рикки, на что Мауро согласно кивнул. - Знаешь, странно получается… - через длительную полосу тишины сказал Винченцо. - Что странно? - Да то, что за час или около того так … не знаю, с одной темы на другую, с одного настроение на другое. У меня теперь ощущение, что я биполярник с попутными галлюцинациями, и ты одна из них. - Вин улыбнулся. - Ты хочешь сказать, что вот, - Рикки провел руками вдоль всего тела, будто демонстрируя себя. - я твой идеал мужчины, вершина мечты и фантазии? Господи, у тебя ужасные вкусы, Вин! Они оба расхохотались. - Ты себя недооцениваешь, - Мауро сделал паузу. - Как минимум, твое умение делать минет больше похоже реально на мою заветную сексуальную мечту, так что… Кстати, откуда такие навыки, а? Я знаю о твоем прошлом только то, что о нем лучше не рассказывать людям. - А ты прямо считаешь, что я подрабатывал в борделе в промежутках между турами? - Кто тебя знает. Если ты владеешь навыками курения травы, то тут уже извини… - барабанщик сдвинул плечами. - Нет, весь секрет в том, что я знаю, что тебе нравится, опыт ни при чем. - ответ Рикки вызвал смешливое изумление. - Да ладно! Не помню, чтобы издавал книгу о том, что мне нравится. Боюсь представить, где и при каких ситуациях ты эти знания добыл. Рикки отбросил волосы с лица, посмотрел в глаза Вину и сказал с улыбкой: - С людьми общаться нужно, чтобы что-то о них знать. Этого достаточно, поверь мне. А ты в субботу будешь? Вопрос от неравнодушного общества. - А есть вариант отпетлять от этого без вреда себе и окружающей среде? Утром еще не было, сейчас тоже, так что буду. Куда я денусь. - вздохнул Винни. - Если прямо ни в какую, то я… не знаю, придумаю, что ты временно мертв, например. Не будут же силой тащить туда. - предложил Олсон. - Нет, все равно пойду, посмотрю на тебя распрекрасного. Да и Джейми я давно не видел. Она-то не виновата ни в чем, это я соблазнитель, как оказывается… Гитарист рассмеялся. - Чего? До этого момента я думал, что еще достаточно неплох наружностью, а ты мне самооценку ломаешь. - Нет, я вообще не по тому поводу. Ты отчасти прав, вспоминая то, что было у Джастина… Мауро вышел из угла, в который его тогда загнал Хоррор и стал напротив его, пиля взглядом. - А что было у Джастина? Ты мне все обещаешь рассказать, но никак не рассказываешь. Рик растянулся в таинственной улыбке, подметая зрачками пол. - Я сомневаюсь, что слова смогу подобрать нужные... - он поднял взор. И Мауро даже отдаленно не понимал, что хотел сказать гитарист, но прекрасно осознавал, что раз слов для объяснения не находится, то ничего невинного ожидать не рекомендуется во имя целостности надежд. Не то, чтобы его это загадочное произошедшее как-то смущало, нет, сейчас уже вряд ли что-нибудь могло бы, но узнай он неделями раньше, или изначально помня, в чем заключалась тайна того черного, незрячего куска ночи дома у басиста, то… - То есть ты хочешь сказать… - Вин даже не успел сказать и слово, как его перебили. - Я ничего не хочу сказать, ты себе мог выдумать какую угодно порнуху. Хотя не сказал бы, что из этого не получилось бы чего-то из ее сюжета, вполне даже. Увидев изумленные, чуть ли не перепуганные глаза барабанщика, он поспешил в шутливом тоне его успокоить. - Нет, нет, боже, не бойся, там не было чего-то, выходящего за грани… все более или менее стандартно, на фетиши и извращения никто не заходил. Рикки даже не понимал, что флер неопределенности подобного толка что только не порождает в голове Мауро. - Ты долго будешь вокруг да около ходить? - не выдержал Винченцо. - Потом как-нибудь, это во-первых, а во-вторых, как ты умудрился просто упустить это? Сомневаюсь, что такое возможно в той ситуации. - С каждым словом мне все больше кажется, что я реально порноактер какой-то. Встречный вопрос — какого хрена ты не помнишь, как я тебе засос поставил? Олсон закатил глаза. - Я примерно помню, когда это было. И в той ситуации вообще… короче, мне простительно, там и имя свое забыть можно, знаешь ли. - Реально, у такое ощущение, что я полжизни пропустил. - Так и есть. Наступила благая тишина, заряженная эхом голосов. Она расслабленно проходилась по помещению между преддождевой прохладой. Лето оставалось бессолнечным, дождливым, очень переменчивым и влажным. Густились пименты в тучах, которые матовым лезвием ножа мелькали неоднозначными, бесформенными обрезками то ли выгоревшего велюра, бывшего когда-то цвета насыщенной берлинской лазури, то ли дырявой, нейтрально-черной, аналогично потерявшей цвет мешковины, плывущей в потусторонне-индатреновой синеве воды. - Я, наверное, поеду. Из кондитерской еще позвонят Джейми, спросят, где я шатался… два с половиной часа? - Олсон глянул на висящие на кухне часы. - А остальное время где ты пробыл? - спросил Мауро, не сумев сопоставить те от силы минут сорок, которые прошли от отправной точки “крыльцо” до теперешней реплики гитариста. - Во временную петлю попал, что-ли? Или червоточину по дороге поймал? - Квантовый физик из тебя бы получился неплохой, но только ты и есть моя временная петля, - со смехом в голосе ответил Рик. Во взгляде, устремленном на него, буквально прощупывался вопрос “да что ты пиздишь?” - На минуточку, я у тебя провел все это время. - Я никогда не знаю, как с тобой прощаться. - вбросил Винни, будто мысленно уже завершив диалог на каком-то невразумительном месте, но забыл оповестить об этом кого-либо. Вышло невпопад, но этому не придали особого значения. - Так поэтому ты решил делать это самыми неожиданными способами? - Ричард намекал на их прошлую, имеющую не совсем удачный конец встречу. Барабанщик передразнил его. Хоррор подошел к Винченцо, взял его лицо в свои руки, провел большим пальцем по щеке, смотря прямо в глаза. В глаза, цвета которых даже уже не мог понять — то ли они откровенно, невозможно зеленые, то ли голубоватые, то ли вовсе с какой-то холодной, лунной желтизной. - Опять “телячьи нежности”? - в мучении заныл Мауро. - Помолчи, как человека прошу. - едва слышно попросил Олсон, повысив голос для “основных” слов. - Я когда-нибудь тебе расскажу, какой ты ахуенный, но пока… - Рик щелкнул языком. - ты тот еще гондон. И он поцеловал Винченцо, попутно ощущая, как чужие руки притянули его к себе, сходясь по диагонали где-то на уровне линии люмбального отдела позвоночника. Вновь то же, будто только что явившееся миру, ощущение дрожи внутри, которой каждый дорожит, но которая так быстро исчезает с тем, как много времени проводишь с человеком. Это нечто откровенно метафизическое по структуре напоминало целую охапку прозрачного, нагого нейлона, по которому рассеянным, ненаправленным движением руки провели легкой тканью. И слегка мутноватые нити от центра, расположенного где-то в несуществующем пространстве в груди, начали извиваться систоличными волнами малого пульса. Казалось бы, сердце работает, ты дышишь, но эти колебания очень быстро умирают, когда живешь. Такова патология человеческого чувства: если хочешь что-то сохранить в самом апогее новизны и яркости, то предстоит ультиматум сознания — либо твоя жизнь, либо жизнь чувств. Трагедия в том, что многие ошибаются в своих переживаниях, убивают себя так и не дойдя до момента, когда действительно начинают что-либо испытывать. И это действительно катастрофа. Человека легко обмануть, и сам он себя обманывает ежедневно и сутками напролет. Наш мозг, наше отсутствующее в нас играет в слишком опасные игры. Потому что все, от низшей до высшей организации, боится, впадает в немой ужас от одного единственного — квинтэссенции, субстанциальной единицы чего угодно, от истинного лица, от правды. И чаще всего каждый из нас умирает во вранье, которое придумано не нами, во лжи, принятой за чистую монету. И кладут в могилу в итоге не тебя самого, не твою размозженную по Стене Вселенского Плача судьбу, и даже не твою душу, а отсутствие, отсутствие личности, неналичие себя в голове уже трупа, без собственного следа в сознании, в отмирающих нейронах мозга. Кладут пустоту, лицо которой облито чужими слезами, слезами таких же живых чернот. Кладут глубоко, в угольную, концентрированную черноту, из которой нет выхода. Похоже на перерождение, — из одной пропасти реальности в другую бездну почвы, похожую на тебя же, — но шутка ли, говорить о перерождении, когда никогда на свет не являлся? Гитарист склонил голову набок, запустил руку в беспорядочную копну волос Винченцо, четко и с наслаждением осознавая, что тот невероятно, до потери слов и собственного тела нежен. Настолько, что сомневаешься, может ли быть таковым человек. - А торт с чем будет? - спросил Мауро, облизывая губы после поцелуя, словно после какого-то десерта. - Без понятия, Джейми сама выбирала, - Рик говорил ее имя, попутно осознавая, что оно звучит оглушенным в его ушах, так же тупо отражаясь в горле, будто “ми” большой октавы пытаются играть звонче, а она все тяжелее и тяжелее, ватней с каждым ударом. - Она любит фруктовые. А я их терпеть не могу. - Еще бы она брала тот, который нравится тебе, когда День рождения не твой! А чем тебе фруктовые не угодили? - поинтересовался Мауро. - Да всем. Я люблю сладкие, с карамелизированным молоком, орехами, вафлями. Но без крема, это худшее, что придумало человечество! - Не замечал, чтобы ты хоть когда-нибудь ел такое. - заметил Винни. - Плохо смотришь. В каждый тур я для кого нагребал шоколад и всякую дрянь? Детям раздавать? - Олсон сделал паузу. - На сахаре и распрощаемся. И металлика автомобиля Ричарда метнулась перламутровым бликом в такие же металлические, хронически заболевшие алюминием небеса, выезжая за пределы района, в котором жил Вин. Интересно, будет ли дождь на этой неделе вновь?