Voices in my head again

В утро субботы Олсон проснулся раньше, чем его избранница, лежащая по правую руку на условно ее прямоугольнике кровати, но это пробуждение было непроизвольным. Обычное его организм, зная, что нужно выгуливать пса, наотрез отказывается просыпаться. И исключительно с этим знанием. В обычной же ситуации гитарист встает с кровати не по звонку будильника в семь утра, а по зову сердца. А в этот раз будто его насильно разбудили и трухнули за плечи непонятно по какой причине. Нет, отдаленно он понимал, почему ему так откровенно паршиво спалось и на кой хрен вздумалось невыспавшимся еще до рассвета считать изломы теней на потолке. Оттенок сухого белого. Вот именно не мелового, не глянцево-белого и даже не просто штукатурки, а именно сухого по собственному распоряжению белого. Но если всматриваться, разбирать на палитру, то вовсе и не белым белый оказывался, а каким-то рефлексирующим сажевым. Но очень бледным, прямо предсмертно бледным. И у самой полосы узкого багета под потолком он уходил в совершенно запыленную, но благородную берлинскую лазурь. Но если брать генерализованно, то потолок был очень похож на мятое постельное белье той спокойной белизны, каковую оно обретает только от тепла человеческого тела и лишь с утра. Да, очень напоминало эту никому неизвестную ткань постели, только плохо освещенную, пахнущую сигаретным дымом. К слову о сигаретах, курить хотелось с бешеной силой. Но вставать равносильно разбудить Джейми. А в этом-то и заключалась вся причина. Рик был еще по уши во вчерашней встрече с Мауро, и весь вечер он провел в доме со своей девушкой, говоря с ней, шутя и рассуждая о чем-то с учетом того, что совершенно не видел ее самой. Ее как человека. Она была то ли пергаментная в его сетчатке, то ли папироснобумажная, но не целостная. Видел не видя. И мысли были тоже далеко от нее. И теперь за вчерашнее и сиюминутное отсутствие глушила какая-то неведомая, твердая, тошнящая боль-не-боль. Как если бы взяли за когда-то травмированную конечность и легонько сжали, совершенно легонько. И все равно бы заныло где-то глубоко в тканях воспоминание о переломе. Не в кости, а в самом теле. Вот именно эта боль-не-боль, боль механического наваждения, будто с названием “нет, все хорошо, но отпустите, не знаю, почему, но отпустите”. Может, вина? Нет, не вина, а повинность. Будто предал кого-то, совершенно нечаянно, не желая зла ни одному живому существу на этой планете, а предал, сам того не заметив. Но почему? Будто Джейми была кем-то, перед кем он с самого рождения должен. И вот это ощущение должности ей, в сути своей неоправданное, было неприятным. И должности перед собой. За что — тоже вопрос философский, потому что не за что. Будто он раздал кому попало свои чувства, забыв спросить у себя самого, можно ли вообще что-нибудь другое из перечня испытывать? А если да, то можно ли к другому человеку? Непонятно, как выпутаться из этого. Мало того, вися вот так вниз головой на собственной плахе, он все равно думал о Винченцо, и думал, смотря в глаза какому-то не себе, сидящему в его черепной коробке. И вот этот не я по какой-то причине считал подобные мысли преступление. Ни черта не понятно. Как ее поздравить, если где-то не с ней? Если в этой комнате, в этом доме, но не с ней? “ - А чувствую ли я что-нибудь к ней?” - спросил Олсон сам у себя, посмотрев в окно. Рассвет был мутноватый, слегка в остатках ультрамарина, гремящий в небесных складках, с достаточно сильным, но не сбивающим с ног ветром, таким, каковой можно было пережить без угрозы утонуть в собственных волосах. Если бы существовало понятие о правильном ветре, то сегодняшний был бы показательным. И воздух не жаркий, не душный, не влажный, каков бывает перед грозой, а равнодушно-прохладный, комфортный во всех смыслах. А сам небосвод переливался какой-то пустой, парно-молочной желтизной, слегка охричной, но вроде бы сиеной натуральной. Полосами и кляксами была эта молочная желтизна, исключительно по вертикали и никак по горизонтали. Даже пятна были положены вроде бы по горизонтали, и растекались по горизонтали, и изначально шли по горизонтали, параллельно, слой за слоем. Натуральная лессировка, ничего не скажешь. Да еще и очень переменчивая, как если бы еще живой пигмент акварели вертели вместе с листом, на котором она почивала, из стороны в сторону. А писали утро по мокрому, не положенному на стекло ватману. И зернистость эмпирея, как и любая хорошая акварельная бумага, не вбирала сразу написанный по ней мазок, а потому очень нестабильно и неожиданно перебрасывала пигмент на пигмент, делая то тот, то этот участок светлее или темнее. “ - Да, что-то чувствую, - ответил он себе. - только вот что?” Рик все ходил вокруг да около, ходил и не давал четкого ответа. Хотя хотел. Но что-то в нем не хотело. А что-то вообще разводило руками в недоумении. И что из этого субстанциональное — равно такая же загадка. “- Ладно, давай иначе. Я к ней ничего не чувствую?” - и с этого пути как попытка обмана сознания ответ был менее конкретным. “ - Ты чокнутый?” - агрессивно ответил голос в голове. А что в этом чокнутого? “ - А к Вину я что-то чувствую? Нет, ну ясное дело, что да, но что?” Пошел дождь. Сначала лихо задул ветер, хлопнуло окно, и опять на кухне. И грохнулась, но очень вальяжно и нежно, хотя все же грохнулась прохладная полоса воды. Еще один тип воды, не похожий ни на один другой. Небо смешалось в один ровный оттенок. Сизо-топлено-молочно-ультрамариновый, светлый, очень близкий к бледности. но не бледный, сложный, хотя казавшийся очень простым. “- Ну что-то же чувствую, а что?!” - не унимался Олсон в собственной голове. “- Я. Не. Знаю. Окей? - в колеблющейся, но сдерживаемой ярости ответил он сам себе. - Да знаю, хватит тут ломаться. Я знаю, потому что это касается меня. Потому что я являюсь источников этого чувства. Просто лгу себе. Это ведь так. И я это знаю.” Но в голове будто стена, через которую мысли просто не имеют возможности перелезть. Стена непонятно чья. Хлипкая, картонная, и из-за нее кричат правильный ответ, но вокруг полувакуум, и слова очень медленно, тупо переваливаясь фактически на одном месте, доходят остатком задушенных вибраций и безвоздушного всхлипываний в подушку. Нужно поздравить Джейми. Как? - Импровизация. Чем быстрее, тем лучше… - шепотом сказал Олсон, даже в этом своем ответе ощущая что-то недоброе. Его волосы щупальцами убитого осьминога поднялись следом за головой. Он взялся рукой за теплое женское плечо, вместе с собственным телом таща на поворот девушку. - Доброе утро. “- Кого я целую? - ни с того ни с сего возникло в голове. - Как кого? Девушку. Какой смышленый. Кого я целую? Джейми, что за глупый вопрос! Нормальной отвечай, кого я целую? Я не глухой, я уже ответил — Дже-й-ми. Кого целую? Её. Кого целую? Да в чем дело? Я уже ответил! Кого целую, говори! Того, кого не люблю! А кого я люблю? Себя, блять! Молодец, очень остроумно, идиот. Уймись… Тебе не мешало бы руководство по поведению с самим собой.” - С тобой все хорошо? - женская рука легонько похлопала его по щеке. - Д-да вроде… - запнулся Рикки. Оказывается, своему ответу люди иногда удивляются куда больше, нежели чужому. - Тогда отпусти меня, что ли. Вечер слишком рано начал застегивать пуговицы дня. Насколько рано? Часа эдак в четыре. В целом простительно, но в сути своей ужасно. Планировали на улице, перенесли в дом. Собственно, было прогнозируемо, что погода испортится, но прогноз был в графе “нежелательные”, потому его автоматически посчитали невозможным. Очередной рваный ливень прошел, солнце только пыталось пырнуть ножом лучей устойчивое бессмертно-облачное небо, но в итоге хлынула только кровь самого светила, порезавшегося о тучи. Матернулось, развернулось спиной, — пыльной и мутной, — и благополучно ушло, наплевав на время, которому люди придавали очень важное место в своей жизни. Рик вышел на террасу, объективно больше похожую на галерею, но над архитектурными терминами не особо кто хотел заморачиваться. Опять курил. В который раз за этот день. И не от стресса или чего-нибудь поизощренней, а просто. Вот просто. И это было одновременно поводом остаться одному. Что удивительно, чувствовал он себя куда более спокойней, чем за последние несколько дней. Да, признать факт того, что Джейми он не любит, было своеобразным ударом, но будто ударом от новорожденного в среднюю треть бедра. Единственное, что вызывал этот тумак — тупой возглас “ой!”, и тот без особой эмоциональной окраски. Куда более было интересно, с какого черта так легко, а еще … что делать-то? Хоррору основательно полегчало от того, что наконец что-то выдушил себя. Вопрос, который добивал его больше всего, теперь решен. А радости-то нет. Во-первых, потому что, кажется, ответ где-то стучался, был поверхностно понятен, но… и чё? Был понятен, а сейчас абсолютно понятен. Ну молодец, решил головоломку, медальки выдают в конце коридора, вперед! Но… Вот как объясним. Представьте горку плоских, одинаковых деревянных прямоугольников, сложите их в пирамидку, выкладывая каждый слой таким образом, чтобы между каждой деталькой была пустота, равная величине этой детальки. Получится дырявая башенка. А теперь вытащите из середины один прямоугольник. И все сложиться во внутрь, если вы живете в мире, где законы физики земные. И вот жизнь точно таким образом сложилась во внутрь. Она как бы цела, невредима, но пирамидки нет. Что теперь делать? Построить ее можно, естественно, но уже не так, как было до “схождения породы”. Аксиома такая. Не сложишь, сколько не бейся. Ничего непоправимого не случилось, тут правда. Но пирамидка-то сложилась во внутрь. Так это трагедия? Нет, нет никакой трагедии. Просто верхние плиточки ушли стрелкой вниз. Но не трагедия, правильно? Нет, не трагедия. Просто развалилось сооружение. Точно не трагедия? Ну, новую же можно построить, не трагедия. А это нормально, что разрушается? Вполне. Эта тоже была построена на развалинах прошлой. Мало того, каждый день конкретно эта, уже поврежденная пирамидка шла к тому, чтобы сейчас развалиться. С какого момента? С самого начала. По чьему-то вмешательству? Да нет. То есть ее нельзя было спасти? Нет, зачем? Она жила для того, чтобы сейчас разрушиться. Но это же нелогично. Зачем ее тогда строить, раз все равно ее сломает? Ну, а жить человеку для чего? Чтобы жить? Нет, чтобы умереть. Рождение само собой подразумевает смерть. Без этого никак. И эта пирамидка тоже была построена чтобы разрушиться. Что ж тут странного? Это что-то из метафизики? Философии? Отчасти да, но генерализованно из психологии, анатомии, физиологии, гистологии, психиатрии, физики, химии, короче отовсюду. Любая организованная материя стремится к хаосу. Клетки отмирают, атомы распадаются. И пирамида тоже рушится. Тогда в чем смысл был этих отношений? В том, в чем смысл всего — заполнить пустоту от рождения к смерти. Мы живем, чтобы умереть. И жизнь, как ни прагматично, а для кого-то комично, тоже только для этого. Жизнь ради смерти… Попахивает суицидальными мыслями, нет? Нет, несет Фрейдом и ницшеанством. И биологией. Но если не брать в учет науки, то разит единственным возможным смыслом жизни. Неужели все так пессимистично? Позже, Рик, тебе не о пессимизме нужно думать. Структура не была нарушена, только внешний ее признак. Оставило ли это какую-нибудь неизгладимую травму? Нет, просто душа была ошеломлена. Неожиданность, да и только. И принималось это как неожиданность, но никак не как катастрофа. Единственное, что мозолило восприятие — то, что уже не так, как было прошлой ночью, не так, как было во время пробуждения, не так, как в промежутке между лицом Олсона и потолком спальни. Не хуже, одно лишь неожиданно новое, не радостное, но и не печальное. Никакое. Желейное, без вкуса и запаха, но с четким ощущением, что другое. И от этого было как-то не так. Опять же, ни плохо, ни хорошо, никак. И это чувство не шибко было по вкусу Рикки. Не по вкусу, потому что он был один. Не в физическом или пространственном плане, нет. Если говорить без обходных путей, которыми он себя кормил на завтрак, обед и ужин, то нужен ему был не кто попало, а Винченцо. Собственной персоной. Но себе признать он этого не хотел, потому что не хотел испытывать эту самую новизну чего-то, неприятную диковинность жизни, сгребая с ней в одну кучу Мауро. Чтобы просто не испоганить свои чувства к нему. Абсолютно две разные вещи — мир внутри головы и за ее границами. И разный во всем. Череп кажется условным ящиком, в котором и мусор, и золото, и органы валяются в одинаковом беспорядке и на единственной в костяной геометрически неправильной фигуре плоскости — полу, то есть потолке сознания и полу подсознания. А снаружи все совершенно по-другому. Там плоскостей гораздо больше. Даже трехмерную систему координат провести можно. А в голове нельзя. Потому что там одно время то невесомость, то завышенная гравитация, то разреженный кислород, то вообще вакуум. Очень нестабильное пространство, зависящее от многих факторов, в том числе и от кровяного давления и эластичности сосудов. И там одно на другое в такой конфигурации могло свалиться, что, ей-богу, лучше бы лишний раз лучше не вмешиваться в гомеостаз, который там отсутствует. Но не про то мы вовсе. Что делать теперь с руинами? Сначала привыкнуть к тому, что здесь теперь наличествуют обломки, а не нечто цельное, что ранее можно было пощупать. А когда свыкнешься с тем, что горизонт пусть и завален, то достаточно чист, можно с землей ровнять и строить новое. Вопрос, как убрать? - Ты там скоро? Райан приехал!... - загудело изнутри, из какой-то непонятной комнаты с очень хорошей акустикой. - Да, сейчас!... - закричал в ответ Олсон, механически потушив сигарету о перила, и прошипел, опомнившись. - Сука… Гитарист вернулся в дом. Приглашенные друзья шли нескончаемым потоком. Их должно было быть от силы двадцать с непредугадываемым хвостиком. Но будто собиралась вся сотня. Чем больше людей, тем лучше, но это с одной стороны. С другой же — достаточно укачивающая ситуация, как если заходишь в огромный гипермаркет, занимающий площадь чуть ли не в половину города. И глаза быстро перескакивают с персоны на персону, а вестибулярный аппарат от избытка человеческих теней и силуэтов, от какого-то имманентно-тяжелого, несмываемого, ровного в своей кривизне шума голосов начинает заваливать линию горизонта, теряя что тело, что гравитацию, что ориентацию в пространстве. - Воу, Рикки, куда так торопимся? - обернулся Эйджей. Олсон осознал, что втемяшился в его спину, пытаясь найти выход из этого тромбовидного сгустка людей в прихожей. Гитарист был в банальных поисках кислорода, потому что всем, как назло, вздумалось прийти практически в одно время с разницей в несколько минут. Издевательство судьбы? Нет, благо, потому что Хоррору нужно было общество. Хорошо, что он согласился на вечеринку, потому что остаться с Джейми один на один было бы равносильным с визитом к неизлечимо больному, который еще думает, что абсолютно здоров. И взгляд бы был у него другой на нее, и манера речи, и темы, и даже слом движения кисти был бы другой. А она знает его. Она знает его преступно хорошо. Шаг влево, шаг вправо, расстрел без прелюдии. И он не был готов к этому. Потому что ни слов подходящих не выбрал, ни вовсе решение еще никакое не предпринял. В правилах жизни не придумано такого, чтобы сказал “не люблю тебя больше”, и все разошлись по разным сторонам без истерик, расспросов, поиска причин и следствий. Расставание, как и любое событие, включая поход в магазин, похоже на ритуал погребения. Кучу всего нужно сделать для исполнения крошечной задачи, которая сама по себе занимает гораздо меньше, чем подготовка к ней. Зачем нужны были подобные изыски существования? То ли от чрезмерной любопытности людей, то ли как побочный эффект способность анализировать происходящее и проецировать, осознавать себя в реальность, как и осознавать наличие реальности в целом. Но вполне допустимо, что исключительно из любви, даже физиологической потребности делать что-то, усложнять человеческие взаимоотношения во имя самого факта их сложности. В конце-концов, мы же люди, а не животные. Так что подобные танцы с бубном вокруг чего угодно тоже являются частью одного огромного ритуала похорон жизни. Так сказать, с рождения начинаем отпевать. - Слушай, я тебя не видел… с тура в прошлом году? - Стортц засмеялся своим оглушительным смехом, очень коротким, но своей громкостью полностью восполняющий длительность. Ему бы быть оперным певцом. - А ты выглядишь лучше, чем в свои двадцать семь! - Ха, ты не по адресу, сегодня не у меня День рождения. Так что прошу перенаправить свои комплименты в сторону именинницы. - и Олсон артистично указал на толпу, окольцевавшую Джейми. - Да ты не переживай, мне еще стаканчик-второй пропустить, и я буду всех одаривать, никто не останется без моего внимания. - и он дружески похлопал его по плечу, тем самым будто доказывая, что говорит чистейшую правду. А затем бросил улетучивающееся - Жди, ван момент... И Стортц развернул свое светящееся, от природы веселое лицо куда-то в толпу. Было достаточно темно, только слегка розоватое свечение от неоновой ленты под потолком давало слабый пласт видимости того, что происходило около угла и в глубине дома. Сразу различить того, к кому обратился Эй, было достаточно проблематичным, да еще и несколько близорукому Олсону. - Конор, алло, глухим зарплату раздают! Ты где Кейт потерял? А Джорджа? - голос “мультитехника” был еще более резким для ушей, но все привыкли, а потому даже не дергались. Он пытался перекричать шум людей вокруг, чтобы донести свои слова к кому-то в другом конце комнаты. И в ответ, как уже стало понятно, Конор указал на Кейт, а в ответ на поиски Джорджа отчетливо, легко пропел “ в душе не ебу”и плавно развел руками. - Понял, - и обратно повернулся к гитаристу, разговор с которым прервал. - Так вот как, значится… Ладно, пошутили, теперь нужно вот что мне сказать. Ты что там, с Вином? Рикки стушевался на миг, не понимая, чего именно хочет от него Стортц. Первое, что пришло в голову, это, конечно, их любопытная связь, но только предположение доползло до стадии осознания, в горле сразу стало холодеть и “как он мог узнать?!” завертелось юлой. Потому что ему есть что скрывать от Джейми. Есть что скрывать ото всех. Да и вообще, что за черт? Кто еще может знать, если Эй уже в курсе?! Еще чего не хватало, испортить праздник ни в чем не виноватой девушке! Рик решил уточнить. - Ты что имеешь ввиду? - на что техник смачно хмыкнул. - Да все о том же, о его уходе из группы. В мозгу Хоррора переклинило. Он даже забыл тот разговор со Стортцем черт знает когда. Почти месяц назад? А когда они были у Джастина? Два месяца назад? Рик отключился на мгновение. Прошло уже два месяца с тех пор. Два. Его это впечатлило. - Доброе утро, не виснем! - мягко потряс его Эйджей. - Да, я говорил с ним. - ответил Ричард с чувством выполненного долга. Потому что они действительно говорили с Винни. - Ну, ты, опять же, умничка, дорогой, но что-то слегка хуёво у тебя вышло. Говорить было одним из залогов успеха, потому что нужно было убедить. А нет, так заставить. - констатировал Стортц. Рикки как по затылку шарахнули чем-то тупым. - То есть? - выразительно выговорил он, не понимая, в чем, собственно, проблема. - Он не?... - Он не. - подтвердил техник. - А вы у него вообще спрашивали? - Справедливый вопрос. Вот ты и спросишь. - сказал Эйджей, улыбаясь во всю ширь своей улыбки. Он и его менторский, принуждающий тон, вся его грубость в один миг оправдывалась этой улыбкой. Потому что Стортц был пусть и резок, но все это исключительно и тотально его наивность и даже детское непонимание. Он говорил так, как ему удобно, говорил искренне и честно. И за это ему прощали все нарушения общественного строя. - У кого? Насколько я зрячий, я его не видел здесь сегодня. - удивленно заметил гитарист. - Ну, на то ты, Рик, и линзы носишь, потому что зрячесть у тебя хромает. Вот он. И Эй отошел буквально на четверть шага, развернувшись в одну треть и указывая стаканом в руках на стоящего Мауро. И только Рик увидел его, как застыл, сам не понимая до конца, по какой причине. Барабанщик стоял в чем-то определенно черном. Абсолютно во всем черном, если быть точным. Джинсы и, скорее всего, рубашка. Или же это тень проглатывала обнаженные руки. Для Ричарда не имело значение. Суть была в том, что он чуть ли не с открытым ртом стоял и смотрел на Винни. Свет из окна с той самой металлической окраской сусальным перламутром ложился на половину всей горизонтальной плоскости плечей и предплечий, роняя брызги цвета на едва заметные, анатомически предусмотренные сломы ткани одежды. Волосы даже при таком холодном свечении, текущем из-за спины Мауро, отливали то ли бронзой, то ли медью прямо по силуэту топорщащихся нитей прядей. Острый, четкий срез формы лица, сужающийся книзу, был также задет тонущими в ледяном пламени облаков солнечными лучами. И естественное освещение быстро заканчивалось на одной половинке радужек, все же заставляя зрачок сужаться даже от такого скудного потока света. Последний пласт разбавленного перламутра растекался чуть ниже середины плеча, незаметно перетекая в слегка блестящий розоватый, заканчиваясь на обнаженных предплечьях и кистях откровенной фуксией. Стоя вполоборота, Вин говорил с кем-то, кому Олсон не придал значения. В гитаристе в один миг смешалось восхищение фотографа, потому что такая игра света казалась неуловимой даже самому лучшему объективу, и восторг, свой собственный, направленный исключительно на персону Винченцо. Очевидно, Эйджей позвал барабанщика, потому что тот сразу даже не заметил Рика. Плавный поворот головы. Их глаза встречаются. Вновь будто киношный кадр. Хоррор медленно начинает отходить от ступора. - Привет. - бросает Мауро. - Тут у тебя Рик кое-что спросить хочет… - говорит Стортц. Олсон, приём-приём, на Землю, у тебя жизнь, здесь никто не будет ставить боке на фон, никто не будет ждать, пока оператор удачно словит кадр и на монтаже замедлят и подставят музыку! Нет, Рик! Ричард сделал движение в сторону Мауро, слабое, почти нечитаемое в таком раннем сумраке, но Вин, поняв все, сделал быстрое, слишком осмысленный и многозначительный жест глазами сначала на Эйа, а потом обратно на гитариста. И тени на лице барабанщика сложились в понимание Рика. Он остановился фактически на самом начале, поймав себя за шкирку, будто котенка, пытающегося соскользнуть с края дивана. В самый последний момент. Он фактически забыл, что вокруг куча людей, что где-то ходит Джейми, что он может видеть Винченцо где-то и средь кого-либо. Рик совершенно забыл, что они могут быть не одни. И его вовремя пнули во имя обращения к этому утерянному факту. - Нет, ты посмотри, он все виснет и виснет, - толкнул его Стортц, совершенно не удивившись реакции Олсона на Вина. - Да, красавец он у нас тот еще, сам в шоке, но давай ближе к делу. - Боже, что ты хочешь опять, Эй!... - шутливо-возмущенно воскликнул Мауро, поморщившись. - Да все того же! - сказал Эйджей, держа за плечо Рикки. - Вот и тяжелую артиллерию к тебе применяем. - Он уже проводил со мной воспитательную душеспасительную беседу, угомонись и не терроризируй ни его, ни меня. - в такой же шуточной форме продолжал Винченцо, переведя взгляд на Рикки. - Плохо, значит, проводил, - начал перечить Стортц. Хоррор уже всецело был здесь и со всеми, делая вид, будто ничего не произошло. - Не, ну реально, Вин, хватит выебываться, бросай ты эту затею! - О-о-о-о!... Конечно! - протянул барабанщик в ответ. - Не переживай, найдем мы тебе нового любителя мороженого в извращенных формах. И я буду звонить тебе каждые выходные, чтобы напоминать о том, как хорошо нам было вместе. Эта въедливая, безобидная, по-дружески насмешливая перепалка в итоге закончилась тем, что Мауро уволок за собой гитариста. Пробираясь через толпу, они в конце-концов вышли к тому месту, где Рик в последний раз курил. Оттуда, только они зашли, выскочила одна из подруг Джейми, Катарина, завершив телефонный разговор. Она мельком поздоровалась, обворожительно улыбнулась, а затем ее перехватила сама виновница торжества. - Вин, привет, не видела тебе до сих пор, - радостно сказала Джейми, увидев барабанщика и подходя для объятий. Они перебросились несколькими фразами, именинница была поздравлена. - Я очень рада тебя видеть. Боялась, что не придешь. Все говорили, что ты там чуть ли не в эмоциональную кому впал, уходить из группы собирался. - Дай угадаю, кто тебе позвонил. Не Эй, часом? И не средь ночи? - предположил Вин, вызвав тем самым хохот девушки. - Именно тогда, как ты догадался? - Все от этого пострадали. - Радует, что я не одна такая. Кстати, выглядишь сногсшибательно. Ты меня затмишь сегодня. - До тебя мне далеко, Джей. И обе особы исчезли из виду. - У меня чуть сердце не остановилось. - со смешком признался Мауро, заходя вместе с гитаристом в глухой угол террасы, куда человеческий взгляд из окна не достигал. - С тобой все окей? - спросил Рикки, с некоторых пор не веря внешнему проявлению эмоций барабанщика. - Лучше, чем могло бы быть. - ответил тот. И в этой реплике сложно было угадать что-то. Она была нейтральная, нейтральная и безманевренная. Опять превосходное актерское мастерство? Олсон был убежден в этом на семьдесят пять процентов, но что-то его останавливало от дальнейших расспросов. Инстинкт самосохранения, потому что он сам уже в достаточной мере загнобил себя по поводу собственной избранницы и Винченцо? Нет, эгоизм, полуслепой-полусоглашающийся со всем. Как только он решит, что может сделать со сложившейся ситуацией, тогда и будет противоречить. Потому что даже если Мауро сейчас играет на публику, то делает это блестяще. Ни в голосе, ни в глазах, ни в движениях не было и тени чего-то картонного. И Рик понимал, что если это просто фальшь, то делалась она изо всех сил, с таким трудом, что, начни он докапываться к Вину, то свалиться с этой высоты исполнения можно очень легко. И он был просто вынужден поверить, заткнув любые сомнения. Хотя бы на этот вечер. Непонятно, для чьего блага это было. И не понятно, для блага ли вовсе. Но кто нам дает совершать выбор? - Между прочим, она права, ты выглядишь просто… - с улыбкой сказал Хоррор, еще раз пробегая восхищенным взглядом по Вину. - Ты зашел на опасную территорию, потому что я на грани того, чтобы потерять голову. Гитарист сказал эти слова, приблизившись до максимума к лицу Мауро, ощущая контраст его горячего дыхания и вязкой сырости улицы. - Воу-воу, куда разогнался!... - усмехнувшись, Винни уперся жилистой ладонью в грудь Олсону, останавливая скорее себя, нежели его. И в его голосе промелькнуло нечто отличное от того, что как он отвечал Рикки относительно своего состояния. Было ли это доказательством подозрений гитариста, или же просто феномен Баадера-Майнхоффа? Позже, не сейчас. Завтра. Послезавтра. Не сейчас. - Эй говорит, что ты все еще не передумал уходить из группы. В чем проблема? - Хоррор слегка склонил голову набок, отстранившись, но все еще будучи достаточно близко, опасно близко. Он накрыл положенную на грудину кисть Винченцо свой рукой. Внимательный взор голубых глаз — их нельзя избежать. По лицу Винченцо промелькнула мутная, сероватая полоса его мыслей. - Слушай, давай как-нибудь потом я тебе все объясню, сейчас вряд ли у нас будет достаточно времени. Будут доискиваться тебя, а оно нам надо? - увиливал он. Но сейчас Рика это не остановило. - Да, оно нам надо. Никто тебя не торопит. Там куча людей, мы не центр вселенной. Барабанщик, судя по его выражению, не хотел обсуждать этого. Но ситуация принуждает. - Знаешь… - Вин начал и тут же сделал паузу, пытаясь сконцентрироваться на чем-то другом, но не на ответе. - Все может очень резко поменяться. Я не знаю, что тебе может стукнуть в голову в следующую секунду, и просто оставлять себя без… без выбора, если это так можно назвать... Сказанное несло вполне определенный смысл, но какой-то рассеянный, разрушенный. - Ты не можешь уволиться. И не сделаешь этого. Я не позволю. - быстро сказал Ричард, давая понять смысл собственных слов только после того, как на губах Винни уже остывал короткий поцелуй. По явственным признакам начало вечереть только к половине седьмого, а затем вязко тянулось еще несколько часов, полностью погасая только к десяти. Все было как нельзя лучше. Винни, вначале чувствуя себя чуть ли не как на повешении, свыкся, маневрируя в собственном сознании так, как мог бы манипулировать другим человеком. Он обходил в мыслях все нежелательное этим вечером, поддаваясь данному двойственному самоконтролю с облегчением. Сам себе удивляясь, как сумел провести тот маневр с Джейми, сейчас ему казалось, что не существует ничего невозможного. Это придало уверенности, что он отлично справляется с той нагрузкой, которую на себя взвалил. И в итоге привык к ней. Он разговаривал со всеми, кто был приглашен, шутил и был привычно шумным и очень эмоциональным человеком. - А ты помнишь того парня, который когда-то был саундпродюсером на шоу в Миннесоте? - они с Райаном и Шейном стояли втроем, беседуя о чем попало. - Тот, который бесконечно возмущался кому-то по телефону? - уточнил Бритт, отбрасывая рукой волосы. - Именно, - согласился Ситковски. - скандальный чувак, но на саундчеке он сделал самую лучшую настройку звука, мне кажется, за всю мою жизнь. Сколько у нас не было выступлений, везде в какой-то момент звукари проебывали звук по непонятным причинам. - Это как было с Крисом в… - Вин пытался вспомнить название города. - не суть, короче тот концерт, где просто отключили микрофон, основной канал. - А-а-а… - понимающе протянули оба мужчины. - Да, а у этого было все ровненько. - констатировал гитарист. - Ну, тот парень, что ты хотел нам этим сказать? - допрашивался Шейн, на что Райан пожал плечами и рассмеялся. - Я уже забыл. - Все, с тебя на сегодня коктейлей хватит… - заключил Бритт, забирая стакан из рук Ситковски. - Ничего, я себе другой найду, не велика потеря, - попрощался с забранным содержимым гитарист, внезапно прицепившись к Вину с претензией. - А ты-то чего трезвый? - Это обвинение, что-ли? - хохотнул Мауро. - Вообще-то да! - возмутился Ситковски. - Поддерживаю. - радостно сказал Шейн. Барабанщик бросил на того неоднозначный взгляд. - А ты сам чего, все, закончилась твоя безалкогольная “диета”? - Да ну ее нахер! - махнул Бритт. - Ты сам попробуй отказать кому-то, если этот кто-то — Эй. - Нет, он, конечно,... короче, ты и сам знаешь, но, - Райан щелкнул пальцами. - Эйа можно напоить раньше, чем он напоит тебя, а вот Рик… - Ну… тут ты прав, - выдохнул Шейн. - потому что перепить Рика невозможно. Вин не был удивлен факту об Олсоне. Он и без этого знал, что Рикки пусть и кажется тем, кого можно довести до положения риз с одной стопки, но на деле организм у него был чуть ли не натренирован в плане выпивки. Неоднократные сабантуи, на которых барабанщику приходилось встречаться с Хоррором, вечеринки, которые устраивали они сами, да и просто внезапные дуэтные пьянки или попойки втроем доказывали на практике, что довести до беспамятства гитариста очень и очень сложно. Да, он пьянел, но никогда не валился с ног даже от критического количества алкоголя и был тем самым единственным человеком, который помнит весь вечер от начала и до конца со всеми втекающими и вытекающими деталями. - Так давай его к Рику! И они оба уставились на Мауро, которому было не то, чтобы ни холодно ни жарко… Тут, как мы знаем, дела обстоят гораздо сложнее, нежели видно со стороны. И рядом с Олсоном было сложнее сдерживать себя. Потому что в толпе друзей была концентрация на том, чтобы не подать виду и просто следить за течением беседы, воспринимать речь да отвечать. А вот с Риком были дополнительные помехи в виде бешеного желания скрыться с глаз божьих от вины перед Джейми и Хоррором, да еще и этот вечный соблазн то прикоснуться к нему, то скользнуть рукой, то… Невозможно было сосредоточиться на своей основной миссии — делать вид, что все неисправимо хорошо. Но пока Винни размышлял над тем, что ему мешает находиться рядом с гитаристом, его уже волокли под руки к выходу на задний двор, куда, наплевав на вполне возможный дождь, вышли самые отважные, а значит — самые пьяные. Ричард стоял около столика, на котором складировалась гора бутылок и стаканов, где пробки, как вертикальные срезы планет, валялись, все разные по структуре и высоте, по цвету, разным боком повернутые. Пустые стеклянные сосуды из-под алкоголя, накренившись и приняв горизонтальное положение на деревянной горизонтали, почивали либо на устойчивом прямоугольнике одной из граней, либо перекатывались от дуновений ветра на, кажется, вот-вот собирающихся лопнуть боках. Были и красивые, откровенно произведения искусства ликеро-водочного бизнеса, бутылки. И содержимое их, самых разные оттенков, пахло отравой. Не объяснить, по какой причине, но выветрившийся аромат спирта был токсично невыносимый, смешиваясь с периодическим и переменчивыми обрывками шлейфа хлорированной воды в бассейне рядом. - Мы к тебе клиента привели. - отчитался Райан, будто своеобразная сваха, выдающая замуж не за людей, а за чистое и качественное похмелье. Рик устало улыбнулся, смотря на поддатого Ситковски. - И что мне с ним делать? - поинтересовался Олсон, не понимая, какого рода услуги он может оказать. - Ну, как что? - удивленно высказался Шейн. - Напоить. Все просто. - сказал Райан. - Так, как ты умеешь, - добавил Бритт. - потому что он хоть и выглядит счастливым, а все же тоску в душе, в душе я вижу. Рикки кивнул, и парочка ушла. Отдаленно было слышно то, что Райан однозначно хочет виски, обосновывая это тем, что “какой это, мать его, алкоголь? Это ж виски, Шейн!”. Вин же подчинился и стал рядом с Олсоном. - Я очень надеюсь, что ты не будешь делать то, что они попросили. Неужели я так плохо выгляжу, что они меня заставляют упиться?- сказал Мауро, ставя свой стакан с нетронутым напитком на стол. - Конечно не буду. Мне самому не лезет ни в какую. А выглядишь ты до сих пор хорошо как для конца вечера. - ответил Рик, опершись ладонями о край стола. Солнце зашло. Светилась только прихожая и гостиная, остальные части дома были во мраке. Все, что давали эти помещения — неровные потоки искусственных лучей, которые прерывались структурой стекол в окнах, изломами полузакрытых жалюзей и мутились перспективой трехмерной вселенной. Свет падал полуовалами и рубанными неправильными геометрическими фигурами, за основу имеющими темнеющий от сырости деревянный настил, окружавший дом. И это свечение текло лимонным золотом на черные с вороным оттенком волосы Олсона, на одежду, то ли белую, то ли серую от тени рубашку, очень похожую на концертную, в которой он выступал в году эдак 2018-ом. Но это была не она. Никто никогда не носит в повседневной жизни то, что предназначено для шоу. Дом и выступления разные по вкусу, по запаху, по поведению. И белый срез подбородка, слегка тронутый этими мутными лучами, и аромат сигарет и чего-то тяжелого, матового, — тот же самый, неизменный, преследующий, — был еще более едкий и стойкий. Непоколебимый запах одиннадцати после заката. - Где Джейми? - внезапно спросил Винни. К нему обернулись. Полумесяц, изгиб шеи света разделил спокойное лицо Олсона на две части. - Где-то на кухне, а может, и не на кухне. Далеко отсюда. Она когда пьяная, не идет к воде. Если только с Катариной… - и Рик не договорил предложение до конца, почувствовав скользящее тепло чужой кисти на своей. Он посмотрел на абсолютно не выдающего себя ни единой мимической морщинкой Вина. - Вин, а… - Я скоро просто не выдержу этого всего, - сказал тот в ответ, а затем с улыбкой добавил. - Оказывается, я долго не могу без тебя оставаться в здравом рассудке. - А говорил, что “нежности” не любишь. Добро пожаловать в мой клуб. - Олсон съехал ладонью со стола в свободное пространство между границей дерева и собой. Их пальцы переплелись. Рик сжал горячую ладонь барабанщика. Они продолжали стоят, изумительным образом делая вид, что ничего из ряда вон выходящего не происходит. Сцепленные руки скрывали их стоящие рядом тела, а позади — гора алкоголя. В какой-то момент Мауро рассмеялся. - Черт, никогда не думал, что со мной случиться такая ситуация. Я за руку с мамой в детстве держался только когда дорогу переходить нужно было, а теперь… - Да ладно, что ты мне пиздишь. У тебя по-любому была девушка... - И не одна. - перебил Вин. - А они любят держаться за руки. - договорил Олсон. - И ты считаешь, это весомая причина, чтобы я это делал? - с претензией спросил Винченцо. - Разве нет? - удивленно изогнув бровь, предположил Рикки. - Нет. - опровергнул барабанщик. - Ну, все бывает в первый раз. - Хорошая фраза. И из ниоткуда вдруг мелькнуло цветастое платье Катарины, а за ней, будто по естественным законам распределения материи в мире, появилась и сама именинница, светящаяся алкогольным опьянением. И она возникла так внезапно, что подготовиться к этому было невозможно. Оба музыканта от неожиданности отшатнулись друг от друга, разрезая тепло рук на две неравные части. Черное в мелкий растительный орнамент платье Джейми успело лишь зарябить в глазах. Поток волосы, лихой поворот головы, она буквально виснет на Рикки, который хватает ее за талию, прогибаясь вперед под весом. Она пытается поймать его увертывающееся всеми возможными способами лицо, чтобы поцеловать, и Олсон понимает это. - Нет, нет! Ты знаешь, что я не люблю… - но опять ловкая виновница торжества чуть не прикасается своими губами к гитаристу, который в последний миг все же успевает отклониться. Резкий, похожи на надушенное лезвие ножа, аромат ее парфюма бьет в рецепторы. От него горчит во рту. - Джей, нет, ты знаешь, я не люблю пьяных поцелуев, нет!... - все же договаривает Хоррор. - С каких пор? - интересуется такая же выпившая Катарина, бросая неоднозначные взгляды на Винни. - Вин, а ты что думаешь по поводу пьяных поцелуев? - Не против, но сегодня полнолуние, мне по религиозным причинам нельзя целовать пьяных девушек, а так… - оправдывается Мауро, понимая, к чему та клонит. Он с трудом сумел связать что-то более или менее нейтральное, потому что все зрение было направлено на Джейми и держащего ее Рикки. - А что за религия? - строя глазки, интересуется подруга именинницы. - Не думала, что ты верующий в этой компании антихристов. - Буддизм и православие. - огрызается гитарист, не давая сказать Вину. Он все еще пытается совладать с пьяной девушкой, висящей у него на шее и уверенно желающей ласок. - Дорогая, боже, я тебя умоляю, не надо… - Но ты же тоже пьяный!... - надулась она. - Я трезвый, дорогая. - отдуваясь и хватая выскальзывающую из рук особу, ответил Олсон. - А ты свободен, Вин? - не отстает Катарина, развязно опираясь одной рукой о стол и приближаясь к Винченцо. - Пиздец как занят, - опять раздраженно отзывается Рик, вновь не давая барабанщику даже рта открыть для ответа. - жена и трое детей, еще и собака с попугайчиком. Джей-ми-и-и… Хоррор пытается разорваться на две ситуации. А Вин просто стоит, остолбенев, явно даже в мыслях не прогнозируя, что может стать свидетелем чего-то подобного, да еще и с собой в главной роли. Забавный случай... - Почему он за тебя все отвечает? - возмутилась та в ответ, а затем развернулась к Рику. - Ты ему нянька, что-ли, Рик, он взрослый мальчик, и без твоей опеки разберется. И она по-змеиному, как могут только выпившие женщины, улыбнулась барабанщику. Но вновь Ричард не дал ответить, ведя диалог за Мауро. - Это моя функция в его жизни — отвечать на вопросы. - И кто ж ты ему? - не унималась девушка. - Менеджер? Та самая жена? Или муж? И Хоррор начинал звереть. Ему жарко и тяжело, а еще неудобно в полусогнутом положении, в котором его заставляет находиться не стоящая на ногах избранница. - Нет, сука, ангел хранитель! - а затем уже с меньшей яростью добавил, цедя сквозь зубы. - Катарин, не рушь семьи, как посланник от Бога предостерегаю тебя. Не порть парню счастливую супружескую жизнь. - Какой ты грубый! - воскликнула в ответ та. - Как ты с ним живешь, Джейми? - Счастливо, как видишь! Не жалуется. - выпалил гитарист. - Нет, ну жена ведь это не очень серьезный запрет, правда? - девушка не была довольна никакими аргументами, и было понятно, что она готова идти на крайние меры ради того, чтобы уволочь Мауро с собой. И непонятно, это исключительно ее желание, или просто цель переспорить Олсона, оставив его в проигрыше. Но диалог с ней и Винни никак не строился, а был скорее разговором с Риком, который наконец удобно схватил свою спутницу, чтобы та не сползала вниз. - Он примерный семьянин и уже имеет любовницу, которая еще свирепей жены. Не терпит конкуренции и на куски разорвет за него. Так что ты в пролете. - Ричард выдумывал на ходу, да так едко и метко, что удивление его поведением росло все больше и больше. - И кто же эта любовница? Мы ведь и ее можем обмануть. - опять змеиная улыбочка, похожая на оскал. - Нет, не сможете, она здесь. - голос Олсона начал срываться и сипнуть, уходить куда-то в грудь. Он был все злее и злее. Его доводили до крайней черты. - И где же она? - с вызовом спросила Катарина, думая, что этим завершит баталию своим триумфом. Но Ричарда было уже не остановить. - Стоит перед тобой. - еще одна едкая реплика. - Джейми? Какой ты мудак, Рик. На что тот, не помня себя от ярости, рявкнул: - Я, блять, Катарина, я собственной персоной! - и в этот момент Вин побледнел, как стена, вытаращившись на гитариста. У него напрочь отняло дар речи. Ситуация выходила за границы забавности. Но пьяной подруге было до фонаря то, что Олсон чуть ли не на сагиттальные плоскости готов ее разорвать. - Не ври, я знаю, что это неправда! Человеку нужна настоящая любовь, а ты на нее не способен. - Я люблю его, представь себе! - чуть ли не криком осведомил ее гитарист, а затем опустил взгляд, закрыл глаза и тупо выдохнул. - Сука!... - - Насколько сильно любишь? - ее не смутило ни наличие сказанного факта, ни присутствие уже почти заснувшей на плече Рикки Джейми, ни людей вокруг. - Блять, до умопомрачения, Катарина, просто до умопомрачения! Отъебись наконец, занят человек, за-нят! Со всех сторон, тебе места не найдется. По всем признакам Хоррор был выведен за границы своего терпения, наплевал на приличия, наплевал на все. Руки, поддерживающие избранницу, сжимались на ней сильнее, чем нужно, и она, очевидно ощутив боль от этого, пробудилась от алкогольного полудрема. - Ай, не дави так сильно, Рик, - тихо обратилась она к Олсону. - Катарин, серьезно, иди. И та, фыркнув и бросив свирепый взгляд на Рика, ко всеобщему удивлению ушла, оставив после себя дурное спиртовое тепло. - Ха!... Ха-ха! - громко и выразительно рассмеялся Эйджей, как обычно, с неравным распределением звука в такте, первый смешок издав целой нотой, в самой последней четверти столкнув две половинные. Он, оказывается, наблюдал за этим всем. В ушах зазвенело от этого хохота. Ричард был весь красный от злости, вены на шее и руках стали отчетливо голубеть то ли от усилий удержать именинницу, то ли от гнева. - Рик, - Эй подошел и хлопнул по плечу гитариста. - А-ху-е-нно! Жаль, что я не снимал, но ты мне потом черкани свои реплики. На фоне, сложившись пополам, изнемогал от захлебывающегося смеха Морроу, издав протяжную гласную на грани “а” и “о” и как-то сумев в этот лишенный кислорода хохот вложить: - Мне определенно нравится эта вечеринка!... - а затем опять залился. - Вау!... - хлопал шатающийся Ситковски. - А ты чего бледный, Вин? Это потому, что тре-е-езвый. Но лечить было уже некого. Ослепшему и оглохшему Мауро бросили: - Иди к машине, я сейчас. - и он подчинился знакомому голосу, который говорил еще что-то, но уже не внимая этому. Вин был настолько ошеломлен услышанным, будто ему в грудь посадили нечто вроде чайника. И он нагревал все тело. Потому что становилось жарко. От паники, от непонимания, от противоречий. Он был в шоке. В самом настоящем шоке. Он никогда не видел Олсона в таком испепеляющем гневе, мало того, не ожидал услышать того, что говорил тот. И это был двойной шок. Но в какой-то момент, когда он понял, что стоит рядом с автомобилем Рикки, его пробило на дикий смех. Звучало, как шутка. Боже, комедийный театральный номер со слишком реалистичными персонажами! Это выходило за границы реальности, которую Мауро мог осознать и в которой мог определить себя как нечто существующее. Одно, что сумел сгенерировать его онемевший разум, это последние реплики Олсона: “ -...до умопомрачения, Катарина, просто до умопомрачения!...” И Вин не понимал. Ни-че-го. “- Это просто вспышка гнева, он был не в себе.” - настаивало сознание. Но это мало спасало ситуацию. Мауро чертовски боялся, что это — правда. Потому что… Что делать с этим? Путь в один конец, уже ничего нельзя будет поменять, в какой-то момент просто отодвинуть Олсона от себя, сказав, что “чувак, это была ошибка, мы не можем так поступить с Джейми, я не могу поступить так с твоей жизнью”. Дорога туда, откуда не будет возвращения никому. Боже, что он сделал? “- Так, успокойся, ничего еще не понятно, а ты уже могилу роешь. Все еще обратимо, - останавливало поток смеха сознание. - Но ты, конечно, молодец, что печешься о чувствах других. А со своими ты что делать будешь?” И об этом не дали подумать. Дверь главного входа открылась, и Ричард спустился по ступенькам к машине. Винни, мигом угомонив истерический смех, разогнулся. Все-таки белая рубашка. Хоррор был серьезным, сосредоточенным, но все еще уставшим. Ветер хлестнул его по лицу, отбрасывая щупальцы волос. Они сели в автомобиль. Тишина. Короткое, как выстрел без эха, мгновение напряженного молчания, и Мауро вновь пробивает на смех. - Боже!... - выдыхает Рикки, опираясь лбом о руку и хохоча вместе с Винни. Последний запускает пальцы в свои волосы и убирает их с лица. - Просто “вау”! - говорит барабанщик. - Я согласен с Райаном. Это было… - Это был пиздец, Вин. И это я еще трезвый. - Олсон откидывается на спинку сиденья. - Ладно... И они тронулись с места. Всю дорогу пока они ехали, ни один из них не промолвил и слова. Рикки по причине, что просто был в дикой растерянности от себя самого, от произошедшего, а Вин… об этом позже. Удивительно быстро добравшись по пустым объездным дорогам к дому Винченцо, они уже через десять минут были на другом конце города, где обитал тот. Воздух разрежен, безлюден, слишком загрязнен дождевым теплом асфальта за день. Алый порез света ржавых фонарей — возможный переносчик столбняка для послезакатного периода, холодного и безимунитетного перед этим быстро прогрессирующим ступором от избытка правды. - Приехали. - констатировал Олсон. Он не смотрел на Мауро и просто в оледенении страшился мгновения встречи с ним взглядами. До спазма. Рику было неизвестно, какое впечатление все это произвело на Винни, не знал, что тот думает о его словах, какие принимает за чистую монету, а какие — нет. И считал, что сам в это не полезет, не будет спрашивать. Потому что и так дел натворил, уже не раз чуть ли не разрушив все своими речами и действиями. Ощущение повторения того, что было после прямой трансляции концерта — неисправимость, идиотическая горячность его слов, чрезмерное откровение выражения своих чувств в те мгновения, когда бывал раздражен. Но только в этот раз доведено до критической отметки уличного градусника — выше пятидесяти, выше уровня моря, тяжелее ядра Земли. - Ты тут будешь сидеть? - спросил Мауро. - Что ты имеешь в виду? А что мне делать? - удивленно ответил Рик, сбегая зрачками от радужек Винни на тень столба электропередач. - Идти со мной. Они вышли из машины. Эти с десяток шагов до двери были самыми мучительными в жизни Олсона. Теперь он не уйдет от взора Вина, ему некуда будет спрятаться, не будет никаких преград и условных, пусть даже никчемных, но защит в виде теней на сросшихся рубцом стекла атомах. Ничего. Входная дверь открылась. Дохнуло одинокой прохладой, открытыми в безлюдных комнатах окнами, пустотой пространства, в котором когда-то кто-то был. Рик помнил коридор, визуализировал приблизительный оттенок стен и без света знал планировку, но плохо мог вообразить объем и продолжительность чего-либо, как не мог вообразить Винченцо в этой черноте. Он мог только помнить, как невероятно тот выглядел сегодня в черном, как свет преломлялся на его волосах, а зеленца радужек мертвела в какой-то чрезмерно живой цвет, как, бледный и растерянный, он стоял подле Катарины, будто с давно сложенными руками на груди и крестом в них. Странное явление. Нужно что-то сказать. Нужно, ситуация требует объяснений. Иначе опять будет безвозвратная тишина, впадина непонимания, провал текстур последовательности, который не должен быть, или же промежуточное событие ложно посчитают за конец. Но только Хоррор не осознавал, что последовательность важна только там, где несут исключительно поверхностный смысл. Для более глубоких и осмысленных действий причинно-следственная связь кроется гораздо глубже, что понять иногда не дано сразу или даже при стократном анализе. Она может и вовсе отсутствовать. Пространство обличает все, что есть во вселенской черноте. Другое дело, когда людское зрение не улавливает различий между мраком и бездной, ошибочно считая, что везде, где не видно ничего, нет ничего. Наш мир прост, как две копейки, это правда, но прост он без людей и их ограниченности восприятия. Без вымысла от отсутствия понимания. А так, как мы подобным образом не живем, привыкаем к каузальной казуальности. - Слушай, Вин, я… - он пытается что-то сказать, не зная, что хочет выразить. А нужно что угодно, только бы это не была их последняя встреча. Каждого подобным заявлением, какое сделал Хоррор, можно напугать до полусмерти. Он бы и сам бежал дальше, чем видел после сказанного. Но реплика не клеилась. Мауро исчез во тьме прохода, где было темнее, нежели на практически полуночной улице. Стены своей чернотой съедали трехмерность и перспективу дома, начиная отслеживаться только в слегка отличающемся по оттенку сине-угольного окну в противоположном конце дома. - Я не знаю, как себя оправдать. - в итоге чуть ли не в отчаянии сказал Олсон. И рука вынырнула из мрака, втаскивая его внутрь дома. Дверь захлопнулась. Тишина. Он обретает себя в пространстве, но все еще не видит ни зги. Глаза обладают не такой моментальной аккомодацией к разным спектрам мглы. - Значит, не нужно. - голос Вина появился из охлаждающей пустоты. Неожиданно прямо у самого уха теплым дыханием возникли слова, складываясь в смысл, который очень быстро забылся. Рикки щекой чувствовал чувствовал то, как близко к нему барабанщик. Волосы того тонкими проволочными бликами резанули по коже. Чужие руки скользнули по предплечьям. Прикосновение было ярким. Когда тебя лишают возможности что-либо видеть, то все становится во много раз острее, чем это может быть. Сердце с тупой болью ударилось о поверхность средостения. Горячие ладони Мауро проводили широкие ленты осязания материальности происходящего, противореча всей нереальности восприятия. - Я хочу тебя… - прошептал Винченцо, замыкая отпечатки своих собственных рук на талии гитариста. Губы сомкнулись в горячем поцелуе, Олсон обвил руками шею Вина, по щелчку пальцев забыв обо всем. Холод проникал в легкие. Поцелуи, сначала спокойные, переходили на судорожный мотив. Руки Мауро притрагивались всюду, действуя только по наитию. Душно-морозно. Глухой спазм в груди — только бы не спугнуть чрезмерным натиском. - Да забудь ты к чертовой матери эту осторожность! Я хочу тебя настолько, что ты себе даже представить не можешь... - не выдержал барабанщик, проникнув под рубашку Хоррора и впившись пальцами в кожу, по которой после этих слов пробежалась волна дрожи. В голове в один момент смешался этот безудержный жест власти, горячее дыхание Вина на собственных губах, его слова. Все в одну ошеломляющую кучу. Он здесь, сейчас. С ним. А потом только тяжелый выдох. Олсон резким рывком прижал Винни к стене, языки переплелись. Дышать невозможно. Да и не хочется. Опять чьи-то оставляющие ожоги касания под рубашкой, бессистемные, хаотичные, размашистые. Руки Мауро сошлись за спиной Хоррора, притягивая его к себе. По груди прошелся высоковольтный ток. Опять судорожный вздох. Каким-то образом меняется география и координаты. Это другая комната, с узкой полосой света. В глазах нет четкой картинки, есть только слух и тактильное осязание, другие системы не работают, в них нет нужды. Ряд пуговиц-льдинок. Одна за другой с мягким прощанием выскальзывают из пальцев. Горячая кожа. Раненная полоса света падает на обнаженную грудную клетку Вина, загораясь чужеродной, свойственной только Мауро золотистостью. Захватывает дыхание. Его глаза мелькают в этой полуночи, в беспросветном мраке, мелькают дикой страстью, безграничной жаждой. Вновь тяжелый выдох. Холод на губах. Будто на миг теряешь другого человека в бездне ночи. Охватывает секундная паника, а потом ты не помнишь себя. С Олсона через голову стягивают верх. Опять разрезанное тепло без шрама срастается в ровную поверхность, будто сколько не разъединяй, все равно это части одного неделимого разделенного, которые при любых обстоятельствах в итоге обретут одну и ту же точку соприкосновения, невзирая ни на законы физики, ни на прогнозы судьбы. Рик чувствует то, как сильно стучит сердце Винченцо. Рукой ощущается хрустящая морозом мягкость кровати. Скользкое покрывало, будто только что пойманная рыба в реке пропасти, вырывается, обратно возвращая тактильное осязание на горячую кожу Мауро. Центр вселенной — на нем, более нигде. Барабанщик запускает пальцы в волосы Хоррора, не давая ему возможности отстраниться от губ, не позволяя разорвать поцелуй. Кажется, ночь вечная, никогда не прерывающаяся, всегда царившая, перманентная, являющаяся генезисом всей жизни. Спиной ощущается мятый холод постели. Ладони Ричарда витают где-то рядом, их практически невозможно уловить. Он исступленно, с остервенением, с неутолимой жаждой впивается в губы Вина, он целиком здесь. При этом будто образовывается отдельный слой пространства, в котором пропадаешь. Обжигающий выдох, он кусает Вина, отчего тот от неожиданности теряет контроль над ситуаций и больше его не обретает. Олсон опускается на его шею, и только губы прикасаются к нежной коже, как более не слышится и не осознается и часть вселенной, и крошечный кусочек того, что происходит за границами разума. Он отключается. Остается только ощущать, только ощущать. Поцелуи опускаются дорожкой кровоточащих ран, но до той невыносимости пробирает дрожь наслаждения, что кроме этого все становится безразличным. Рикки задевает зубами бледную кожу, проводит языком вдоль линии артерии, чувствуя пульс так явственно, как не чувствует свой. Неотслеживаемый момент, и он снимает с Мауро скудные остатки одежды. Резкий, практически невидимый блик — крик разорванной фольги. Вин вновь чувствует, как чужие руки ползут по обнаженной коже бедер, поднимаясь до самой талии, а затем к основанию грудной клетки, хватаясь за нижний реберный ряд. Теплое прикосновение. Олсон вводит в Мауро два пальца. Без церемоний. Ему слишком хорошо, чтобы вникать в последовательность, в правильность чего-то. Моральная сторона моментально выпадает, как ваза с подоконника при сильном ветре. Разбивается. Винни рвано вдыхает. Голова кружится даже в такой темноте. Опять поцелуй в шею. Его это сводит с ума. Он больше не может следить даже за частотой собственного дыхания, тело отказывается контролировать частоту сердцебиений. Начинается аритмия, задыхается. Задыхается от того, как Олсон оставляет следы от своих губ, от его прикосновений на коже, от того, что он здесь, от невозможной близости его дымного аромата. Сила тяжения — плохой аргумент, чтобы держать тело на земле. Жухлый белый свет в глаза — проезжающая машина. Шепот прямо у уха. - Ты прекрасен… - резкий, напряженный вдох синхронен с облегченным выдохом. Вин морщиться от легкой боли. Еще один поцелуй в шею. Острый, одновременно нежный, невыносимо чувственный, беспредельный. Протяжный тихий стон невольно вырывается из груди. Ричард входит глубже, оставляя все поцелуи все чувственней и чувственней, принуждая чуть ли не умирать, разрываясь на части между двумя адскими пропастями наслаждения. Нежизнеспособное удовольствие, так нельзя, нельзя это пережить. - Рик… - задыхаясь, шепчет Мауро, беря лицо гитариста в руки и силой отстраняя его от шеи. Губы опять смыкаются. Так не может быть, не может. Мрак густой, дышать невозможно. А ты дыши. Олсон набирает темп. Душа уходит куда-то вне границ тела. Нужно, чтобы хоть что-нибудь осталось в пределах этого мира, чтобы было куда вернуться. Но некуда. Захлестывает. Руки Хоррора сильнее сжимаются на талии Винни. Тот обхватывает шею Рикки, бросая все попытки оставить надежду на возвращение в это измерение. Жар. Невыносимый жар. И услада. Текстуры мира делится на несколько частей. Пропадают. Пропасть. В нерегулируемом тяжести ощущений, на зыбкой почве осознания пространства, в буйстве прикосновений и откликов на них, в бесчисленном количестве поцелуев для Рика и Винни теряется любой смысл кантовских времен и пространств. Изредка мерцает осознание слов на выдохе, раз на раз сердце не попадает в ритм; извивающийся луч экстаза, проиллюстрированный бессознательным стоном. Ищущая полоса касаний по спине Ричарда. Сомнение в том, что захочется возвращаться обратно в мир, из которого тебя вырывают, возрастает. Слишком хорошо. Преступно хорошо. Кислород — вечная мерзлота в легких. Еще один шаг, фотоны растворяются, образовывая тотальную черноту. Задерживаешь дыхание — пик наслаждения расходиться нечитаемыми полосами, похожими на песок, сносимый ветром. И не видно ни траектории, ни цели. Полумиражность становится пугающей. Лишь бы это не была иллюзия… Видимость, ощущение холода пространства возвращаются, как если бы пришлось приходить в сознание после обморока — внезапно, размытыми пятнами. Мауро различает белый фрагмент плеча Рикки и полет отброшенных волос. Они, как в фильмах ужасов летучие мыши, быстро мелькают, уносясь обратно в глубину голубеющего мрака. Только это не фильм ужасов, не фильм вовсе. Затем плавно разворачивается лента ощущений существующего момента, наконец-то более или менее целостная, прерывающаяся лишь легкой дрожью всего нутра от глохнущего эха спазмирующего удовольствия. А затем влажная непрерывная от критической линии над пахом до середины пресса. Хоррор скользит языком прямо по перламутрово-белеющей дорожке, в какой-то момент отрываясь и, приблизившись, с расслабленной, довольной улыбкой целует Винни, падая на спину около него. Оба пытаются выровнять дыхание. Несколько минут тишины. И ни с того, ни с сего: - Так мы синхронизированы? - говорит барабанщик, тем самым вызывая смешок Олсона. - В каком плане? - уточняет тот, поворачивая голову к Мауро. Становится еще смешнее от задумчивого выражения лица Вина. - Кончать одновременно — это искусство. Люди годами этому учатся. - объясняет Винни, смотря на гитариста. В темноте, разбавленной светом одинокого луча фонаря на улице, на фоне голубеющих во мраке белых простыней переливаются иссиня черные волосы Олсона, а небесная лазурь радужек будто загорается изнутри. Глаза и кожа блестят разнородным серебряным переливом. Он счастлив. Мауро, не замечая того, улыбается. - У тебя сейчас рожа от удовольствия треснет. - говорит он. - Ты себя еще не видел, ничем не лучше. - подмечает Рикки. - Прохладно, не находишь? Приняв нормальное для кровати положение, Мауро лежит на подушке, приобнимая за талию гитариста, чья голова умостилась у него на груди. Свободная рука Вина плавно, нежно поглаживает внутреннюю сторону предплечья Олсона, начиная от запястья, прямо по ходу тока крови в венах, по извилистым путям вензелей татуировки, а затем обратно. Методичность движений надоедает барабанщику, и он в итоге переползает кистью на ладонь, проскальзывая своими пальцами между пальцев Олсона. Тот в ответ лениво сжимает руку Мауро. - Кто из нас доминант? - спрашивает Вин. Тепло ладоней быстро смешивается, обретая единый гомеостаз. - Переменная облачность. - отвечает Ричард. Его дыхание теплой полосой воздуха скользит по обнаженной груди Винни. Контраст между прохладой комнаты и живым человеком прибавляет особенной чувствительности. - А так можно? Странно получается. - недоверчиво говорит Мауро. - Кто сказал, что нельзя? У нас будет. Рик начинает ерзаться, будто хочет встать. - Ты куда собрался? - с ноткой возмущения вопрошает барабанщик. Но ему не отвечают сразу. Олсон разворачивается на спину, перемещаясь чуть наискось, и опускает голову обратно на грудь Вину, но только уже лицом к потолку, проделав все эти махинации без разъединениях их рук. - Никуда, - с улыбкой заверяет тот. - “Нежности” ему не нравятся… - Да иди ты, заладил!... - бубнит Винни с шутливым возмущением, понимая, что уже сдал себя с потрохами еще в самом начале условного “пути”. Кожа в контакте с кожей создают какое-то матовое прохладное тепло, которое воспринимают рецепторы. Осязание руки Рикки, в которой лежит ладонь; его слегка холодящее плечо; стойкий аромат волос — невыветриваемый сигаретный дым и нишевый шлейф парфюма; блики на прядях, которые бархатными змеями скользят по нагому телу; узкая полоса то вздымающейся, то пропадающей за линией зрения грудной клетки Олсона с переменчивыми фрагментами уже утерявших былой окрас цветов под ключицами; переливающиеся в белом свете ночи линии скул, лба и носа; гул его сердцебиения. То, что Ричард сейчас с ним, они в одной постели в его всегда пустом доме кажется просто невозможным. Как невозможно и то, насколько сильно тот желанен, какую бурю чувств он вызывает в Мауро. И невероятно, что сие имеет все шансы оказаться правдой. - Рик? - А? - То, что ты сказал сегодня Катарине… - и Винченцо чувствует, как застывает кисть Олсона. - это?... Винни не имеет и малейшего понятия, до чего пытается дознаться, зачем самостоятельно ломает идиллию. Понять, действительно ли ситуация обстоит подобным образом? Тогда всему конец. Гитарист выдыхает. - Боже… - пауза. - Я… я понимаю, что сейчас от этого зависит многое, от моего ответа зависит буквально то, встретимся ли мы вообще когда-нибудь. Если скажу “нет”, то мы разойдемся, так и не сойдясь. Если скажу “да”, эффект будет тот же. Скажи мне, что я должен сказать, чтобы не потерять тебя, и я скажу, пусть даже это будет самое дурацкое, что ты сможешь придумать. - Правду. - ответил Мауро. Но Рикки только беззвучно покачал головой. - Нет, Вин, ты не понимаешь… Ты не понимаешь, что такое терять тебя. Я уже испытывал это, я был близок к этому и не хочу оказаться там же. Что ты хочешь услышать — то и будет моим ответом. Можешь даже сам озвучить. Но правда — совсем не то, что тебе хочется знать. Мауро понимал, что Рик прав. Что, как ни крути, а оба ответа гитариста не будут угодные его нутру, что, действительно, правда — совершенно не то, чего он хотел. И единственная причина в боязни признаться себе. Любит он Олсона — как с этим совладать? У Рика есть девушка, с которой он почти десять лет. Бросить ее ради Вина — безумие. Если не любит Олсона — тоже нужно выпутываться. Потому что полоса молчания на этот счет так и остается полосой, текстуры реальности отказываются проглатывать ее, скрывать, принять с каким-то условным, нейтральным ответом. Ее нужно заполнить. Цепочка должна продолжаться, но для этого не хватает звена. - Правду. Говори правду. Мы ходим по кругу. Я прекрасно понимаю, что ты прав, но… не знаю. Все равно придется. От этого никуда не деться. Я разрушаю твою жизнь и не понимаю ничего. Так не может больше продолжаться. - Гринпис… Скажи мне, с чего ты взял, что моя жизнь разрушается по твоей вине? С чего ты взял, что она вообще разрушается? - Олсон поднялся и развернулся лицом к Винченцо. - Будто ты сам не понимаешь, что все пошло по пизде, - выдохнул барабанщик и поморщился, переводя взгляд на потолок и сильнее вжимаясь в подушку. - Я не слепой. - То, что что-то меняется, не значит, что оно разваливается. - И ты хочешь сказать, что вот такие вот изменения несут что-то хорошее тебе? Что-то хорошее Джейми? Да ни черта! Начинался диалог, который все откладывался. Тот самый, от которого в N-ый день отказался Вин. Который должен был случиться. Но он не ожидал, что так скоро, да еще и по собственной милости. - Почему ты решаешь, как мне будет хорошо, а как плохо? Вин, я взрослый человек и способен понимать, что мне нужно, а что нет. Ты думаешь, я бы приехал к тебе после того, как ты просто исчез? Стал бы унижаться, тащиться за тобой на другой конец города, если бы мне было похуй? Если бы я считал, что мне это не нужно и рушит мой “райский уголок”? Думаешь, я вообще бы занялся с тобой сексом, а потом лежал после тут, держа тебя, блять, за руку, смотря в глаза? Стал бы говорить с тобой? Стал бы огрызаться на эту Катарину, суку, ненавижу ее! Стал бы делать это все, если бы мне нахуй не нужен был ты, если бы считал это все за ошибку, которая рушит мою жизнь? - Ты делаешь глупый выбор… - серьезно сказал Вин, качая головой. - Я делаю выбор, который считаю правильным. - отрезал Рикки. Они оба замолчали, ожидая, пока эхо от голосов успокоится, уляжется в сапфировой прозрачной мгле. - Все решено. Если ты оттолкнешь меня, то я буду жить с этим, мне некуда деваться, но я хотя бы попытаюсь сделать все возможное, чтобы этого не произошло. - Ну ты же творишь полную хуйню, Рик, у тебя девушка, собака, дом, и ты это собственноручно ломаешь, не давая мне даже попробовать исправить ситуацию, которую я сам создал… - но Мауро прервали. - Кто создал? Ты? - Олсон устало опустился лбом на реберный ряд груди Вина, а затем, помедлив, опять поднял голову. - С какого перепуга ты взял, что виной всему ты? - А кто? Даже то, что я затащил тебя в дом и вот это вот все произошло, это разве не наглядная картина? - Так а зачем ты делал это, если считаешь неправильным?! - негодование и обида смешались в один возглас. - Потому что… - с тупой злостью на себя ответил Мауро. - Я не знаю, просто… А, черт, потому что хотел, вот зачем! - В любом случае, я не марионетка и способен был оказать отпор, если бы меня что-то не устраивало. Ты не несешь ответственность за меня и мои поступки. Так зачем искать виноватых, когда не за что быть виноватым? Ничего не случилось, никто не нарушал закон, не убивал человека, не разрушал ничью жизнь! Нет,понимаешь? И вот дети, собака, дом, девушка это клеймо какое, что раз и навсегда должно быть? - доказывал Хоррор. - Ты изменяешь Джейми, человеку, которого любишь, Рик, и ты мне тут пытаешься доказать, что виноватых незачем искать? - добивал Винни. - Да твою, блять, мать… - со страдальческим лицом сказал гитарист, опять уронив голову на грудь Винченцо. Последний с тяжестью выдохнул. - Ладно, давай забудем, просто забудем… - заключил Мауро, физически ощущая, как тяжело и ему, и Рикки, пытаясь скрасить весь вес ситуации. - Ты меня полчаса назад выебал, я буквально в твоем подчинении, так что… После этого потерять ты меня не потеряешь. В ближайшие сутки так точно. Но Хоррор поднял голову, отпустил руку барабанщика и, взяв его лицо, заставил смотреть себе в глаза. - Мне не семнадцать, а тридцать два года, у меня есть дом, собака, девушка, работа, и я, Винченцо, хочу быть с тобой с условием, что могу потерять уже наверняка одно из перечисленного. Но это будешь не ты. - Не называй меня Винченцо. - возмутился тот в ответ. Рик улыбнулся и прижался лбом ко лбу Мауро. - Блять, тебе почти тридцатка, а в голове нихуя, просто нихуя !... - тихо сказал Хоррор, чувствуя, как барабанщик подается вперед. Горячее прикосновение языка к губам гитариста вызывает ответную реакцию. Рикки не успевает перехватить руководство, Вин делает это раньше, властно хватая Олсона за талию и притягивая к себе, углубляя поцелуй. И то, насколько приятно было вновь и вновь чувствовать губы Винни, насколько обжигающим было его дыхание, какое сильное вожделение это вызывало описать казалось практически нереальным. - У тебя ровно такое же “нихуя” в голове, Рик. - сказал Мауро, отстраняясь. - У меня, на минуточку, хуй как раз и был. Насколько я помню из уроков биологии, рот находится в голове. Винченцо рассмеялся. - Просто пиздец, стоим друг друга.