Однажды в Нью-Йорке

      Есть такие люди, которые ни за что и никогда не откажутся от своих привычек или устоев. Они, несмотря ни на что вокруг, будут продолжать придерживаться этой своей привычки, и, как говорится, пусть весь мир подождёт.       Чонгук как раз из таких.       И именно поэтому, чёрт возьми, он распахивает глаза ровно в пять тридцать утра следующим утром субботы, даже несмотря на то, что половину ночи они с Тэхёном увлечённо изучали тела друг друга. Чонгук заснул всего — сколько? — часа два или три назад, но вот, пять тридцать утра, и он просыпается без будильника, но, впрочем, не без неприятных ощущений. В глаза словно песка насыпали, во рту сухо, а тело нещадно ломит. Хотя последнее, допустим, приятное, потому что причина этих тянущих ощущений в мышцах воспринимается всем существом Чонгука на «ура».       А ещё жарко. Чертовски жарко, на самом деле, потому что спиной он прижат к горячему телу, что безмятежно видит сны и сопит куда-то в шею, опаляя кожу таким же горячим дыханием. Тэхён обнимает его крепко, совершенно по-собственнически — так, словно они уже пару десятков лет спят в одной кровати голыми и ничего такого уже в этом нет.       На самом деле, это огромное «такое» для Чонгука, что, придя в себя после недолго сна, он вдруг жмурит глаза и, несмотря на жару, тепло чужого тела, поворачивается в тэхёновых руках и обнимает его тоже. Ким ворочается, морщит нос во сне и, господи, совершенно очаровательно причмокивает губами, и Чонгук да, сдержаться не может — коротко целует и улыбается, убирая со лба своего парня (нет, ему безумно сильно нравится думать про Тэхёна в таком ключе) чуть влажные от жары волосы. А на дворе осень, между прочим, и сейчас, в шестом часу утра, наверное, ужасно холодно и ветрено. Но здесь, в маленькой спальне небольшой квартирки в Бушвике, Чонгуку очень жарко.       И вот он, проснувшись в привычные пять тридцать утра, не может больше сомкнуть глаз, хотя знает, что, скорее всего, днём ему безбожно захочется спать.       Сначала он просто лежит в кровати, смотря на спящего под боком Тэхёна, так трепетно его обнимающего. Он улыбается чему-то во сне и иногда забавно дёргает носом с маленькой родинкой на самом кончике, так что Чонгук аккуратно ведёт пальцем по переносице, а потом целует в эту самую родинку. И Тэхён тогда морщится, а Чонгук не может сдержать глупой умилённой улыбки. Ещё Ким вздыхает почему-то и прижимает младшего поближе к себе; а он и рад на самом деле, потому что в объятиях Тэхёна отчего-то так хорошо и спокойно, что и уходить никуда не хочется. Он так бы вечно лежал, честное слово, и рассматривал это умиротворённое лицо — лёгкую улыбку на пухлых губах, родинки на носу, щеках и под глазом: длинные ресницы и маленькие неровности бронзовой кожи. В этом очарование, думается Чонгуку.       Надолго правда младшего не хватает, и он всё же встаёт с кровати где-то через сорок минут, когда электронные часы на тумбочке рядом показывают шесть тринадцать. Правда, покинуть спальню всё никак не может, потому что возвращается к кровати и оставляет на лице Тэхёна россыпь маленьких поцелуев, а тот, обняв одеяло, отворачивается и утыкается носом в подушку. Чонгук улыбается и потом, немного обнаглев, лезет в тэхёнов шкаф и надевает на себя первое, что попадается под руку, похожее на домашнюю одежду — просто штаны в голубую клетку.       Прежде чем выйти из комнаты, Чонгук вновь целует Тэхёна — на этот раз в волосы. Уйти кажется слишком сложным, просто покинуть комнату — невозможно, пока в ней спит Ким. И, честно, Чонгуку кажется, что он рехнулся, поехал крышей, сошёл с ума и так далее, но у него в груди так тепло становится, когда он на Тэхёна смотрит, что это кажется невозможным. У него это в первый раз вот так — волнующе и трепетно, с бабочками в животе и прочими глупостями. Прежде он ничего такого не испытывал ни к кому, Тэхёну же хватило пары месяцев, чтобы перевернуть абсолютно всё у Чонгука внутри, и последний не знает даже — ему радоваться или плакать.       Наверное, так ощущается первая любовь, думается Чонгуку.       Его первая любовь.       Потому что каждый чувствует по-разному, по-своему. Он чувствует со спокойствием, пусть бабочки в груди и не хотят угомониться. Это чувство селит у него внутри только светлое, лёгкое, безмятежное и воздушное — такое чувствовать приятно. Даже если это впервые в жизни, даже если немного страшно и волнительно, Чонгук не боится сделать шаг в эту пропасть, потому что, когда Тэхён смотрит на него с немым обожанием, все страхи отступают.       Чонгук заставляет себя выйти из спальни и бредёт на кухню. Квартира почти такая же, как у Чонгука — небольшая, гостиная соединена с кухней. Только спален здесь две — непонятно, почему, но впрочем не важно.       В первую очередь Чон высыпает найденный в шкафчике корм в миску Винсенту. Ретривер ещё спит, так что Чонгук двигается аккуратно, чтобы не потревожить собаку. Они с Тэхёном и так доставили Винсенту неудобств прошлым вечером.       Воспоминание об этом заставляет мурашки бегать по позвоночнику, и Чонгук снова сам себе улыбается.       Дальше утро становится монотонным. Он делает кофе, пьёт его в тишине квартиры, глядя за окно, где снова тучи и скорее всего опять будет дождь. А потом, спохватившись, бредёт в ванную и так же монотонно умывается и чистит зубы совсем новой щёткой, обнаруженной в шкафчике. Чонгуку хочется думать, что Тэхён покупает их для него и, скорее всего, так и есть. Но раньше, вероятно, Тэхён покупал их для кого-то другого, у него ведь были отношения. И мысли об этом восторга не вызывают.       Когда Чонгук остаётся наедине с самим собой, он начинает слишком много думать. Ещё одна его слабость.       И он гонит эти мысли прочь, потому что Тэхён с ним сейчас, а не с кем-то. Тэхён ему прошлым вечером признался, пусть немного замысловато и возможно не очень понятно, но всё можно было легко прочесть в его глазах. Чонгук прочитал. Поэтому причин беспокоиться нет, да и Чонгук не из тех, кто будет ревновать без повода и метить территорию, если так можно выразиться.       Для Тэхёна утро наступает ближе к девяти. Только тогда он выползает из спальни — сонный, чертовски милый и лохматый. Чонгук при виде него не может сдержать улыбки и едва не роняет лапшу мимо рта.       Быстрая доставка еды — всё ещё плюс. Ужин прошлым вечером накрылся, так что Чонгук не придумал этим утром ничего лучше, чем заказать еду. Китайская лапша с утра — тот ещё пир.       Чонгук с ногами сидит на диване. У него в одной руке — картонная коробка с лапшой, в другой — палочки. По телевизору на минимальной громкости корейская дорама, которую каким-то чудом удалось отыскать среди множества каналов. Винсент лежит на ковре в ногах, сложив голову на лапы. Это выглядит уютно, и Тэхён улыбается, шлёпая босыми ногами к дивану.       — Ты проснулся! — улыбается Чонгук в ответ и салютует палочками. — Доброе утро.       Тэхён падает на диван рядом с Чонгуком, почесывая затылок. Оставляет поцелуй на голом чонгуковом плече и сонно вздыхает, закидывая на младшего ноги.       — Знаешь, это почти завтрак в постель, — бормочет он, прижимаясь ближе. — Но я вообще-то надеялся увидеть твое лицо, когда проснусь.       — Я проснулся в половину шестого утра, я не смог бы просто лежать так долго, — оправдывается младший, наматывая лапшу на палочки. — Я компенсирую.       — Завтраком в постель?       — Хочешь сгоревшую яичницу? Я могу устроить.       — Фу, — кривится Ким, а потом вновь оставляет на коже младшего поцелуй.       — Вопрос исчерпан. Ты хорошо спал?       — Я спал великолепно, Чонгук-а. А ты?       — Тоже, — тёплая улыбка на губах говорит сама за себя. На подбородке остаётся капелька соуса от лапши, и Тэхён смеётся. Он протягивает руку и пальцем собирает соус, чтобы потом слизать эту капельку с собственного пальца.       — Дай сюда, — в следующий момент коробка с лапшой и палочки оказываются у Тэхёна в руках, и он с самым невозмутимыми видом принимается есть. — Вау, это вкусно.       Чонгук смеётся, наблюдая за Тэхёном. Он такой домашний и уютный, что младший чувствует это нарастающее тепло в груди, которое, честное слово, скоро будет некуда девать.       — Вообще-то, твоя лапша стоит на столике, — замечает Чонгук, указывая на ещё одну такую же коробку.       — Но я хочу твою, — невозмутимо улыбается Ким. — Так вкуснее. — Чуть подумав, он отставляет коробку на столик, а затем совершенно нахально залезает на чонгуковы колени и укладывает руки на плечи. Младший, действуя инстинктивно, кладет ладони на тэхёновы бёдра, прижимая к себе ближе. — А вот так будет ещё вкуснее.       И Тэхён целует Чонгука, прижимаясь своими губами к его. Этот поцелуй со вкусом китайской лапши и острого соуса, с ощущением липкости на губах, влажности и тепла Чонгуку очень нравится. Ему, вообще-то, в принципе нравится целоваться с Тэхёном, так что он отвечает на поцелуй охотно, приоткрывает рот и позволяет старшему захватить губами сначала свой язык, а потом нижнюю губу.       Нет, правда, Чонгук мечтает вечность вот так провести — в поцелуях и объятиях со вкусом китайской лапши и чувства абсолютной влюблённости.       Он не знает, сколько они сидят вот так, обнимаясь и целуясь. Смеются о чём-то, и Тэхён играется пальцами с его волосами, теребит мочку уха и снова целует, покрывает поцелуями лицо, а потом и шею, спускаясь к ключицам — туда, где виднеются два небольших фиолетовых пятна. Он целует их, а у Чонгука в голове фейерверками взрываются события прошлой ночи и с губ невольно срывается стон, на что Ким только смеётся и слезает с чонгуковых с колен, ловя на себе разочарованный взгляд младшего.       — У меня есть идея для завтрака получше, — хитро улыбается старший, цепляя пальцами подбородок Чонгука. — Собирайся, зайдём к тебе, чтобы ты переоделся, и я отведу тебя на лучший завтрак в твоей жизни.       — Что ты опять придумал? — Чонгук раздосадован тем фактом, что Тэхён больше не на его коленях, больше не целует и вообще уходит в сторону спальни.       — Тебе понравится! — доносится из другой комнаты, и Чон, тяжело вздохнув, идёт собираться.       Спорить с Тэхёном — совершенно бесполезно. И, если честно, даже не хочется.

* * *

      Нью-Йорк, кажется, никогда не отдыхает. Даже в субботу он в движении, потоки машин не прекращаются, а люди всё бегут и бегут, спешат неизвестно зачем, пока время проходит мимо. Стеклянные небоскрёбы Манхэттена кажутся Чонгуку каменными джунглями, но он начинает привыкать.       В это утро Чонгук понимает, что влюбляется в Нью-Йорк с его вечной спешкой, шумом и огромным количеством машин на один квадратный метр.       А, может быть, Чонгук понимает, что ещё больше влюбляется в Тэхёна с его желаниями обниматься и держаться за руки, любовью к романтике и к этому самому Нью-Йорку.       Вполне возможно, Чонгук влюбляется в любовь Тэхёна к этому огромному мегаполису, в котором они вдвоём — всего лишь крошечные частицы, каких миллионы.       Он не знает, но вдыхает поглубже нью-йоркский воздух, который пахнет кофе на вынос, булочками и автомобильными выхлопами. Вдыхает и понимает, что приехать сюда было лучшим решением в его жизни.       — Ты серьёзно? — спрашивает он у Тэхёна, вскидывая бровь, когда они останавливаются у известного бутика.       Вывеска «Tiffany & Co» приветливо приглашает посетить знаменитый магазин. Ювелирные украшения в витрине сверкают и переливаются в свете солнца, которое всё же вышло из-за туч. Тэхён довольно улыбается и кивает. Чонгук… Чонгук в очередной раз умиляется этой любви к культовым моментам кинематографа и желанию воссоздать каждое из них.       У них в руках — картонные стаканы с кофе и круассаны. Они стоят у бутика «Tiffany & Co», и Тэхён улыбается так счастливо, что Чонгук, честное слово, готов водить его сюда на завтрак каждый день этой чёртовой жизни.       — Ты бы знал, как давно я мечтал это сделать, — признается Тэхён. Он смотрит на вывеску и, честное слово, у него даже глаза светятся. — Я первый раз посмотрел «Завтрак у Тиффани» лет пять назад и влюбился, хотя наверное это достаточно странно.       — Это вовсе не странно, — возражает тут же Чонгук. — Лично я очарован твоей любовью к подобным фильмам. Ты удивительный.       Чонгук говорит это так просто и улыбается широко и ласково, так что Тэхён не может сдержаться и оставляет на его щеке короткий поцелуй.       — Ты очаровательный, знаешь? — улыбается он, а Чонгук довольно кивает.       — Знаю.       — И скромный.       — Но ты без ума от меня.       — Это правда.       Они смеются, пока наслаждаются утренним кофе, хрустящими круассанами, Нью-Йорком и, конечно, друг другом. Их не смущает прохладный ветер и люди, спешащие по своим делам. Их не волнует шум машин и солнце, отражающееся в окнах высоток. Им нравится просто быть рядом и болтать о всякой ерунде, завтракая у бутика Тиффани, совсем как Холли Голайтли в знаменитом фильме.       Кажется, что Нью-Йорк — город без души. В нём много стекла и камня, он торопится и спешит, но если вы остановитесь всего на секунду и посмотрите вокруг себя, станет понятно, что Нью-Йорк — это город, в котором возможно всё. Да, он никогда не остановится и может показаться жестоким, но Нью-Йорку, как и человеку, нужны усилия, чтобы открыться.       Перед Чонгуком Нью-Йорк, кажется, открылся. В это утро, пожалуй, с самой лучшей его стороны.       — Так почему ты не сделал этого раньше? — интересуется Чонгук, дожевывая свой круассан. — Почему не ходил сюда завтракать?       Ким пожимает плечами, а потом улыбается, кажется, немного смущённо.       — Тебе это покажется глупым.       — Не покажется, ты же знаешь.       — Просто мне всегда хотелось разделить этот момент с кем-то, кто будет мне по-настоящему дорог и к кому я буду испытывать те чувства, о которых и снято большинство из тех фильмов, что мне так нравятся.       — Тэхён, ты…       — Да, именно поэтому я потащил тебя сюда, — улыбается Тэхён, а у Чонгука внутри всё скручивается. — Прошло не так много времени с тех пор, как мы снова встретились, но я многое понял за эти пару месяцев.       — Это что, завуалированное признание в любви? — Чонгук не может сдержать усмешки, но всё это только от того, что его нервы прямо сейчас, как натянутая струна. Он думает, что Тэхён подхватит и пошутит сейчас, потому что всё это слишком серьёзно, и младшему кажется, что ни один из них ещё к этому не готов. Но Ким сохраняет серьёзное лицо, разве что мягко улыбается и берет Чонгука за руку.       — Я не знаю, что будет в будущем, но сейчас… Думаю, да. Это признание.       И Чонгук отпускает всё: сомнения, страхи, мысли о том, что они не готовы. Чёрт возьми, они готовы. Оба готовы к этим чувствам, к этому новому, что возникает между ними, к этому тёплому и комфортному. Они оба готовы окунуться в любовь, как бы громко это ни звучало и несмотря на то, что прошло всего два месяца с их встречи.       Полюбить можно за такой короткий срок, а можно, как Чонгук, лелеять в себе влюблённость к хёну с семнадцати чёртовых лет, но прятать её куда-то поглубже в себя, чтобы никто не увидел и не узнал. Чтобы, если честно, сам Чонгук об этом не знал, но обнаружил это прямо сейчас и широко улыбнулся, подаваясь вперёд и обнимая Тэхёна за шею.       Они невозможно счастливые просто от того факта, что есть друг у друга. И прямо сейчас и прямо здесь они открываются друг другу так же, как Нью-Йорк открылся Чонгуку: без страха и лишних сомнений.       В наушниках, поделённых на двоих — «New York state of mind» Билли Джоэла. Ладонь Чонгука в руке Тэхёна, а их пальцы переплетены, крепко цепляясь друг за друга. Они гуляют по Центральному парку днём позже и улыбаются друг другу, чувствуя, как это новое захватывает их с головой.       Любовь друг к другу.       Любовь к городу, в котором они снова встретились.

But I know what I’m needing And I don’t want to waste more time I’m in a New York State of mind