И лето изойдет слезами.

9 июня, 1974 год, 02:42, Брайтон.

Руки тряслись, как взбалмошные, не давая ключам нормально втиснуться в скважину. Дыхание... то быстрое, то медленное, оно не давало успокоиться. Сбивалось. На секунду останавливалось. Затем снова учащалось. Даже непонятно, чем была вызвана такая истерика. Я ничего не понимал, мысли крутились вокруг Джека, машины, школы, проекта и… детей. О, чёрт, чёрт! Дети, мать его, дети! Я чуть не закричал, но я лишь придавил рот ладонью, заглушая возобновлённые рыдания. Попав в скважину, ключ повернулся в нужном направлении несколько раз и остановился. Я лихорадочно выдернул его и нажал на ручку, дверь моментально открылась, и я галопом забежал в дом. Как только дверь оказалась вновь заперта, я завыл во весь голос, одной рукой опираясь, а другой долбя стену кулаком, разбивая костяшки. Во рту стоял отвратительный вкус крови, от которого порой возникал рвотный рефлекс. Внутри всё сжималось от страха, хотелось зажаться куда-нибудь в угол и сидеть там, не высовываясь. Я не мог сдвинуться с места, казалось, ещё хоть один шаг, и я упаду. Но я всё же попытался пройти по коридору в ванну. Ноги еле-еле плелись, но из-за головокружения меня часто уносило в сторону, поэтому я придерживался за стену. Голова трещала, боль настолько сильна, что было лучше умереть, чем терпеть это. Слёзы текли и текли, глаза невероятно сильно болели, а горло ныло из-за непрекращающихся всхлипов. Сердце вырывалось из груди, в ушах стоял гул и его биение было ощутимо очень чётко, оно отдавалось всюду: в висках, в шее, в запястьях... Нащупав свободной рукой ручку двери ванной комнаты, я наваливаюсь на неё, и я бы упал, но левая рука ухватилась за наличник*, благодаря которому мне повезло остаться на ногах. Я попытался восстановить дыхание, успокойся, Феликс, успокойся… хорошо, я явно был очень пьян и сейчас, видимо, от такого потрясения стал трезв, как стеклышко. Но, твою мать, Эд… Молли… мне так жаль... хотелось стереть это зверство из памяти, но мозг сам показывал мне эти картины, которые я хочу забыть…забыть. Пожалуйста, хватит, забудь... — ЧЁРТ, ФЕЛИКС, ХВАТИТ ВСПОМИНАТЬ ЭТО, ХВАТИТ!!! Перед глазами вновь показались изувеченные тела Эдди и Молли, сидящих на заднем ряду машины. Они не дышали, не двигались и не говорили, ничего... на их лицах застыла гримасса ужаса, некоторые их части лица были покрыты ссадинами и порезами от стёкол, одежда была изорвана. На руке Эда красовалась огромная, багровая гематома, пол лица Молли было в синяках, у неё отвисала нижняя челюсть – она явно была сломана, её лицо знатно перекосило. Они… они почти полностью были облиты собственной кровью… они мертвы. От похмелья я и так был на грани того, чтобы проблеваться на ровном месте, а это воспоминание добило меня. Рвотный приступ махом подступил к глотке, я судорожно сделал два шага до унитаза и, не успев опуститься к нему... дрянь уже вырвалась изо рта, мне оставалось только надрывно хрипеть и кашлять. Это невольно заставляло глаза слезиться, а вновь текущие слёзы смешивались с невысохшими, недавно выплаканными... Глотку разрывала режущая боль, очень хочется закончить это... поскорее. Каждый раз, когда приступ заканчивается, я облегченно вздыхаю, с мыслью, что всё кончилось, но новая волна снова подступала и заставляла лишь хныкать, готовиться… Когда всё завершилось, тело полностью охватил озноб, от которого я не мог перестать дрожать, всё ещё сидя на холодной плитке. Встать просто не осталось сил. Всё, что было в моих силах — дрожать и плакать.

3:02.

Потихоньку я начал вставать. Ноги толком не держали, удерживали лишь руки: одна – за крышку унитаза, а другая – за раковину. Кое как встав, я переложил обе руки на раковину, оперся каждой на разные её стороны и посмотрел в зеркало. От носа до подбородка была прочерчена полоска уже успевшей высохнуть крови. Щека и лоб до сих пор истекали кровью от стекольных порезов, а губы были разбиты. Я повернул кран, потекла тонкая струйка холодной воды. Подставив левую ладонь, я подождал, когда вода заполнит её частичку, после чего размазал эту воду по лицу, дав ему хоть немного освежиться и избавиться от крови. Голова уже не так кружилась и болела, но чем дальше боль отходила на задний план, тем ближе подходило осознание. — Что я, блять, наделал..? Голос дрожал и поменялся в тоне, я уже не мог плакать, поэтому я рыдал ментально, опустив голову к раковине. Дышать вновь стало ужасно тяжко, каждый вдох был болезненным для меня – полностью прожигал горло и лёгкие дотла. Я снова посмотрел на себя в зеркало... тошно. Губы сами по себе скривились от моего жалкого вида. Внутри забурлила невероятная злость: я никогда не испытывал такое зверское отвращение. Тело тряслось уже не от страха и холода, а от ярости. Захотелось... ...по левой щеке проехался сильнейший удар, какой я только мог нанести. Зубы невольно, но сильно прикусили язык. Я не ожидал от себя такого... не успев даже осознать то, что я хотел бы двинуть себе по морде, я сделал это – тело будто само предугадало и осознало, что нужно сделать. Я покачнулся и чуть-ли не свалился на пол, но правая кисть вцепилась в раковину, что просто оставило меня на корточках. Правая рука все ещё была на раковине, а левая держалась за рот, не давая каплям крови пролиться на пол. Ярость словно испарилась и след её простыл. Я чувствовал не злобу: вместо неё из уголков глаз снова потекли слёзы. Взяв себя в руки, я снова поднялся и уже тогда умылся по-нормальному. — Прошу, успокойся хоть на секундочку, молю тебя... — я говорил это в кулак, поджатый к губам, тело всё ещё била лихорадка. Но я никак не могу начать это контролировать... — твою же мать, Феликс, почему?.. Ещё с самого порога я слышал непонятный звон, который я просто игнорировал из-за отвратного состояния, но сейчас я четко осознал: это звонит телефон, находившийся в моем кабинете... прошло уже около получаса с моего прихода домой, но телефон не замолкал ни разу. Он, может, переставал звенеть, с перерывом на секунды три, а позже трезвонил снова и снова. Я попытался переключить опору с рук на ноги, встать и отдышаться. Благо, после того, как меня вырвало, мне стало хоть и немножечко, но лучше. Я пошёл в кабинет. Ходить было намного легче, голова не была такой тяжёлой, казалось, что я правда приходил в себя. Но, подходя к кабинету, я понял: звонит Джек. В этот момент будто земля ушла из-под ног... вся та адекватность, осознание и понимание происходящего ушло куда-то, словно и не приходило вовсе. Я всё же дошел до кабинета и сел на стул подле телефона, голова упала на руки, я уже ничего не понимал, лишь бубнил под нос: — Джек... я не могу, я не смог, что я скажу тебе..? Смятение постепенно начало переходить в истерику, панику и каждый новый звонок усиливал их. Это казалось ночным кошмаром, хотелось проснуться и облегчённо выдохнуть, хотелось, чтобы все было в порядке, а Эдди и Молли по-прежнему были живы, а Джек... по-прежнему был мне другом. Но теперь это невозможно. Этого больше никогда не будет, ни при каких обстоятельствах… я не мог элементарно взять трубку и рассказать о том, что произошло. Я не хочу слышать как он плачет, прошу, только не снова... как я вообще скажу Джеку, что убил его детей?! Убил и закопал... — Чёрт, я же даже не помню, где закопал их! Со рта, щеки и лба прямо на столешницу начала капать свежая кровь, следом за ними и слёзы. Я зарылся пальцами в свои русые волосы, на которых виднелось немного седины, а затем вцепился с такой силой, что чуть не вырвал их. Отвратительное чувство, когда все, что ты можешь делать — рыдать и ненавидеть себя, ощущать себя мямлей, а в этот момент ты — не Феликс Кранкен, ты — тварь дрожащая, пытающаяся избежать своей ответственности. Вот, кем я себя видел. Я могу хоть утопиться в собственных слезах, но так я не искуплю вину перед Джеком. Для меня сидеть и слушать, как телефон трезвонил каждый десяток секунд было своеобразным наказанием, знаком того, что я, по факту, ничего не мог.

3:37.

Телефон заявлял о себе уже не каждую секунду. Он звонил с перерывами примерно в десять минут. Джек и Роуз знатно потрепались. Я, возможно, даже примерно не могу осознать того, насколько им сейчас плохо. Все те десять минут, что они не звонят, я постепенно успокаиваюсь, останавливаю свои завывания и пытаюсь собраться с мыслями, но как только раздаётся очередной звонок, я словно срываюсь с катушек, а моё прежнее состояние полностью возобновлялось. Даже не беря трубку, я чувствовал это горе: я чувствовал, с какой ненавистью Джек дышал в трубку, я прочувствовал всё это, находясь на расстоянии в несколько десятков километров, и от этого мне было хреновее всего. Я даже представить не могу, что будет, когда я услышу его. Я готов был вырвать свои уши, проткнуть перепонки, но не слышать его криков и рыданий.

4:56…

Прошло уже тридцать минут, как телефон не звонил вовсе. Но я и с места не сдвинулся, всё это время даже не чувствуя потребности во сне. Мне казалось, что после такого я больше никогда не засну. Слёз уже не осталось, но при этом я чувствовал ужасную боль и без них. Я понимал, что это полный провал, конец всему. Было уже не столько страшно, сколько больно осознавать это. Уже ничего не вернуть обратно. Одна только мысль о том, что сейчас чувствует Джек, добивала меня. Я не мог даже представить, что когда- либо я доведу его настолько. Тут мне в голову залетела мысль: сообщения, он же наверняка их оставил... я даже представить себе не мог то, что там было, но облегчало задачу то, что я мог не ответить на них, просто прослушать и обдумать то, что делать дальше. Необходимо сейчас услышать то, как Джек сейчас чувствует себя. Да, мне было страшно и больно, но я понимал, что если я прослушаю сообщения, то это хоть как-то разъяснит ситуацию. Сначала я долго решался, набирать или нет, как только рука приближалась к набору, сразу одёргивалась обратно: становилось страшно, внутри всё сжималось. Это продолжалось вечность, казалось, что в итоге я просто снова покажу свое бессилие, не прослушав это, но, сам от себя того не ожидая, набрал номер для показа сообщений, даже не глядя на цифры. Всё. Это точка невозврата. На несколько мгновений меня захлестнул звериный страх, хотелось раздолбать этот чёртов телефон, но кое-как я поборол это желание. Прозвучал длинный нудящий гудок, а за ним не к месту позитивный голос диктора: — На ваш номер поступило двадцать пять сообщений. Затем прозвучал ещё один гудок, а за ним тишина. От ужаса я съёжился, рука поглаживала шею, заставляя хоть немного успокоиться. Диктор проговорил время: — Восемь часов сорок минут, восьмое июня, Брайтон, — снова гудок, затем пауза, казалась, что она длится вечность. Я приготовился и зажмурил глаза. Они в ужасе раскрылись, когда прозвучал голос Джека, — Хей, Фел! Я вернулся раньше, поэтому я встречу тебя вместе с Рози. Ты, наверное, уже везёшь детей, верно? Эдди и Молли прекрасно закончили этот год, Розмари уже приготовила праздничный ужин в честь этого, поэтому, не мог бы ты зайти к нам на часик и отпраздновать вместе с нами? Я приглашаю! Снова раздался гудок, я уже не мог вдыхать воздух также легко, как раньше. Меня пронзила адская боль. Они больше никогда не вернутся домой, никогда. Больше не будет тех славных посиделок и разговоров о том, о сём... я всё перечеркнул кровью. — Мне так жаль, так жаль... — Десять часов семь минут, восьмое июня, Брайтон, — гудок, пауза, — Привет, Феликс, прости, что названиваю, полагаю, ты припоздал... ничего страшного, правда. Постарайся ответить. Рози волнуется. Он тоже волновался, это было очень ощутимо. Он попытался скрыть это, но я понимаю, что он чувствовал. Я знаю его лучше, чем он сам. Даже если не видел выражения его лица и слыша лишь искаженный голос, я ощущал всё полностью. Когда он волнуется, он всегда растягивает слова, делает долгие паузы либо наоборот, говорит слишком быстро. — Одиннадцать часов двадцать минут, восьмое июня, Брайтон, — гудок, пауза, — Я не понимаю. Прошло уже больше двух часов с окончания школьной вечеринки у детей, где ты? С Эдди и Молли что-то случилось? Если да, ты должен сказать мне об этом, слышишь? Ответь! Это было сказано с явным и уже не скрываемым беспокойством. Его можно было понять, но удивительно то, что он все ещё не срывается на крик. — Двенадцать сорок пять, девятое июня, Брайтон, — гудок, пауза, — Феликс. Подними трубку, сейчас же, — дружелюбность и беспокойство больше не звучали в его голосе – он сменился на строгий и угрожающий. Это я ожидал, но именно этого я и больше всего не хотел, — Я позвонил их учителю, он сказал, что ты забрал их ровно четыре часа назад. Где, мать твою, они? — Два часа тридцать минут, девятое июня, Брайтон, — гудок, пауза, — Какого чёрта, Феликс? Прошло шесть часов с того момента, как ты забрал детей, так где они, чёрт тебя побери?! Что произошло с моими детьми? Я пытаюсь дозвониться до тебя всю ночь. ЧТО, БЛЯТЬ, НЕ ТАК С ТОБОЙ?! Все, абсолютно все мои звонки были только тебе... ШЕСТЬ ЧАСОВ, ТЫ НЕ ПОЗВОНИЛ И НЕ ОТВЕТИЛ НИ РАЗУ! Я попросил тебя выполнить одну простую просьбу. Я ДОЛЖЕН ЗНАТЬ, ГДЕ ОНИ, ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ?! Я не мог слушать это и пытался зажать уши, но он кричал на меня так громко, что это не помогало. Его голос был полон ярости и отчаяния, он мог запнуться и молчать, пытаясь не заплакать, порой его голос мог сорваться на тон выше из-за слёз. На заднем плане я мог расслышать плачущую Роуз. Джек никогда так не бранил меня, это был первый раз. Следующие сообщения были такого же содержания, а в некоторых он уже не сдерживал слёз, он мог просто материть меня и плакать. В самом последнем, адресованным мне в четыре часа сорок пять минут, он просто плакал. Плакал, шептая имена своих детей. Я вновь заплакал, плакал вместе с ним. Я не хотел этого, мне было хуже и хуже от той мысли, от того факта, что всё это сделал я. Последнее, что он сказал, перед тем, как сообщение закончится, было... — Я доверял тебе, Феликс, — телефон снова загудел и замолчал, теперь надолго. Я откинулся на спинку стула и громко вздохнул. От слёз всё уже щипало, в том числе и мои раны. Глаза были невероятно красными. Я уже не могу ни о чём думать, мне больно, так больно... я чувствовал, что засыпаю, но я просто не мог. Внутри всё кипело, изрывалось от боли, моя душа была изнасилована этой болью, я ощущал многое, но самым ярковыраженным чувством была вина. Я разрушил семью, две счастливых жизни, я погубил счастье этой семьи. Я всё испортил. Испортил всё, что только можно было. Может, я заглажу вину, будь моя жизнь загублена моими собственными руками?.. Я посмотрел на сейф подле стола и задумался... а вижу-ли я другой выход? Какой будет моя жизнь в одиночестве: без мечты, без друга, без семьи? Никакой. Я даже представить такой жизни себе не мог. Моё тело стало мне ненавистно ещё задолго до вчерашнего, но сегодня я готов был истерзать, изуродовать и наслаждаться своей собственной смертью – настолько я себя ненавидел. Я набрал код от сейфа, год рождения Софи, 1960. Дверца щёлкнула и открылась, внутри лежал револьвер 1941 года, 7,62 калибра вместимостью в шесть патронов. Его завещал мне отец. Я взял его в руки и осмотрел, повертел пальцем барабан, а затем вынул его. Показался один заветный патрон. Иногда я... пользовался револьвером в своих целях. Сейчас я достал из коробочки ещё пять и зарядил его весь. Глубокий вдох… он был нервным, дрожащим, я всё ещё не отошел от недавнего нытья. Я приставил револьвер ко лбу, это заставило дышать чаще: вдох-выдох, вдох-выдох. Страх переполнял меня, страх не самой смерти, а неизвестности, что я буду чувствовать, когда умру? А что чувствовали Эд и Молли? Они, наверное, даже испугаться не успели... даже если я буду мучиться, я это заслуживаю, я это заслуживаю, я это заслуживаю… страх и гнев свалили меня на колени, я не могу сделать одно простое движение, трус… Просто нажми на курок, нажми на него, ублюдок! Тряска усилилась, я зажмурил глаза и задержал дыхание... просто нажми на курок... просто... Я слегка надавил на него, но резко глаза оттопырились, уста издали звук, похожий на громкий всхлип. Револьвер отбросило в угол комнаты, я швыранул его со всей силы. Он задел комнатный цветок, который покачнулся, но не свалился. Я обессиленно шваркнулся спиной на деревянный пол, дрожащее дыхание возобновилось, стало медленнее, но всё ещё не стремилось выравниваться. Глаза закрывались против моей воли, им мешали только эти чёртовы слезы, которые в очередной раз потекли с уголков глаз на пол. Какой же я блядский трус, это просто какое-то... безумие. Это был безрассудный и глупый поступок, зачем я откинул его, зачем..? И теперь ничего не сделаешь. Теперь я могу только валяться на этом сраном полу. Тело будто парализовало. Я больше не встану. Феликс лежал, дрожал и плакал... он ничего не видел из-за темноты и слёз, он ничего не слышал из-за своих собственных всхлипов. Всё, что он делал — завывал и повторял: — Молли, прости меня. Эд, прости меня. Софи, прости меня. Роуз, прости меня. И, прошу тебя, умоляю, Джек... прости меня.