Вдох - выдох

      Вдох - выдох. – Они видят в вас мальчишек, - Дамиано рычит, стискивая руки в кулаки. - они видят в вас просто детей! Они говорят "это всего лишь подростки, сыграем вполсилы - что они могут нам противопоставить?" Они говорят "у них ничего нет против нас, они слабее и неопытнее!" Идите вперёд и покажите им, что кое-кому стоило бы остаться дома сегодня, протирать задницами свои продавленные диваны. Что мы здесь новая сила, которая может снести все на своём пути. Что настало новое время, и это наше, черт возьми, время! Они видят в нас мальчишек? После матча они будут смотреть внимательнее!       Они ревут одобрительно, сметая Давида поддерживающими объятиями, похлопываниями по плечам. Они рекой из рук, растрёпанных причёсок, горящих лиц и глаз выносят его на поле. Они и есть мальчишки. Худые ноги, избитые голени, стёртые отцовские бутсы. Крошечная команда из крошечного местного клуба, со своим крошечным капитаном и крошечными смешными игроками. Они ещё не привыкли к въевшейся в кожу пыли, к белым парны́м клубам в раздевале, ещё не сжились с ними, как с близкими родственниками; но уже рвутся в бой, туда, на вытоптанный жухлый газон - зато с настоящей травой, по-взрослому! - в котором после дождя ноги вязнут по щиколотку, дышать запахом мокрой глины и вспахивать бутсами землю. Дамиано влюблен. В рычащий низкий гул толпы. В чумазые лица заводских рабочих, скалящих зубы с передних рядов. В рев ветра, шатающего стойки хлипкой ограды местного стадиона; он влюблен в стук шипов по деревянному настилу, в то, как все здесь некрасиво, неорганизованно, неудобно, неправильно, живо; ладони воняют металлом, скамейки в раздевалке - втертым в шероховатое дерево по́том, воздух над полем - колючим страхом, и адреналином, и сворачивающимся в тугой узел в животе волнением.       Его руку стягивает широкой лентой капитанская повязка. У него за спиной ещё десять таких же. Сумасшедших. Влюбленных. В футбол и друг в друга - здесь иначе никак. На футболках нет фамилий - им ещё рано, не дослужились. Ещё. Все впереди, и Дамиано скалится в лицо громадному капитану из команды противника: он знает, что уже победил, в тот самый момент, как ступил на поле. Он ничего не боится. Он счастлив и непобедим. Он - король этого ебаного мира.       Завтра. Завтра начинается Евро. В животе противно тикает. Сворачивается в холодный клубок где-то в районе желудка и стягивается в узел. Дамиано бессильно лежит в темноте на кровати и изучает тщательно выбеленный потолок, пытаясь не обращать внимания на то, как нервно дёргаются пальцы на руках. Получается плохо.       Он ждал этого, черт возьми, всю жизнь. Он об этом мечтал, просыпаясь утром под потертыми плакатами игроков с мировым именем. Он ради этого часами стучал о стенку во дворе, набивая мяч, под неодобрительные взгляды вышедших на вечернюю прогулку престарелых синьор. Он ради этого обдирал коленки и занашивал бутсы до дыр, из-за этого ревел в подушку, как пятилетний ребенок, от обиды, когда федерация футбола плюнула в лицо ему и ещё паре десятков таких же восторженных мальчишек, заявив, что Евро 2020 из-за ковида не будет. Его шанс, его звёздные девяносто минут, его день и вечер, глаза миллионов, прикованные к его фигурке на экране - это мечта каждого пацана, начинающего играть за свою страну. Завтра он выйдет на поле, ничтожно крошечный под прожекторами родного Олимпийского стадиона, и его на минуту оглушит рев толпы, рев соскучившейся, влюбленной толпы, которая изголодались по живому футболу, по пению, эмоциям, голам и флагам. Завтра они будут не петь - орать слова любимого гимна, накрыв ладонями эмблему на груди. Завтра свист и крики будут гнать их вперёд, придавая сил когда, казалось бы, их уже не осталось. Завтра всё будет снова, как надо. Завтра…       Почему.       Дамиано лежит на кровати в темноте, убивает потолок взглядом и вместо самого важного в своей жизни турнира думает о патлатом центральном защитнике собственной команды. Нет, ну а в чем, блядь, его проблема? Что не так? Честно, настроение биться головой об стенку, аж лоб чешется. Топ десять вопросов, на которые нападающий сборной Италии Дамиано Давид никогда не найдет ответа. Ладно, он уже смирился с тем, что запуганное лохматое чудо, с которым он познакомился полтора года назад и от которого так отчаянно мечтал избавиться, превратилось в ходячую причину обмороков мужчин и женщин в радиусе ближайшего километра. Ладно, окей, с этим ещё как-то можно жить, бывает. Но что за внезапные вбросы клишированных фраз из фильмов о гетеросексуальной рыцарской любви? Все знают, что нет ничего более гейского, чем фильмы о гетеросексуальной рыцарской любви. И почему именно ему? Дамиано катастрофически сложно представить, как Этан заливает что-то подобное, проникновенно глядя в глаза Леонардо Бонуччи. Тот в лучшем случае просто поржёт. В худшем - поржёт осуждающе.       Он странный. Нет, не так, это уже не новость. Он по-новому странный, непривычно, непонятно, это ощущение чего-то ужасно знакомого в уверенных движениях его плеч свернулось клубком под ребрами, отказываясь уходить и заставляя глазами снова и снова ловить знакомую фигуру среди других футболистов на площадке, в холле, в автобусе по пути на стадион. Этан странный совсем не так, как полтора года назад. Дамиано посещает крамольная мысль о том, что, возможно, что-то не так как раз с ним самим, но он старательно задвигает её подальше. У него все нормально. У него все под контролем. Совершенно точно. Его единственная проблема - это необходимость как можно скорее вернуть свою лучшую форму и блестящей игрой обеспечить себе трансфер в какой-нибудь хороший ФК. Только и всего. Ну, и ещё непонятные подпольные игры его агента. И коварно поджидающий в родном клубе Жозе Моуринью с парочкой сломанных карьер и команд за плечами. И стремительно увеличивающийся разрыв между ним и игроками сборной, и отвратительная пустота в грудной клетке, там, где раньше горело, билось и толкало вперёд. Но все нормально. Всё нормально, ничего особенного.       А ведь он пытался, честное слово! Разок получив тапком в голову от Чиро за бессонные кувырки по кровати две ночи подряд, принял решение, что пора переходить в атаку. Как-нибудь так. Осторожно. Чтобы не напортачить в очередной раз, потому что если с тем, предыдущим Этаном, хоть частично было что-то понятно, то этот вызывает только все новые и новые вопросы. Одно только остаётся неизменным: его всё так же хочется потыкать. Но на этот раз очень мягко и ненавязчиво.       Засада была устроена у кулера в столовой, перед завтраком. Заметив, как Торкио тащит свой скучнейший поднос с овсянкой и джемом за свободный столик, Дами немедленно занимает место напротив и дружелюбно растягивает губы в улыбке в ответ на заинтересованный взгляд. – Доброе утро? – Доброе.       Он немножечко помятый. Совсем чуточку, но это его нисколько не портит. Скорее, добавляет какой-то атмосферности. На щеке нежно-розовый след от подушки - кожа, должно быть, очень чувствительная. Волосы аккуратно завязаны сзади в хвост, но короткие прядки возле ушей торчат в стороны, забавно закручиваясь. Дамиано довольно быстро приходит к выводу, что в расположении сборной следует на законодательном уровне запретить обтягивающие майки с открытыми плечами, потому что смотреть на это безобразие решительно невозможно. И невозможно не залипнуть на то, как движутся на щеках тени от длинных ресниц. Здравствуйте, приехали. Засранцу явно доставляет удовольствие наблюдение за его напряженным выражением лица; по крайней мере, джемный смайлик в своей тарелке он размешивает чересчур старательно и не глядя в тарелку. Дами приходится разочек зашипеть на собравшегося было захватить третий свободный стул Бернардески; тот жестом "понял, не дурак" вскидывает руки и уносится в сторону подноса с выпечкой. Было жутко неловко, потому что завязывание диалога его план в себя не включал: он заканчивался где-то на стадии захвата столика, за что Дамиано и приходится расплачиваться. Говорила же Вик: думай хоть на пару шагов вперёд, балбесина.       И всё окончилось провалом, конечно же. Как и любое дело, за которое он, собственно, брался в последнее время. Способом, которого Дами вообще не ожидал, но все же провалом. И он практически сходит с ума, пытаясь постичь, что, блин, у этого бешеного творилось в голове, когда он протягивал руку, чтобы аккуратно накрыть ладонью его пальцы, до белых пятен на коже стискивающие кружку. Накрыть очень комфортно и успокаивающе. – Не нервничай, ладно? Расслабься. Все хорошо. И улыбнуться совершенно невозможно и понимающе. Расслабишься тут.       Дамиано позорно сбегает. Буквально. Спустя пару минут, потому что неожиданно такое банальное прикосновение примораживает его к стулу и мгновенно обезоруживает. И это странно. И это неприятно - Дамиано не привык чувствовать себя беспомощным. Дамиано не привык к тому, чтобы его планы разрушали так легко и уверенно, и потому он ходит жутко злой до самого вечера, на себя, на Торкио, на все на свете. Привычное состояние в последнюю неделю. Только теперь ещё с фантомным ощущением очень комфортного прикосновения к собственной руке.       Но завтра Евро. И надо бы выбросить из головы всю эту ненужную хрень. Надо выбросить из головы все, помимо футбола: Эдгара, Викторию, бесячего Раджи и пугающий призрак Моуринью на горизонте, и своё туманное будущее, и агентские игры в примерного мальчика Дамиа. Завтра начнётся турнир, и он больше не будет ощущать себя непривычно, странно и тупо, и люди вокруг будут вести себя нормально, а эта странная хандра и пустота у него в груди - всего лишь от безделья, и завтра все снова будет хорошо.       Мда. Дамиано сам себе не верит. Он лежит на кровати и не верит, что всё исправится. Почему так паршиво, господи? Почему он чувствует себя ужасно слабым и раздавленным, и не может пошевелиться, и впервые в жизни чувствует ответственность, наваливающуюся сверху многокилограммовым грузом, за свою жизнь, за свое будущее, за своё, Вик, родителей, команды - такого ведь не было никогда! Он всегда несся вперёд, сломя голову, и это им приходилось тормозить его, хватая за локти, чтобы он не натворил дел. Почему мысли о турнире, на котором он так мечтал выступить, не вызывают ничего, кроме липкого страха? Дами не привык. Не привык чувствовать себя беспомощным, не привык к внезапно вылезшим в собственной голове тараканам. Неужели вот так ломает каждого при столкновении с циничным внешним миром? Дэвид Бекхэм, Криштиану Роналду - неужели так ломало их всех? Вряд ли. У каждого наступают тяжёлые моменты, но представить своих героев вот так валяющимися в ужасе перед завтрашним днём у него не получается. Ничтожное жалкое создание ты, Дамиано Давид. И откуда в тебе столько самомнения?       В коридоре темно. Из холла этажом ниже звучат голоса, пение, смех и притворно возмущенные возгласы и, черт возьми, Давид никогда не чувствовал себя настолько одиноко, как сейчас, прислонившись спиной к холодной стене и слушая, как совсем рядом с ним люди счастливы, заряжены и взволнованы. Не готовые отправиться спать пораньше из-за будоражащего предвкушения, они поют и играют в несчастное Уно уже изрядно помятыми карточками, и Локателли с Бареллой наверняка снова дерутся на ковре, судя по крикам - понарошку, естественно, эти двое скорее руку откусят себе по локоть, чем причинят боль другому. И Раджи, естественно, уже отжал единственную гитару и сыграл все самые стереотипные итальянские хиты и перешёл на олдовый рок, и какой-нибудь Вератти рано или поздно обязательно пнет его в коленку с заявлением, мол, у тебя ужасный вкус в музыке, за что ему пригрозят дать на следующей тренировке штрафной круг. И подзатыльник от Бонуччи, которого плейлист их ассистента очень даже устраивает. И наверняка только Кье, на правах капитана оглядывая зал, поинтересуется, куда же это делся Дамиано, а Чиро пожмет плечом и ляпнет, мол, психует опять чё-то, и никто не удивится, потому что Дамиано и "психовать" это вообще одно слово. Только Раджи прищурится подозрительно. И сделает в своей лохматой головешке пометку завтра непременно доебаться до эксцентричной римской дивы. Чтобы не ставил себя выше коллектива. Дамиано становится тошно.       Давай, сползи ещё по стенке в коридоре. Как в сопливых фильмах по ТВ. Поплачь на полу, благо, он ковролиновый, хоть не застудишь задницу. Попялься, морщась, в слишком яркий экран смартфона, палец над иконкой контакта Бонуччи: "Лео, прости, что отвлекаю, мне очень нужно с тобой поговорить...". Или над меланхоличной мордахой Раджи на аватарке в Вотсапе: "ты был прав, Томас" - господи, даже звучит отвратительно. Бонуччи, возможно, поймет. Бонуччи умный и рассудительный, вся адекватность в команде, кажется, каким-то образом досталась именно ему и Кье, но нажать на стрелочку отправки Дами заставить себя не может. И не может кликнуть на кнопку вызова напротив контакта Вик; и нет, блять, он не знает, что и кто может ему сейчас помочь.       На табличке над очередной дверью цифры знакомые.       Этан и Федерико Бернардески живут в номере рядом с Кьеллини и Бонуччи, ака негласными родителями команды; вернее, там живёт, в основном, Бернардески: бедняга Этан вынужден ютиться на двух с половиной квадратных метрах, что занимают его тумбочка и кровать. Все остальное находится в невообразимом бардаке и абсолютной власти Феде. Дами заглядывал туда разок. Дверь в этот номер перестала запираться с тех пор, как Бернардески посеял за пару дней три ключ-карты: он и его сосед решили, что проще вообще всегда оставлять её открытой. Почему он такой? Тёплый. Ему же наверняка было тоже до жути неловко. Когда он увидел, как Дамиано коротит, и решил поддержать. А в ответ получил только холод и грубую реакцию с его стороны.       Давид тихонько прислоняется к стенке возле дверного косяка и прикрывает глаза.       Ему мерзко. От себя, ото всех. И от осознания, что вокруг него столько замечательных, умных, талантливых, понимающих людей, а он стоит здесь с кислой рожей и требует внимания. Ну да, а разве незаслуженно? Он тащит свой клуб. Он тащит свою сборную! Почему это он должен здесь стоять и чувствовать себя виноватым за то, чего никого, между прочим, не просил делать? Проявите хоть немного уважения. Хоть одна живая душа вот пришла бы погладить его ментальные загоны, хотя бы тот же Торкио - в благодарность за избавление от панички в их первую встречу. Но нет же. Все только требуют. Дамиано то, Дамиано се. Нет, не то чтобы он намекал как-то на такую необходимость, но неужели сложно самим догадаться? Как-то у него перепутались все стадии: сначала депрессия, потом гнев. – М-м.       Давид от неожиданности почти подпрыгивает, стремительно разворачивается на каблуках, машинально занося руку для удара. Раджи. Вот уж кого хотелось увидеть. Многозначительно смотрит сначала на номер комнаты, потом на Дамиано. На номер. На Дамиано. – Тронешь ребёнка - оторву ноги, - сообщает Раджи металлическим голосом. Дами опускает руку. – Что? – Ничего. Держи ключи, пойдем прогуляемся.       Вселенная его очень странно понимает. Дамиа не совсем это имел в виду, когда жаловался на отсутствие поддержки. Но всё же он кривовато ловит жалобно звякнувшую связку и плетется за тощей фигуркой Томаса по коридору. Тот что-то мурлычет себе под нос, какую-то очень знакомую простенькую мелодию и, кажется, даже пританцовывает; в небрежно закинутом на плечо рюкзаке что-то таинственно позвякивает и булькает. Они спускаются по пожарной лестнице, подсвечивая себе телефонами, и возле массивной металлической двери в самом низу Раджи молча пихает его локтем - открывай.       Прохладный ночной воздух наполняет лёгкие.       Дамиано уже и забыл романтику футбольных полей ночью. Здесь свежо. Спокойно. Тихо.       Прожекторы на высоких столбах освещают тренировочные газоны, пробиваясь сквозь неплотный туман. Звуки активной жизнедеятельности из главного корпуса сюда не доходят, и в умиротворенной тишине отчётливо слышно, как шипят, поворачиваясь, автоматические поливалки; где-то внизу, перекачивая воду, монотонно гудит насос и стрекочут невидимые насекомые. Пахнет травой и мокрой почвой, и немного почему-то резиной; на горизонте, над корпусом тренерской школы, величественно поднимается квадратная башня церкви Сан-Сальви. Томас сбрасывает кроссовки и шлёпает босиком по ещё тёплому от солнца асфальту.       Сетчатая калитка в окружающем мини-футбольное поле заборе скрипит очень жалобно, аж на слезу пробивает. Томас придерживает её, машет рукой, поторапливая, и Дами следом за ним ступает на мокрый после вечернего полива газон. Стриженая трава приятно сминается под ногами и холодит ступни, щекочет; края длиннющих голубых джинсов Раджи мгновенно становятся мокрыми; отсюда, с приподнятой над остальными площадки, видно спускающиеся по склону ниже другие поля, корпуса медицинского блока, темнеющие черепичные крыши Музея и хорошо освещённую парковку; перед приземистым зданием Федерации Футбола несколько человек активно что-то обсуждают, периодически экспрессивно взмахивая руками в воздухе, как анимированные модельки в компьютерной игре, но голоса́ отсюда не слышно. В остальном, на территории безлюдно и тихо; Томас расслабленно плюхается прямо на мокрющий газон и растягивается во весь рост. Призывно хлопает рукой по траве рядом с собой. Он какой-то сразу… маленький. Как будто сантиметров на десять уменьшается в росте. И становится угловатым и ещё больше похожим на подростка. Острые плечи под белой частично промокшей футболкой с цветным принтом какого-то комикса и большая лохматая голова. Не хватает фенечек и конфетных браслетиков на запястьях для полноты образа; а ещё он кажется очень домашним и расслабленным, когда вот так вот глазеет в тёмно-синее небо широко распахнутыми глазами. Дамиано решает, что можно хотя бы на время забить. На кучу дерьма, что навалилась на него вдруг разом и совершенно некстати, и на то, что Томас его вообще-то раздражает, потому что тоже хочется вот так же беззаботно валяться на траве и ни о чем не думать. Представить, что ему не двадцать два, а шестнадцать, и впереди не Евро, а чемпионат соседнего двора. Он решительно отбрасывает ботинки и сваливается рядом, прямо в фирменной футболке и осуждающе светлых шортах, не задумываясь о зелёных пятнах, которые на них потом останутся с восьмидесятипроцентной вероятностью. Это будет потом. Сейчас - блаженная пустота и гладящий кожу лёгкий ветер.       Раджи звякает, протягивая руку, металлической фляжкой с уже открученной крышкой. Дами недоверчиво берет предложенное в руки, сует туда нос и хмурится. – Коньяк? – Не, ну могу заварить тебе чаю, - Томас пожимает плечами, - но ты выглядишь, как человек, которому необходимо что-то покрепче. Вообще-то правда. Дамиано даже забывает обидеться на явный наезд; вливает в себя побольше за раз: по телу растекается приятное тепло, а на языке остаётся терпкий привкус. Раджи выдирает у него из рук флягу и делает глоток сам, смешно надувная щеки. – Отличная штука, - довольно мурлычет, едва не облизываясь. Дамиано лукаво щурится. – Детский алкоголизм - это опасно, Томасито. Тот наставляет на него палец, как пистолет: – То, что я подобрал тебя в коридоре всего такого несчастного и депрессивного, вовсе не значит, что мы с тобой теперь лучшие подружки.       Дамиано кривит лицо в ответ в преувеличенной гримасе вселенского огорчения. Ему внезапно весело - а это всего лишь первый глоток! Сказывается долгое отсутствие гулянок - что, между прочим, вредно для здоровья. Но сама ситуация безумно смешная. Подумать только: так горячо нелюбимый им тренерский ассистент-отличник спаивает его на футбольном поле накануне важнейшего международного турнира. И помогает восстановить хрупкое душевное равновесие - хотя получается у него пока не очень. Томас выглядит, как человек, с которым лучше всего получается душевно молчать. Дамиано исподтишка рассматривает его запрокинутое лицо: он самозабвенно обнимается со своей флягой и мечтательно рыщет глазами по ночному небу. Чуть улыбается сам себе. Наверное, он счастлив, почти завистливо думает Дамиано. Вот это здорово, когда чувствуешь, что у тебя в жизни все правильно. Что ты нашел свое место. Своих людей. Своё призвание. Почему он, а не я? Дами аккуратно поддевает везучего засранца локтем под ребра. – Ты никогда не пробовал играть в футбол, а, Томасито? – Не-е, - тот тянет лениво. - не, я пробовал… давно. Но мне не понравилось бегать. – Тогда ты решил заставлять бегать других. – Ага. На, выпей ещё, чё ты как бедный родственник, - он тыкает фляжку ему в нос и снова откидывается на траву, заплетая ногу за ногу. – Волнуешься? – А? – Перед Евро. Какой-то ты медленный для нападающего, не замечал за тобой. – А. Да, - Давид небольно пинает его в коленку ступней: коньяк слишком хороший, чтобы придумывать что-то более существенное в ответ на подколку. Так что остаётся только надеяться хотя бы на небольшой синяк, чтобы неповадно было. – А я - нет, - мурлыкает Томас, растягивая губы в мечтательной улыбке. - Мы же потрясающие, Давид. Мы влюбляем людей! Я знаю, что если каждый выдаст свой максимум - нас будет никому не остановить. – Если. – Если, - хитро подмигивает, прикладываясь к фляге. Дамиано зло стреляет в него глазами и отворачивается. – Ты меня позвал рассказать, какой я дерьмовый игрок? – Не-а. Здесь только ты так думаешь. Загадочник хренов. Дамиано подрывается с места, сгребает рукой свои ботинки и уверенно разворачивается по направлению к корпусу, даже не обуваясь. Терпеть издевательства над собой он точно не намерен. Томас смотрит на него с усмешкой снизу вверх, неудобно вывернув шею. – Обиженка? – Отвяжись. – Лучше скажи, зачем ты обижаешь мелкого? – Что? – Торкио. Что пацан тебе сделал? Дамиано от неожиданности выпускает из рук кроссовки: те с глухим мокрым звуком шлепаются на траву. Томас размахивается ногами и перекатывается на корточки, обняв коленки, усаживается перед ним, как гигантская голлумоподобная лягушка. – Я его не трогал. – Да, - фыркает Раджи, - а ребенок никакущий после того, как ты с ним за одним столиком посидел. Что ты наговорил ему, признавайся? – Я… - боже. С днём комплекса вины, получается? А он-то утешал себя мыслями о том, что это мистическое животное с глазами Сирены не может расстроиться из-за местного звездного придурка, который свалил из-за завтрака, не попрощавшись. Томас укоризненно качает головой. – Хуй знает, что у тебя за игры, Давид, но лучше отвались от пацана, а? По-братски. – А то что? - зло чеканит Дамиа. – Нет, ну, бить тебя вряд ли кто-то будет, - хмыкает Раджи, - но будет, как минимум, грустно. Понимаешь, ты же для него звезда мирового масштаба, бог, святой, икона и какие там ещё слова есть похожие, он на тебя смотрит квадратными глазами, - этот-то? Дамиа вспоминает темный взгляд и складочку на щеке. Так точно на святых не смотрят. Точно не на святых. - Он не знает, что характер у тебя не подарочек. Будь хорошим мальчиком, не порть мне молодежь, ладно? И не кричи на меня, что это все ложь, пиздеж и провокация, я знаю, о чем говорю! Ты же, если не хочешь, ничего не замечаешь вокруг себя на ровном месте. Слушай, - он вдруг ловит Давида за рукав и тянет его на себя, заставляя присесть, прежде чем тот разразится возмущенными возгласами, стискивает плечо длинющими пальцами, - слушай, Дамиа. Ты не дерьмовый игрок. Ты далеко не дерьмовый игрок. Ты один из самых талантливых в мире прямо сейчас, и это не только я так говорю, да ты и сам много раз слышал. Но, поверь мне, - он стучит по своему лбу коротким черным ногтем, - ничего у тебя не получится, пока ты у себя вот здесь не разберёшься. Ни-че-го. Так что думай. Думай. Ясно тебе? – Ага, - колюче фыркает Дамиа. Открыл глаза, капитан Очевидность. Выдирает руку из цепкой чужой хватки и, подхватив несчастные кроссовки, гневно шлёпает назад, к корпусу. Томас снова сзади включает режим мамки и вслед орет ему, мол "...и не смей снова лезть к Торкио - яйца оторву!" – Дамиано позволяет себе напомнить, что в прошлый раз были ноги. Раджи меланхолично прикуривает сигарету - прямо над газоном: – Ставки растут, аморе. Дамиа фыркает. Ох, он полезет. Он обязательно полезет.       ...Евро начинается ужасно.