Кисло-сладкие отношения

      — Ты в порядке?       — Мх… нежнее, — с трудом прогибаясь в пояснице, выдыхает Хёнджин, — я не хрустальный, но моя задница ведь и не каменная…       — Прости, я добавлю смазки.       — Только разогрей её на пальцах… Холодная… странно чувствуется, — Хёнджин лицом уткнулся в подушку и не поднимает его уже давным-давно. Говорить это всё так смущает. Ещё больше смущает послушное Сынминово «хорошо». А совсем до смерти смущает то, что Хёнджин сейчас на полном серьёзе лежит, грудью вжавшись в кровать, подняв свою задницу вверх и давая Сынмину себя растягивать. Гейский секс такой сложный, блять. Нужно так много подготовки. Не только растянуться, но и вычистить себя перед этим, боже, даже думать об этом сейчас смущает. А ведь Хёнджин и правда это сделал. Сынмин был прав, когда говорил, что Хван ещё не готов к такому.       У Хёнджина это всё впервые. У Сынмина, конечно, нет, но Сынмину тоже нелегко сейчас. Он старается быть как можно нежнее, но непривычный к такому Хёнджин, который к тому же решил быть в принимающей позиции, всё время дёргается, смущённо охает и в упор отказывается даже на минуту оторвать лицо от подушки, что уж говорить о том, чтобы перевернуться и продолжить в другой, ну там, например, более удобной позе. У Хёнджина уши и шея красные, а член наполовину встал, потому что он в голове пытается прокручивать сцены из порно, представляет на месте актёров себя и Сынмина и старается абстрагироваться от странного чувства в заднице. Хёнджин искренне надеется, что заниматься сексом с Сынмином будет куда приятнее, чем то, что сейчас происходит.       Сынмин добавляет ещё больше смазки, снова растирает её по пальцам, немного нагревая трением, и вводит в Хёнджина уже три пальца. И, блять, это совсем не приятно.       Хёнджин издаёт какой-то невнятный гортанный звук, и Сынмин понимает его даже по этому звуку, не видя лица.       — Хёнджин-а, тебе больно? Мне остановиться?       Но Хёнджин мотает головой и стискивает зубы. Он потерпит. Потом же будет приятно? Потом же будет хорошо?       — Хёнджин-а, если ты не ответишь мне, я остановлюсь, — но Хёнджин всё так же молча мотает головой. Сынмин вытаскивает из него пальцы и вытирает руку о простынь. Всё равно ему потом придётся стирать постельное бельё. Хёнджин почти не дышит, и это волнует Сынмина даже больше, чем его упёртый отказ разговаривать. — Посмотри на меня, Джинни, ты в порядке?       Сынмин аккуратно поднимает Хвана за плечи, а у того лицо всё мокрое и красное, чёлка прилипла ко лбу, а в уголках глаз скопилась влага. И это даже не пот. У Сынмина сердце болезненно сжалось, и продолжать вообще что угодно ему уже расхотелось. Это издевательство над Хёнджином. Им лучше попробовать в следующий раз. Или вообще пусть лучше Сынмин будет снизу, он сам себя хорошо подготовит, и Хёнджину не надо будет мучаться. А сейчас они всё делают как-то через силу. Хёнджин упорно продолжает молчать о том, что он на самом деле ощущает.       Сынмин убирает мокрые пряди с лица Хёнджина, гладит его по голове, будто бы утешая, обнимает мягко и нежно, шепча аккуратное «давай остановимся», на что снова получает решительное мотание головой.       — Хёнджин… Хёнджин, — шепчет Сынмин, перебирая чужие тёмные волосы, — я был снизу, я знаю, что это может быть больно, и я вижу, что тебе больно. Но я не смогу ничего сделать, если ты не говоришь мне, что чувствуешь. А делать тебе больно я не хочу, так не должно быть. Давай на сегодня остановимся? Хороший мой, не молчи, — Сынмин нежно гладит Хвана по голове, заглядывает в чужие глаза с болезненным волнением и такой любовью, что Хёнджин не выдерживает.       — …Я так хочу с тобой переспать, — наконец слетает с губ Хёнджина со всхлипом. С Сынмином в одной постели он вдруг сделался таким чувствительным. Ему так сильно хочется быть с Сынмином, что он готов разрыдаться от того, насколько сильно в нём горит это желание сблизиться последним из возможных способов. С Сынмином всё было так легко — целоваться, лапать друг друга, возбуждаться, так почему же секс с Сынмином должен был быть таким сложным? — Я так сильно хочу с тобой переспать, Сынмин-а, но мне так страшно и неприятно… блять, я просто хочу наконец сделать тебе хорошо, но не могу даже потерпеть немного, — Хёнджин сам обнимает наконец Сынмина, уткнувшись лицом в его плечо. — Прости…       — Тебе не нужно извиняться, всё хорошо. И терпеть тебе не нужно, милый, иначе это всё не имеет смысла. Нам же обоим должно быть хорошо, да? Не молчи, говори, если тебе больно. Говори, если тебе даже немного неприятно. Я не смогу сделать тебе хорошо, если ты молчишь, и мне хорошо тоже не будет.       — Давай продолжим, — умоляющим тоном просит Хёнджин, но Сынмин только гладит его взмокшие волосы, убаюкивающе ласково и предательски нежно.       — Давай остановимся, — говорит Сынмин решительно, но потом добавляет: — Хочешь, я отсосу тебе?       И Хёнджин не может сказать «нет», потому что он хочет что угодно с Сынмином, он хочет быть с Сынмином одним человеком, быть так близко, насколько вообще возможно быть близко. Уже почти спавшее возбуждение Хёнджина нарастает обратно, и все лишние мысли отодвигаются на задний план. Может быть, Сынмин прав, и им лучше сделать это в следующий раз. Может быть, Хёнджин просто ещё не готов к этому, как бы сильно ему ни хотелось.       А пока они остановятся на том, в чём оба были уверены.

***

      Хёнджин просыпается под звук будильника с двояким чувством в груди и вполне однозначной влагой в трусах. Чего он не ожидал от их с Сынмином перерыва в отношениях — так это своих влажных снов и поллюций, как у незрелого школьника. Особенно учитывая, что сон, который ему снился, был даже не шибко «влажным». Их первая попытка в секс была, откровенно говоря, не лучшей. Но Хёнджин настолько скучал по близости с Сынмином, что его мозг сам по себе подбросил во сне обрывки воспоминаний. Приукрасил их только немного другими образами. Во сне Хёнджина он с Сынмином были примерно нынешнего возраста. Во сне Хёнджина его волосы были длинными, как сейчас, а всё, что делал Сынмин, ощущалось куда приятнее, чем было в реальности. Во сне Хёнджина… А впрочем, Хёнджин уже и не помнил, что было в его сне, остался только этот невнятный осадок, яблочно-кислое послевкусие на языке.       Хёнджину до смерти хотелось даже, хотя бы, чего-то такого же невнятного и скомканного, как в его сне, потому что Сынмин уже слишком долго был слишком далеко. Потому что Сынмин уже слишком долго не спал с Хёнджином, и под «спал» на этот раз имелся в виду именно секс. Хёнджин даже не дрочил всё это время. Это казалось каким-то нелепым и глупым, будучи под одной крышей с человеком, с которым он как раз и должен заниматься ебучим сексом.       Ким Сынмин — хозяин не только сердца Хёнджина, но и задницы, члена и вообще любого органа и части его тела, если захочет. А Сынмин всё продолжал вести себя как идиот и держаться на расстоянии, хоть они уже и решили это клятое недопонимание. Но Хёнджин был готов простить ему такое поведение, только бы Сынмину было лучше. Только бы он пришёл со своей головой и чувствами к единому мнению. Только бы всё вернулось на свои места в конце концов.       Сынмин в комнату заходит после стука, хотя знает же, что Хёнджин никогда не запретит ему войти. В руках у него плед и подушка.       В их комнате две кровати. Их всегда было две, потому что для родителей они просто соседи. Но Сынмин в своей кровати почти никогда не спал, засыпая под боком у Хёнджина, запрокидывая на него ногу и во сне отбрасывая куда-то одеяло. А сейчас Сынмин вообще в этой комнате не спал. Он спал в гостиной на диване, по вечерам забирая из комнаты подушку и плед, а утром возвращая их обратно. Почему-то ему было так проще. Хёнджин не возражал. У Хёнджина просто не было выбора.       — Доброе утро, — проговаривает Хван скорее машинально, чем осознанно, а потом вдруг понимает, что он сейчас окажется в довольно неловком положении, если Сынмин посмотрит в его сторону. Мокрое пятно от спермы на серых боксерах до смешного заметно. Одеяло Хёнджина, как назло, валялось на полу. Прикрываться было бы ещё бо́льшим палевом.       — Доброе утро, — отвечает Сынмин и бросает быстрый взгляд на Хёнджина. Блять. — Бельё… забрось в стиралку, я сегодня собирался стирать.       Сказано так обыденно, но у Хёнджина краска к щекам приливает. Какое позорище, вот так попасться и спалиться, что он кончил во сне. Ещё и Сынмин, который ничего не спрашивает, а просто по-будничному спокойно говорит бросить бельё в стирку, будто в этом нет ничего такого. Ничего такого в этом и не было бы, будь между ними всё как прежде. Но всё не было как прежде, поэтому Хёнджин был смущён и застигнут врасплох.       — Слушай, я… это, ну… просто из-за сна… — Хёнджин начинает оправдываться, хотя его никто об этом не просил. Сынмину это наверняка не нужно, но у Хвана в голове вычерчена алая галочка по поводу того, что Сынмин должен знать обо всём, даже если ему это не интересно. — Мне приснилось, как мы с тобой…       — Не нужно, — Сынмин не даёт закончить. Нет, Сынмин просит не заканчивать. — Всё в порядке. Прости, — он выходит из комнаты быстро, больше не взглянув на Хвана ни разу.       «Сынмин-а», — так и осталось на губах Хёнджина, когда дверь в комнату снова захлопнулась. И примерно так всё время и происходит. Короткие разговоры, недолгие взаимодействия и, дай боже, хоть одно мимолётное касание. Сынмин слишком тянет. Сынмин старается быть слишком отстранённым. Хёнджин хочет, чтобы чёртов Ким Сынмин сам пришёл к нему, сам вернул всё на свои места, сам сказал, что теперь всё в порядке, и они могут вернуться к прежнему. Потому что до этого Сынмин сам придумал измену в своей голове, сам в неё поверил, и сам всё усложнил и испортил. А ещё Сынмин сам предложил этот дурацкий перерыв. Не он ли теперь должен всё это и закончить, исправить в конце концов? Хёнджин думал, что он. Но, кажется, придётся слишком долго ждать этого чёртового Ким Сынмина. Ждать Хёнджину надоело. Три недели — неоправданно длинный срок. А уже началась четвёртая неделя этого издевательства под названием «перерыв в отношениях».       Хёнджин падает обратно на кровать. Надо сходить в душ. Надо сменить бельё. Надо заправить постель, позавтракать, ожить. Но Хёнджину ничего из этого не хочется, ему хочется Сынмина. Вообще не важно в каком смысле, потому что ему в любом смысле хочется Сынмина. И раз Сынмина он сейчас получить не может, ему хочется выть и материться на всю комнату. Это так несправедливо. Почему они должны мучаться? Сынмину ведь тоже тяжело.       Тихий и мучительный стон сам по себе вырывается изо рта. Рука тяжело опускается на лоб, и Хёнджин решается наконец что-то делать. Пусть он на этот раз будет инициатором во всём. Сынмину явно сейчас это не даётся.       Хёнджин уходит в ванную, умывается, принимает душ. Летние каникулы оставили их с Сынмином вдвоём на целый день. Можно было бы подыскать работу, но Хёнджину совсем этого не хотелось. Пока родители обеспечивали его учёбу и покрывали расходы на проживание, он был рад ещё жить в этом полудетстве. Сынмин был таким же. Они понимали, что уже через год ничего такого не будет, и им нужно будет начинать по-настоящему взрослую жизнь. А пока они вдвоём просто бездельничали, просиживая дни в квартире с кондиционером, потому что на улице было аномально жарко. И от этого было ещё сложнее, потому что последнюю неделю Сынмин будто бы нарочно ещё больше избегал Хёнджина. Избегал, блять, будучи с ним в одной квартире.       Ким Сынмин в гостиной залипал в телефон. Он всё ждал, когда Хёнджин освободит ванную, чтобы можно было воспользоваться стиральной машиной. Как только Хван появился в дверях гостиной, Сынмин уж было собирался уйти в ванную, но ему преградили дорогу. Немой вопрос так и читался в Сынминовых глазах, когда он поднял взгляд на лицо Хёнджина.       — Давай поговорим, — слова, которые всё ещё странно слышать из уст Хёнджина. Но за последние три недели он сказал их, возможно, столько же раз, сколько за предыдущие три года.       — Давай потом, — отвечает Сынмин и руку кладёт на плечо Хвана, чтобы отодвинуть того с прохода. Но Хёнджин отказывается двигаться.       — Нет, давай сейчас.       Сынмин на мгновение подвисает.       — Я не готов, — нелепая отмашка. На этот раз Хёнджин не поверит. Прошло достаточно времени. А если нет, то Хёнджин побудет эгоистом. Потому что Сынмин тоже ведёт себя как конченый эгоист. Впервые за всё время их отношений. Ещё и так долго.       — Ну так приготовься прямо сейчас, — Хёнджин упёрто стоит в дверях. — Я собираюсь наконец обматерить тебя.       — Тогда тем более не сто́ит, я сам справлюсь, — Сынмин снова пытается подвинуть Хёнджина, на этот раз прикладывая больше силы. И на этот раз у него получается, потому что Хёнджин, не ожидавший, что его натурально толкнут, отходит на пару шагов назад. Но Хван быстро приходит в себя. И так же быстро заводится.       — Ким Сынмин! — он цепляется за чужой ворот и тянет на себя. Как же это всё бесит. — Прекращай этот цирк, уже даже не смешно! Я тоже могу приложить силу! Так мы проблемы ещё не решали, может, попробуем тогда?!       Тишина в ответ. Сынмин в замешательстве. Он понятия не имел, что всё настолько серьёзно, и что на этот раз Хёнджин не собирался закончить всё на паре брошенных фраз и сдаться, как он делал до этого. Он и не заметил, как всё дошло до того, что Хёнджин уже натурально бесился от ожидания. А ещё он, кажется, впервые видел Хёнджина настолько раздражённым. Всё и правда заходит слишком далеко. Они в нескольких шагах от того, чтобы всё окончательно испортить. А быть может, и вовсе в шаге. И Сынмин понимает, что винить ему некого, кроме как себя.       — Блять, — Хёнджин тяжело выдыхает и расслабляет хватку. Он заставляет себя успокоиться, насколько это вообще возможно сейчас. — Извини. Меня просто это уже заебало. Что ещё в твоей голове не так, что мы не можем просто вернуть всё как было? Расскажи мне об этом, блять, давай вместе решим проблему, прекрати вариться в своих мыслях сам, ты всё усложняешь.       — А если я не хочу, чтобы всё было просто? — очередная наглая ложь. Сынмину просто смелости не хватает всё упростить.       — Да мне похуй, чего ты хочешь, сейчас нас тут двое. Прекрати думать только о себе! Из нас двоих эгоистом должен быть я, разве нет? — в ответ только фырканье. Вообще-то да. Именно Хёнджин всегда был эгоистом. Именно Хёнджину пришлось учиться быть заботливым и внимательным. Но почему сейчас всё словно стало наоборот? — Сынмин-а, пожалуйста, я умоляю тебя, скажи, что не так. Это не касается тебя одного, это касается нас.       — В комнате, — звучало больше как вопрос. Пустое оттягивание времени, ещё хотя бы на минуту.       — Ну так пошли, — кивает Хёнджин.       Почему Сынмину хотелось поговорить именно в комнате, Хёнджин не знал. Но Хван был готов поехать хоть на другой конец города, да даже на другой конец страны, только бы этот ебучий разговор состоялся.       А для Сынмина их комната просто была комфортной зоной. Зоной, которую он намеренно оставил Хёнджину, в которой намеренно находился как можно меньше за прошедшие три недели. Сынмин где-то на подкорке знал, что наказывает себя таким образом. Именно поэтому он хотел поговорить не где-нибудь, а в их с Хёнджином комнате. Это была комфортная зона. Их общая зона. Пусть Хван и не знал об этом.       — Ким Сынмин, ну что? — Хёнджин усаживается на свою кровать, хлопая по постели возле себя. Сынмин ещё мгновение решается, но в конце концов всё-таки садится рядом.       Ещё несколько секунд ему нужно, чтобы придумать, с чего начать. Что сказать? Как собрать всё то, что портило им обоим жизнь, и озвучить это? Хёнджин не поймёт. Сынмин знал, что не поймёт.       — Если выбирать между мной и Феликсом, кого ты выберешь? — вопрос до невозможности глупый. Но по-другому Сынмин даже не знал, как ему начать. Ему нужно было задать направление разговора, пусть даже таким нелепым способом.       — Тебя, конечно. Мы же уже прошли это. Феликс для меня только друг. И ему нравится Чанбин. Между нами ничего не может быть.       — Почему меня?       — Потому что я люблю тебя, придурок, — Хёнджин силится не раздражаться снова. Сейчас ему нужно быть спокойным, нужно разговаривать словами через рот, нужно быть тем, кто разберётся наконец с этим чёртовым перерывом в отношениях. — Потому что я знаю тебя со школы, я живу с тобой, я сплю с тобой, я всё с тобой. Без тебя я больше не смогу, я не хочу без тебя, я не буду без тебя. И не важно, в каком смысле, я всегда выберу тебя. Только тебя. Сынмин-а, тебя я предпочту всем.       — А в моей голове ты бы выбрал Феликса, — Сынмин обыденным тоном отвечает, словно в его словах не было ничего особенного. А в душе у него всё переворачивалось от того, как же это всё-таки неправильно, и он понимал это. Сынмин понимал, что ошибается. Где-то глубоко внутри. У Хёнджина тоже в душе всё перевернулось. Не из-за слов Сынмина. Из-за того, с какой болью в глазах он произносил такие жестокие слова. Жестокие для них обоих. — Потому что Феликс красивый, смешной, интересный. Потому что я даже близко с ним не стоял. Я боюсь, что для тебя я просто обуза, с которой ты всё ещё живёшь из жалости. Я боюсь, что такой неудачник, как я, тебе рано или поздно надоест, и ты будешь прав, когда найдёшь мне замену. Я с самого начала так думал. И, Хёнджин-а, я честно перестал так думать на какое-то время… Ну, знаешь, у нас же уже был подобный разговор в школе, когда всё только начиналось… Но тогда, когда вы с Феликсом поцеловались… Всё это вернулось в мою голову и стало ещё более ужасным. Оно три года копилось и наконец вылилось в… это… И я просто виню тебя в чём-то, чего даже нет. Нет же? — Сынмин не дожидался ответа. Он просто на секунду заглянул в глаза Хвана, в которых неоновым таблоидом светилось «Сынмин». — А потом виню себя за это. И знаешь, я ведь сломаю этим наши отношения рано или поздно, всё испорчу, и в конце концов нам обоим будет больно, Хёнджин-а. Думаешь, я не хочу вернуть всё как было? Думаешь, я эту неделю не думал о тебе совсем? Не хотел поговорить? Я просто не могу найти в себе сил по-нормальному это сделать. В голове ебучая каша, а ты каждый день об одном и том же. Мне надоело чувствовать себя дерьмом, но я не могу перестать. Это так не работает. Я же не стану лучше Феликса. Да кого угодно. Потом ведь наверняка появится ещё кто-нибудь, из-за кого я всё так же буду бояться потерять тебя, потому что я ебучий неудачник, который только и может, что жалеть себя и зарываться в своих переживаниях. Мне так сильно хочется исчезнуть из мира на какое-то время, чтобы всё стало нормальным, чтобы из моей головы исчезло всё дерьмо, и чтобы я перестал всё портить. Но я не могу так сделать. Я три года варил в своей голове всякую херню. Я же делаю тебе больно этим, да? Прости, что твой парень такой мудак, Хёнджин-а. Прости, что я не могу нормально с тобой поговорить и решить это. Прости, что я конченый слабак.       — Ты уже со мной говоришь, Минни, — у Хёнджина на душе отчего-то стало спокойнее. Не потому, что Сынмин винит себя во всём, конечно нет. Даже не потому, что Сынмин извиняется. Просто Сынмин наконец и правда начал говорить. Пусть он сам в своих мыслях путался, пусть он сам себе мог противоречить, пусть он нёс полнейший бред, Хёнджину было всё равно, потому что Сынмин наконец начал озвучивать всё то, что было у него на душе. — Хочешь я расскажу тебе секрет? — Сынмин в ответ кивает. — Знаешь, я вообще-то давно думал, что ты мне не доверяешь. И нет, я сейчас не говорю в негативном смысле, не надо на меня так смотреть… Знаешь, я… глаза закрывал на это всё, а себя убеждал в том, что мне только кажется. Просто… думаю, мне стоило раньше с тобой поговорить. Может, тогда бы всего этого не случилось, и ты не чувствовал бы себя дерьмом. Типа, это же нормально, да? Что мы с тобой ошибаемся. Мы ведь только начинаем… — Хёнджин ладонью аккуратно накрывает ладонь Сынмина и сжимает её несильно, — узнавать друг друга, и всё такое. Пусть прошло уже несколько лет, мы всё равно ещё не столкнулись со многими вещами, не знаем, каково быть взрослыми. Всё ещё не знаем, как вести себя друг с другом… когда происходит что-то такое. Знаешь, Сынмин-а, я бы никогда раньше не подумал, что буду вот так сидеть и разговаривать… со своим парнем. В школе мне хотелось просто целоваться с тобой как можно больше, хотелось трогать тебя, хотелось, чтобы ты в ответ делал то же самое. Я только сейчас начал понимать, насколько же охуенно быть с тобой даже друзьями. Такое чувство, будто ты всегда был частью моей жизни, всегда понимал меня, всегда был рядом и заботился обо мне. И оттого я только сейчас понял, как же невыносимо без тебя. Когда ты даже не друг. Я так привык, что ты всегда говоришь о том, что у тебя на сердце. Я так привык, что ты просто есть рядом. Я начал относиться к этому как к должному. И это пиздец насколько эгоистично. Но мне так нравится быть эгоистом, ты просто не представляешь себе. Из нас двоих уж точно не тебе нужно чувствовать себя дерьмом, милый.       — К чему это? — Сынмин не совсем понимал, к чему Хван клонит.       — К тому, что мы оба с тобой конченые придурки. Я же знаю, что не смогу переубедить тебя в том, что ты не дерьмо. Но вообще-то мы оба дерьмо, Минни. Так что нет смысла винить себя. Я тоже могу загнаться. И тогда мы с тобой будем две унылые какашки, которые только и могут, что ненавидеть себя за какие-то мелочи и ошибки, — Хёнджин совсем легонько толкает плечо Сынмина своим. Тот даже улыбается немного. — А я так не хочу. Мы с тобой не такие. Мы с тобой конченые придурки, которые лапают друг друга при друзьях и шутят про тройничок. А ещё мы с тобой утырки, которые сосутся по углам школы, помнишь? И мы с тобой бойфренды, которые используют рот не только, чтобы целоваться и отсасывать друг другу, а ещё и для того, чтобы решать проблемы. Ты научил меня этому. Ничего, если тебе это сейчас сложно. Теперь я могу быть тем, кто начинает разговор. Просто отвечай мне, Ким Сынмин. Я рядом. Я никуда не уйду. Я не променяю тебя ни на Феликса, ни на кого-либо ещё. Должно быть, я говорил это слишком мало, но, эй, я люблю тебя, Ким Сынмин. И ты для меня самый лучший. Не потому, что ты идеальный, а просто из-за того, что мне не нужен кто-то лучше. Я хочу тебя, а не красавчика-Феликса или кого-то ещё. Мне с тобой хорошо. Мне с тобой лучше, чем со всеми. Я сейчас буду совсем слащавым, но если весь мир будет твердить мне, что ты худший парень на планете, то ебись оно всё конём, я буду встречаться с худшим парнем на Земле, и не пожалею об этом ни на секунду, ведь это будешь ты, Ким Сынмин. Если ты неудачник, то я тоже. Давай просто будем вместе, это всё, чего я прошу. Я постараюсь сделать всё для этого, честно.       — Пх, совсем слащаво, — Сынмин нежно улыбается и голову кладёт на Хёнджиново плечо. — Значит, мы оба дерьмо?       — Ага.       — И тебе нормально, что твой парень с такими загонами?       — Я же с самого начала знал, что ты с приколом, Ким Сынмин. Ты ещё в школе слишком много думал. Но тогда мы были детьми, и я не понимал, что это всё может быть настолько сложно… Мы все не идеальны. Я, например, флиртую со всеми подряд, так что мой парень даже подумал, что я изменяю ему. С кем не бывает… А Феликс хочет трахнуть твоего лучшего друга. Кто не без греха?       — Пф… — смешок совсем тихий. Сынмин не должен смеяться с этого. Феликсу и Чанбину, должно быть, тоже сложно. — Мне всё ещё неспокойно на душе, — Сынмин глаза прикрывает и полушёпотом говорит. Вообще-то ему уже куда спокойнее, просто осадок этот уксусно-кислый всё равно остался, и смыть его с языка не получится ещё очень долго. Слишком кисло. Сынмин перестарался, и пусть Хёнджин подсыпал сахара, легче стало не так уж и намного.       — Ну и пусть, я постараюсь сделать всё возможное, чтобы тебе было лучше. Чтобы ты видел и чувствовал, что я никуда не денусь. И что я люблю тебя, — и пауза. Словно прочитав проскользнувшие в голове Сынмина мысли, Хёнджин добавляет: — Ну как, достаточно сладко для тебя, Ким Сынмин?       — Приторно-сладко, — улыбается Сынмин.       — Я стараюсь, — Хёнджин переплетает свои пальцы с Сынминовыми. — Ну так что, конец перерыву в отношениях?       — Ага, конец перерыву в отношениях.       — Тогда, может, поцелуешь меня, Минни?       — Не сегодня.       — Ну и ладно, — Хёнджин улыбается мягко. — Тогда я тебя поцелую!       Он лезет к Сынмину, а тот даже не сопротивляется. Только голову с плеча чужого поднимает и отворачивается, так что Хёнджин цепляет только уголок его губ. И улыбка на его лице появляется такая солнечная, что Хёнджину жить захотелось впервые за три недели.       И на языке Хёнджина вдруг сделалось так сладко, будто он снова ест кубики сахара просто так. Как в детстве, когда мама забывала убрать коробочку прессованного сахара к чаю со стола.       — Джинни, — мягко и нежно, как и раньше.       — Да?       — Как раньше не будет. Будет по-другому. Давай попробуем лучше, — в Сынминовых глазах уверенность. Та самая, которую он растерял давным-давно. Хёнджин собрал её по крупицам и просто вернул Сынмину враз. Ну и пусть, что Сынмин неудачник. Пусть он боится, это нормально. Они с Хёнджином будут вместе через это проходить. И если Сынмин снова запутается, Хёнджин будет тут, чтобы помочь ему. На этот раз Сынмин верит. На все сто процентов. Нет, на двести процентов. Потому что Хёнджин рядом.       — Давай, — отвечает Хван нежно и с улыбкой на губах. Они не только попробуют лучше. Они сделают лучше.       У Хёнджина на душе тепло. Непривычно нежно, будто и не они с Сынмином это сейчас говорят. Но так по-настоящему правильно. Должно быть, это то, о чём говорил Джисон. Нежность, которая буквально витает в воздухе, из-за которой хочется взять за руку, обнять и никогда не отпускать. У Хан Джисона с его Минхо-хёном были слишком приторные и невинные отношения. Но, кажется, Хёнджин наконец прочувствовал что-то подобное. И, боже, насколько же он счастлив, что он чувствует это с Сынмином.       — Ты тоже это видишь? — спрашивает Хван, оглядываясь по сторонам. В шутку, конечно.       — Розовые сердечки вокруг летают, ага, — Сынмин шутливо отмахивается от чего-то невидимого. Подыгрывает, как и раньше. Словно ничего плохого между ними не происходило.       — Джисон с Минхо-хёном заразные.       — Нет, это просто ты в душе скрытый романтик, — смеётся Сынмин.       — А ты такой же, — Хёнджин отвечает наигранно-обиженно.       — Так я ведь и не скрываю. Я романтик.       И снова нежная улыбка. А во рту всё так же приятно-сладко. И на руках больше не ощущается та кислота, что разъедала раны. Она вдруг стала обычным уксусом, противным, но уже терпимым. И совсем скоро уксус сменится кисло-сладким вкусом яблок на губах.