И лето изойдет слезами.

Она лишь ухмыльнулась и сказала: — Уж таким я тебя, Кранкен, никогда не видела. Я поспешил выключить газ, сдать турку и молочник на мойку. Управляющая ещё минуту назад захлопала в ладоши и громко сообщила на весь ресторан: «Перерыв! Десять минут!». После этого официанты галопом побежали за сигаретами и вышли через черный ход во внутренний двор, покурить. Обычно я остаюсь внутри и просто читаю книгу, но сейчас мне захотелось подышать, может, не совсем и свежим, но воздухом. Из саквояжа я достал воду и обед, который скорее можно назвать перекусом, снял фартук, взял книгу и пошёл к заднему двору. Слегка потеплело, но всё ещё было холодно, несмотря на это, пальто я не надел, мне почему-то было до ужаса жарко. Выйдя на улицу меня окутал холодный и, как мне тогда казалось, расслабляющий ветер. От него и капли пота будто бы куда-то пропали. В углу стояли трое официантов, курящих и обсуждающих какие-то студенческие дела. Заметив меня, они, слегка хихикнув, поздоровались со мной, таким же шутливым тоном я поприветствовал и их. Я сел на ступени у крыльца, достал из завёрнутого в бумажный пакет сэндвич с курицей и начал есть его, откусывая маленькие кусочки, ведь иначе я могу подавиться, а то и вовсе заикать. Сейчас даже несмотря на относительную тишину читать не удавалось никак, сосредоточиться не получалось абсолютно, все мысли были направленны на неожиданную встречу, которая и вправду заставила меня встрепыхнуться, закраснеть и засмущаться. Не верилось в это, я был и счастлив, и взволнован, такого я не испытывал давно... я бросил книгу на колени и просто смотрел на окружение, на наш двор. На момент из-за тучек вылезло солнце, с ним будто всё освежилось и приобрело совсем иные цвета, а может это было из-за моего хорошего настроения, но я начал ценить этот дворик, всё-таки было тут что-то хорошее, своё. Слышался городской шум, гул машин и голосов, чириканье воробьев. Всё вокруг стало ярче, повеселело, легкий ветерок шевелил листы моей книги и волосы на моей голове. Я задумался. Какое-то чрезвычайно сильное и приятное для меня чувство вдруг проникло мне в душу. Мокрая земля, из которой выбились длинные иглы зелёной травы, ручейки от дождя блестели на солнце, по ним лились кусочки земли, на листьях деревьев красовались капельки от дождя. И самое приятное — пахучий сырой воздух и радостное солнце говорили мне о прекрасном, которое, хотя я не могу передать так, как оно сказывалось мне, я постараюсь передать так, как я воспринимал его. Всё говорило мне про красоту и счастье, про то, что как то, так и другое легко и возможно для меня. Я подумал: «Как мог я не понимать этого, как дурен я был прежде, всего час назад, как мог бы я и могу быть счастлив быть в будущем... надо скорей, сию же минуту, нет, секунду стать другим человеком, смотреть на жизнь иначе». Я чувствовал то же, что чувствуют люди, когда ложатся пасмурным, дождливым и серым днем поспать, а позже проснутся вечером, когда дождь уже прошёл, оставив за собой лилово-красное небо, лужицы, блестящие на солнце и живность, щебетание птиц. И вы думаете: «Чёрт, как мог я проспать такой прекрасный день?» и сразу же торопливо выскакивали во двор, чтобы порадоваться живности и жизни. Внутри всё полыхало от невообразимого для меня счастья, давненько я не ощущал такого... я бы и дальше мог сидеть и любоваться, но моё состояние транса прервали официанты: — Мистер Кранкен? Перерыв закончился, пойдёмте! Когда я повернулся, они слегка удивились, может, потому что я улыбался без причин? Не знаю. — Ох, простите, немного задумался. Я встал, отряхнулся, сложил книгу и выбросил весь мусор, что я оставил. Когда официанты входили в ресторан, они украдкой оглядывались на меня, наверное, беспокоясь о том, что я останусь тут. Я мысленно усмехнулся и поспешил пойти за ними, закрыв за собой дверь. Как только мы вернулись, в ресторан сразу хлынули люди, дав понять, что теперь-то отдых точно окончен. Первый заказ — я сразу же принимаюсь за работу, активнее и веселее, чем обычно. Так был я счастлив оттого, что встретил его, слов не найти. Я словно проснулся от долгой спячки. Энергичность была вызвана также и волнением, я просто жутко волнуюсь, я ведь... я ведь не видел его столько лет! А вдруг мы не найдём общего языка, может, мы друг друга не поймём или вовсе разочаруемся?.. Нет-нет, такого точно не будет, Джек ведь точно не изменился, я сразу, сразу его узнал! Фу-ух, надо было выдохнуть, всё будет нормально, сейчас нужно сосредоточиться на работе... один заказ за другим, я проделываю свою работу активнее, чем обычно, не натягивая улыбки, управляющая удивлённо поглядывает на меня, скорчив шокированную гримасу. Поймав мой взгляд она пуще прежнего играет роль удивлённой, подставляя руку ко рту. И впрямь, я чувствовал себя не собой, точнее собой, но не таким «собой», каким я был раньше. Сейчас я мог просто выполнять заказ и хихикать без причины, как только в голову что-либо взбредёт, но я пытаюсь сразу же откинуть эти мысли на второй план, нужно было успокоиться. До конца смены оставался час, потерпи, Феликс. Всё это ужасное нетерпение также заполняло моё голову, гляжу на часы и каждый раз печалюсь, когда вижу там не время, приближенное к двум... каждые десять секунд проходят утомительно и долго, как будто прошло минут двадцать, я молил, умолял, чтобы время ускорилось, стрелки переместились хотя бы на десять минут вперёд. Особенно тяжко было в последние минуты ожидания, сердце мало того, что разгорячело, оно ещё и томилось в счете секунд, ненавидело и одновременно наслаждалось этим чувством. Когда я увидел Джека, который стоит за витриной, волнение моё приумножилось в несколько раз, старался сделать свои движения более аккуратными и не такими неловкими, как они казались мне, хоть я видел, что он не смотрит на меня, мне казалось, что он поглядывает на меня боковым зрением. Через несколько минут пришёл бариста, сменяющий меня, тогда я как раз доделывал заказ. Так хотелось бросить эту кружку, взять саквояж, надеть пальто и помчать навстречу к человеку, которого я очень долго ждал и, наконец, дождался. С почти дрожащими руками я отдал кружку официанту, тот бариста глазел на меня с каким-то выражением раздражения и ожидания, что я ощутил на себе и что в последствии смутило меня ещё больше. Он был уже готов, надел фартук, сложил всю верхнюю одежду, ему оставалось только молча стоять, нервно пристукивать каблучком от туфель и молчать. Фартук я уже стянул, осталось быстрее надеть это пальто, которое, как назло, получилось слегка вывернутым... я так размашисто и неуклюже пытался его надеть, что пару раз чуть не сбил пару чашек, из-за чего бариста, казалось, чуть не засмеялся на весь ресторан. Нервно беру саквояж и приглашаю бариста за стойку, на что тот вежливо благодарит, но при этом сохраняет недоброжелательное выражение лица. Самым волнительным для меня было выйти отсюда, хотелось сохранить спокойное и слегка даже грустное выражение лица, выйти и показаться ему таким серьезным и таким загадочным, но улыбка сама цеплялась на лицо и видно не собиралось с него сходить. — До свидания, Кранкен! — управляющая сказала это, чтобы привлечь к себе внимание и показать, как невежливо я обращаюсь с ней, не прощаясь. — Ох, до свидания! Хватаясь за ручку двери я глубоко вздыхаю, пытаюсь сделать своё выражение лица не таким неуклюжим и на выдохе выхожу. И всё же, не получается, при виде Джека я издаю нервный смешок и глупейшую, но искреннюю улыбку, ему тоже было неловко, но он явно это не скрывал, он расставил руки в боки и всё также лучезарно улыбался. Стоять столбом было невыносимо, мы понеслись друг на друга и крепко-крепко обнялись, сердце вырывалось из рёбер, оно отдавалось в ушах очень чётко и ясно. Его объятия были невероятно тёплыми, всё его тело было будто бы в жару, но это его обычное состояние, уж мне-то не знать этого. Казалось, что я вот-вот заплачу, настолько я был тронут нашей встречей. Я готов был продлить этот момент всеми силами, наслаждался и одновременно находил его чрезвычайно неловким. Хотел бы я положить голову ему на плечо, но пока я этого сильно стеснялся, должно пройти время... от неловкости я как-то пару раз похлопал его по спине, после чего наши объятия распались. — Ты такой же тощий, как тогда, кошмар такой! — он вглядывался в лицо и трепал меня по плечам, иногда мог ненароком положить ладонь на щеку, такая тактильность была мне по душе. Хотелось бы мне подметить то, как бледен и улыбчив он был, но я промолчал, слов не было найти, однако сейчас я не стыдился вглядываться. Кожа, как я подметил, была всё также бела, волосы он всё также отращивал, ухмылка и веселье его никуда не покинули, как и в семнадцать он отращивал бородку. Изменилось лишь слегка его телосложение, особенно бедра стали крепче, что-ли? Появилась ещё какая-то неуловимая грусть в глубине очей, в которой я был неуверен, ведь видел её всего один раз. Как же растрогал меня этот момент, даже слов не найти... хотелось стоять так ещё долго-долго, но с другой стороны неловкость прожигала меня. Джек всё также оставил руку на моём предплечье и с какими-то радостными запинками в интонации сказал: — Так, куда мы пойдём? Я жил в Брайтоне уже семь лет и очень редко выбирался в городской парк, в котором я обычно читал и кормил уток. Сидя там я всегда поддавался какой-то меланхолии, склонности размышлять о прошлом и мечтать о лучшем настоящем. Именно там я часто мог вспомнить нас с Джеком, снять и повертеть часы. Там я жил в воспоминаниях, мечтал о нашей совместной жизни и любви, если бы тогда не случился тот кошмар. Кормя уток я часто мог вглядываться в прохожих, искать его в них в надежде, что всё-таки, наконец, найду его. Там я и представлял нашу встречу, не знаю почему. Я представлял, как серым и дождливым днём я буду стоять у ограды и с какой-то загадочностью смотреть в воду, иногда грустно и глубоко вздыхая. Потом ненароком я посмотрю в сторону, просто так, и краем глаза замечу его, всё того же, но только невероятно тоскующего Джека, я представлял, как дыхание моё прервётся, а сердце начнёт биться неровно, как сразу же я выпрямлюсь и молча буду смотреть на него. Он, также, краем глаза заметит меня и застынет, остановится и будет молча глазеть, да с таким выражением лица, будто сейчас заплачет. И в один миг всё станет равнодушным для нас обоих, наплевать нам будет на рамки дозволенного и рамки приличий, мы просто понесемся и начнем рыдать в объятиях друг друга.. и представлял я, как жизнь обретёт краски и как наши совместные мечты начнут осуществляться, как будем ездить в Калифорнию в отпуске, порой заезжать в деревню к отцу и вместе, сидя на поле, вспоминать былое и смеяться. Я предложил ему парк и он, к счастью, был согласен со мной. Почти всю половину пути мы делились друг с другом нашими впечатлениями от встречи, могли повторять одну и ту же фразу несколько раз от нахлынувших эмоций и впечатлений. В мыслях моих происходило что-то странное, я размышлял и думал не только о том, как нужно вести себя, но и о том, что чувствую я сейчас? Не понимал я, всё также я влюблен в него и всё также он влюблен в меня, как было то десять лет назад? Было странным для меня беспечное поведение и прикосновения Джека, ведь должен он понимать, что для нас обоих это не может быть чем-то приятельским и нормальным... я старался отвлечься и не торопить события, но легче было попыться вникнуть и поддерживать оживлённую беседу о встрече, которую вёл Джек. — Я только вчера припоминал школьные годы и в особенности тебя, Фел, вот же повезло! Я засмеялся и сказал, что тоже ненароком вспомнил недавно, но я соврал. Как мог не вспоминать я это ежедневно и ежечасно, когда самые яркие моменты жизни проведены с ним? Мне было правда стыдно и неловко говорить ему о том, как часто я вспоминал его и как часто оплакивал прошлое в выходной на пару с бутылкой виски. Разговор неожиданно повернул на детство и Джек стал припоминать мне многое оттуда. Прошлое. Касаемо прошлого с Джеком, оно было подсознательно разделено на самое обычное прошлое, память о нашей дружбе, память всех прогулок и ночевок, мирных школьных дней, именно это прошлое припоминал мне Джек. И другое, более важное для меня прошлое, по которому я и горевал. Этот период начался с четырнадцати, это была пора любви и пустых обещаний для нас обоих. Тогда мы осознали себя и осознали то, как были влюбленны и моменты из этого прошлого, возможно, именно поэтому были красочнее и важнее для меня. Но как ни странно, Джек и слова об этом прошлом не сказал, может, потому что стеснялся, а может, потому что и не хотел. Дошедши до парка, мы садимся на лавку возле озера, после волны смеха замолкаем и смотрим на пруд. Я снова посмотрел на него и начал вглядываться в профиль. Я заметил два маленькие шрама около носа и поверх брови, но чудесные глаза и улыбка были совершенно верны моим воспоминаниям и блестели по-старому. Он тоже повернулся на меня и, посмотрев мне в лицо пару секунд, вновь сказал: — Как же ты изменился! Совсем вырос.. —Ох, я бы тебя не узнал, — отвечал я, хотя в это самое время думал, что всегда бы узнал его. Я чувствовал себя снова в том беспечном расположении духа, в котором я десять лет назад танцевал с ним на поле. — Что же я, подурнел? — спросил он, встряхивая головой. — Нет, совсем нет. Вырос немного, стал старше, —я заторопился, — но напротив... и даже... Он вдруг заулыбался и перебил меня: — Чёрт, я кое-что вспомнил! Ты помнишь... (я ничего не помнил, он, видно, увлекся наслаждением детских воспоминаний), ах, какое славное время было, — продолжал он, и та же улыбка, которая была даже втрое лучше той, что я носил в памяти, все те же глаза блестели прямо предо мною. В то время, как он говорил, я успел подумать о том положении, в котором я находился в настоящую минуту и понял, что я, чёрт возьми, всё также влюблен. Как только я понял это, в ту же секунду исчезло моё счастливое расположение духа. Я резко покраснел и потерял способность говорить. — Теперь совсем другие времена, — продолжал он, вздохнув и подняв немного брови, — гораздо всё хуже стало, и мы хуже стали, не правда-ли, Феликс? Я всё также не мог отвечать, а он с неким любопытством вглядывался в моё раскрасневшееся, испуганное лицо. Я положительно покачал головой и отвернулся, пытаясь утихомирить сам себя, он тоже отвернулся и мы оба продолжили смотреть на озеро. Я пытался совладать с собой и убрать то неестественное смущение, которое слишком внезапно появилось. Я почему-то решил, что сейчас был бы подходящий момент взять его за руку, да и мне этого очень хотелось. С некой нерешительностью я осторожно опускаю руку на лавку, я уже готов был положить свою руку на его... но... глаза случайно упали на его правую руку и были шокировано расширенны, когда увидели на безымянном пальце кольцо. Золотое кольцо. Моментально я отдернул руку и положил к себе на колено, я ещё ничего не понял, но сердце вдруг моментально заболело. Увидев, что Джек заметил, что я странно себя веду, я, в свою защиту, спрашиваю: — Т-ты женат? — я понимал это, но надеялся на то, что это просто не значимое украшение и всё. Я старался задать этот вопрос максимально спокойно, но всё равно вышло слегка побудительно. — Ох, забыл сказать, — он оторвал руку от лавки и повертел на пальце кольцо, — уже как два года. Я был шокирован и чрезвычайно расстроен, словами не описать то, какое изнеможение я почувствовал всего за пару секунд. Румянец слетел с лица и появилась нездоровая бледнота, рукам стало холодно, а в горле появился огромный ком. — Это хорошо. Поздравляю, Джек. Не хотелось показывать то, как я расстроен, но я показал. И Джек заметил это. Но он ничего не сделал, он просто посмотрел на меня пустыми глазами, отвернулся и с какой-то грустью ответил: — Спасибо. В воздухе было совершенно тихо и пахло свежестью. Зелень деревьев, листьев и травы была неподвижна и ярка. Казалось, что каждый листик живет своей счастливой жизнью. Почему-то это напомнило мне деревню и, вследствие воспоминания о деревне, по какой-то странной связи мыслей, живо напомнили мне Джека, который сидел в нескольких сантиметров от меня и то, что я очень сильно влюблен в него. Он рассказывал мне о ней, не называл имени, но рассказывал то, какая прелестная она жена. Мне не хотелось более ничего знать о его чувствах и намерениях в отношении этой девушки, хотелось непременно сообщить про свою любовь к нему, которая мне казалась любовью высшего разбора. Я не решался сказать ему это, высказать все мечты о том, как славно было бы, если бы мы уехали жить в деревню, как у нас будут маленькие дети, взятые из приюта, которые будут ползать по полу и называть нас отцами. Но я ничего не говорил, вместо всего этого я сказал, указывая на заходящее солнце: — Посмотри, какая прелесть! Джек мне ничего не ответил, видно, обиженный тем, что на его рассказ я не ответил ничем. Сейчас закат подействовал на него не так, как ранее, хотя раньше мы очень любили наблюдать вместе за природой. Мы снова замолчали. Джек посмотрел на часы и сказал, что жена его заждалась и ему нужно торопиться домой. Мы обменялись номерами, попрощались и разошлись в разные стороны. Ужасно, ужасно тяжко было на душе, я не понимал того, что происходит. Домой я иду в неком смятении, в том же смятении, в котором оказался в семнадцать лет, когда после неприятного случая шёл домой. Я понимал, что сегодняшний день оказался полным провалом, что то, чего я ждал, оказалось иным и никак не соответствовало моим представлениям, и всё же, сердце болит. Я влюблён. Зайдя в квартиру, я ещё на пороге раздеваюсь до гола, швыряю всё в разные углы квартиры и плюхаюсь на кровать. Не хотелось ни есть, ни пить, в душ я не хотел, сил не было. — Как же так?.. Слёзы сами потекли, какое невероятное горе я испытывал. Как могла любовь, ради которой я доживал эти тусклые и серые годы, отвергнуть меня? Это всё объясняет, вот почему он не хотел говорить о том... вот же чёрт. — В какую передрягу ты попал, Феликс. Любить женатого, ахуеть можно. А сердце так и ныло, ныло и ныло, не хотело переставать. И никакая благая мысль, никакая книга и занятие ему не поможет, как могло это произойти? О «другом» прошлом я и думать не хотел, но мысли сами лезли в мою больную голову. — Как мы, Джек, к этому пришли? Я продолжал плакать и задавать вопросы стенам, ответы на которые я никогда не получу. Этот день мог быть самым счастливым в моей жизни, а в итоге оказался роковым. Лучше бы мы вообще не были знакомы.