Mares de luna

            29 октября 2018, 21:04 За порогом своей спальни — в окружении теплых оттенков, среди привычных мелочей и несчетных книг, захвативших два внушительных стеллажа и посягнувших в прошлом месяце на третий, Лу, наконец, прислоняется к закрытой двери. Она вдыхает, выдыхает. Устало бросает клатч на бежевый пуфик в полуметре, но промахивается, и дорогая вещица встречается благодушно паркетом. За спиной — в комнате налево по коридору — громыхает металлика вперемешку с панк-роком, бьют по барабанным перепонкам басы: Валерио вовсю наслаждается отсутствием контроля со стороны родителей. В памяти неудержимым потоком воспроизводятся обвинения и колкие фразы, щедро отмеренные Гусманом на ужине, телефон жужжит твитами Каэтаны с изрядным количеством селфи на фоне бутиков, а у Лу ничего, совсем ничего не колышется внутри — разве только сердце колотится бешеным зверем, освежая давние обещания. Конечно, ничего не стоит их привычно забыть, на глаза нацепить правдазащитные очки из последней коллекции D&G, наутро в стиле самой идеально-удобной девушки у Гусмана поинтересоваться, как он отдохнул в клубе, и смириться с очередным односложным ответом и тоскливым взглядом в сторону талибки. — Это же easy, baby, — прошептал бы ей Вал на ушко, специально снижая тон, приправляя голос соблазнительной хрипотцой. И случайно бы не уточнил: упиваться самообманом — неоправданно дорогое удовольствие, как оказывается в конце пути, на многофункциональной кассе жизни. Валерио привык опускать нюансы: слишком мизерны. Лу не привыкла (но почему-то занимается этим годы напролет). Запихивая подальше мысль, что серьезные решения нужно принимать на трезвую голову, Лу сворачивает в сторону гардеробной. Трезвой не свершить задуманное. Она чуть пошатывается и не совсем понимает, пол ли такой неустойчивый или же (что более вероятно) ее собственные ноги — потому выверяет каждый шаг. Минут пять спустя ногти уже клацают слегка по виртуальной клавиатуре. Сообщение — максимально формальное, не дающее почти никакой информации — набирается быстро, но страшно и его отправить. Палец замирает над зеленой иконкой самолета.       Нам надо поговорить. Напиши, как увидишь. Она кутается в длинный черный кардиган, давно вышедший из моды, выбросить который год за годом не хватает смелости и желания: этот кардиган — точно мантия-невидимка для разочарованно-отчаянно-опустившихся плеч, в нем можно спрятаться (от себя, от других, от реальности), если чувствуешь, что пока не готов к встрече. Забравшись в черные меховые тапочки: обязательный аксессуар к заветной мантии, Лу бредет к кровати, перечитывая простое сообщение в третий/пятый/десятый раз. Ноги панически дрожат, сонная артерия пульсирует на шее почти ощутимо, грудь сковывает напряженными мышцами. Пальцы запустив в волосы, задержав дыхание на четверть минуты, Лу резко жмет «отправить», после чего падает назад, в глубине своей сильно покореженной души надеясь просто исчезнуть. Не выходит. Она вытягивается на кровати поверх покрывала. На потолке видит звезды: давнее, прошедшее увлечение астрономией оставило на прощание сей подарок. В комнате горит лампа на рабочем столе, и искусственный свет звезд потому довольно блеклый. Впрочем, это не важно (а что важно, что? знать бы). Чувства к милому мальчику с голубыми глазами, веснушками и неровной челкой опутали сердце сетями задолго до того, как мексиканская принцесса впервые решилась назвать их любовью. Ей было десять, когда частный самолет дипломатической службы Испании совершил посадку в международном аэропорту Мадрид-Барахас. Это был не первый их переезд и, Лу уверена, не последний. В восемь лет работа родителей стала причиной для спешного полета в Абу-Даби, где они в итоге осели почти на год. В десять пришлось приветствовать Испанию. Мадрид встретил не самым гостеприимным образом. Точнее, город вряд ли был всерьез против прибытия на свою землю четы дипломатов, но в январе градус с трудом дотягивал до десяти, и Лу, помня восхитительно-теплую погоду Мехико, едва не развернулась, чтобы пойти по трапу в обратном направлении. Отец тогда приобнял ее за плечи и, улыбнувшись, мягко сказал: «не хмурься, принцесса, тебе здесь понравится». Ирония ли судьбы, шутка ли круговорота случайных пересечений… Гусман первым шагнул незнакомке навстречу в стылом январе, едва начались занятия после зимних каникул. Ладно, не совсем добровольно: их преподавательница Хулиа подыграла шутнице-судьбе. Брат и сестра Нуньер доводили изрядно терпеливую учительницу до белого каленья проделками и какой-то патологической неусидчивостью, но, если у Гусмана еще был шанс, то, глядя на его полудикую сестру, всплывало в голове лишь «безнадежно» и ни буквой больше. Пару боев спустя, пережив ярые топанья ногами и дрожь парт, Марину все же пересадили к блонди-барби (позже Лу узнает имя девочки — Карла, но не перестанет так ее называть), а на хорошенькую дочку дипломатов возложили миссию спасти пропащего мальчишку.

*

— Она похожа на крольчиху, что думаешь? — чуть наклоняясь к ней, шепчет Гусман. Очевидно, он о Хулии, улетевшей под плинтус его рейтинга предпочтений. Лу молчит с минуту, изучая учительницу, самозабвенно вещающую двадцати неугомонным future leaders о погодных явлениях. Каждые пару минут она повторяет фразу «это понятно, да?», чем дико веселит. — Нет, — Лу качает головой, а Гусман закатывает глаза: думает, она очередная скучная заучка. — Больше на белку, у них такие же зубы. Гусман искоса на нее бросает взгляд и довольно посмеивается. Лу чувствует: они сойдутся. — Лукреция! Гусман! — истерически выкрикивает Хулиа, явно разочарованная неудавшейся аферой. Раскаяние и серьезность мгновенно изображаются на лице Лу, мальчик же рядом с ней этим не страдает. Ему вообще все равно. Два передних зуба у преподавательницы выступают немного вперед, и тогда даже не скажешь, на кого из животных она похожа больше. — Может, она гибрид? — снова шепчет несносный мальчишка чуть слышно, находясь под тем же недовольным взглядом женщины. Лу, до этого всеми силами сдерживающая эмоции, начинает нервно хихикать. Гусману без разницы, и он хохочет от души. На лбу у Хулии бегущей строкой: безнадежно, безнадежно, безнадежно, безна…

*

— Вот черт, какие же придурки, — лежа на своей кровати в полутьме, Лукреция уже не сдерживается, как семью годами ранее. Она свободно смеется, закрывая лицо руками. Может, промили в крови делают ее смех слишком звонким, а, может, Валерио совершил ошибку, вернувшись так рано из клуба, но через десять секунд периодических приступов смеха его темные кудри просовываются в проем. — Эй, сестренка, ты приняла счастье без меня? Лу поворачивает голову в сторону его голоса. Черная растрепанная шевелюра, озорные беспечные глаза, дьявольски-заманчивая улыбка на губах — это все о нем. Принять счастье… Разве это выход, если все кувырком? Когда Лу не отвечает спустя минуту, а только продолжает изучать его каким-то далеким, задумчивым взглядом, Валерио подходит ближе и, оглянув сестру (сводную) с ног до головы, присаживается рядом. — Все хорошо? — Лукреция лежит в одежде поперек кровати и смеется. Или смеялась, пока он не зашел. Забота о Лу настолько обыденна для него, что происходит издавна неосознанно и без причины. Просто так. Могут ли в небесной канцелярии так крупно напортачить и сделать соулмейтов братом и сестрой? Валерио почему-то кажется, что это именно их случай. Впрочем, эпитет сводные дает мизерную лазейку. — Да, Вал, я просто… не знаю, — Лу пожимает плечами и снова смотрит на звезды. Она специально сделала себе южное небо, северное итак следит за ней повсюду, — давно такого не было. Мне легко. — Не хочешь поделиться рецептом? — Валерио плюхается рядом с ней, ложится набок, чтобы видеть любимое лицо в профиль. Чувствует к ней притяжение, но боится спугнуть. Сестра усмехается. — Все просто. Иногда надо принять реальность и посмотреть ей в глаза. Это помогает. — Ненавижу такие инструкции, — он фыркает, не желая довольствоваться абстрактными фразами. — Да Гусману я написала, — у Лу голос ровный, без намека на напряжение. — Больше так не могу, Вал. Не могу. Думала, что помогаю ему, но, кажется, делаю лишь хуже. Знаешь, что он на ужине выдал? — Лу издает смешок нервный и продолжает, не ожидая реакции от брата, — Что меня радует смерть его сестры. Это тупик, честно. Лу закусывает нижнюю губу и взгляд снова обращает вверх, к фальшивым звездам — таким же фальшивым, как и вся идеальная жизнь, вылепленная по подобию отцовских сказок. В сказках этих колдуны — рано ли, поздно ли, — все равно понимают, где подделка, где первобытная истина. Там колдуны упрямо бродят в поисках пародоксально-неповторимой звезды, которую когда-то опрометчиво попытались заменить дешевыми копиями, заскучав в жизни на двоих. В сказках этих они нитями отмечают пройденные светила, собирая их в созвездия, и неистово просят ту самую отозваться. В реальности колдуны вытесняются фокусниками, неотразимые звезды — земными спутниками, а поиски кончаются раньше начала. Слишком сложно. — Неужели я настолько боюсь остаться одна, что позволяю этому продолжаться, Вал? — Нет, конечно, нет, малышка. Валерио не прячет свою радость за сверкающими винирами, выпускает воздух из легких облегченно на волю, гордится своей девочкой, своей судьбой. Длинные пальцы перебирают, путают шелковые волосы. Монтесинос мечтает: где-то там, может, за морями они получат однажды шанс. Он проводит линию от переносицы по ее носу, не успевает коснуться губ — обожаемая сестра устало выдает: — Вал, не надо, — смотрит ему прямо в глаза, — мы закончили с этим, — Валерио ухмыляется. — Я серьезно, хватит. Мне этого не нужно. Валерио задерживает дыхание. Темно-карии глаза Лукреции сверлят его. У Лу взгляд странный, ясный, очень трезвый, несмотря на запах алкоголя. Ее кулаки разжимаются, и ладонь касается его щеки. Очень нежно, ласково, едва ощутимо, как будто она хочет запомнить его черты и взглядом, и пальцами — до того, как ее слова исказят его насовсем и превратят в обороняющегося монстра со стрелами наперевес. — Я тебя не люблю, Вал. Не люблю так, как ты этого хочешь. Шепот вначале обретает силу в конце, становится громче. Не дрожит совсем. И тут Валерио бы рассмеяться, захохотать до боли в мышцах, ему бы защекотать ее до слез и падения с кровати, чтобы потом проговорить, грозя пальцем, мол «не ври мне, сестренка», но выходит только глубоко и судорожно втянуть в легкие воздух, а потом его же и прогнать. Потому что она не врет. Не прячет взгляд, не убегает. Не дает ему ни признака лжи, словно издевается. — Ты моя семья, — шепчет тихо, вкрадчиво, — мой брат. — Сводный, — Валерио поправляет на автомате — на лице у него отрешенно-насмешливая гримаса то ли удивления, то ли недоверия, не то и все вместе. Но вот оно, вот шанс: сейчас она закатит глаза, ухмыльнется и тем самым все испра… — Это не важно, — мотает головой. Не исправит. Наморщенный лоб, плотно сжатые губы. В его темных-темных агатах озорства ни на йоту, а у Лу сердце сжимается ребрами, когда она почти отчетливо видит, как рассеиваются в дым все его иллюзии про соулов и небеса, как, обезумевши крича, обрушиваются вниз с небоскребов и вышек фантомы людей: его и ее, и разбиваются о землю. Ее кровать для него — все равно, что кипящая лава, Лу — вулкан в человеческом обличии. Валерио вскакивает, разрезая воздух на полосы руками, несется к выходу и под ноги не смотрит, дороги не разбирает. Боль физическая — пустяк, ничто, по сравнению с тем взрывом, что рвет на части легкие, уничтожает печень эффективнее наркотиков. Наутро он едва ли вспомнит причины синяков на ногах, полученных в неравной борьбе с комнатой: с углом кровати, с пуфиком перед дверью, с косяком. Может, и к лучшему. Тихо шипя, вылетает из комнаты сестры (сводной). Дверь громко хлопает, Лукреция вздрагивает. Это ненадолго, уверяет саму себя, завтра будет легче. Не так больно, не так страшно, не так виновато. Реальность ранит, бьет по самому уязвимому, вскрывает вены и память, но как ты, черт возьми, от нее сбежишь? Она настигнет тебя врасплох, приставит к горлу счет за ошибки и скажет: «Что смотришь? Плати». Плати. А чем? Чертовски дорогим. Родными, друзьями, любимыми, свободой. Потом выдаст чеком чувство вины и оставит едва живого в подворотне. Но чем раньше начнет болеть, тем раньше отболит (да ведь?). — Мне так жаль, Вал, — выдыхает в пустоту и молча признает: это не любовь была, это было отчаяние. Исступленное вгрызание в того, кто рядом, потому что лучше уж с ним, чем вообще никак. Потому что любви хотелось, открытой и искренней, хотелось, чтоб любили. Лу знала: это суррогат, обоюдоострое копье, которое однажды поразит их обоих, но слишком боялась одиночества, чтобы остановиться вовремя. А потом стало элементарно поздно. Каприз детский превратился в нечто большее, ощутимо-взрослое и спутанно-неизбежное. Она приходила к брату ночами, когда была разбита, ибо уяснила с незапамятных времен: Валерио ей не откажет, не прогонит, он подарит ей всего себя. Он будет ее любить, как особый вид кокаина. И плевать, если на утро тошно от собственного отражения в зеркале, а от его кудрей из-под одеяла — тем более. Лу смутно вспоминает, как все началось. Как в свои четырнадцать, напрочь вымотанная попытками привлечь внимание Гусмана на очередной школьной party, она вернулась домой полупьяная, еле стоящая на ногах и под руку с братцем. Ее милый мальчик намеки не считывал совершенно, интересуясь по большей части лишь видеоиграми да глупыми эстафетами в соцсетях, но четырнадцатилетняя Лу еще верила в мужское образное мышление (к слову, лет в пятнадцать эта вера вскинула белый флаг и сама засыпала себя землей). Мысли носились по чужим орбитам, на смуглом лице брата почему-то проступали веснушки, а глаза светлели, ковер мягкий в гостиной виделся потрясающе смешным и удобным до жути. Для сна, для… не сна. Не важно. Лу проводила пальцами по волосам Гусмана, а себя спрашивала без конца: почему они такие длинные и кудрявые? Почему запах другой, напоминает отцовский одеколон? Почему, почему, почему… Не важно, не важно, не важно… И, лишь целуя, она разницы не замечала — не с чем было сравнивать. Спустя три месяца, попробовав сознательно травку в Эмиратах, Лу узнает это ощущение, но Валерио не даст знать, промолчит, закопает подозрения под толстым слоем слепой веры. Только чтобы эту веру сохранить, не убить его обреченным молчанием. Лу думает, закрывая глаза: это лишь на мгновение, только на миг. И засыпает.

***

Ей снится лес. Густой, непроглядный, где деревья растут так близко друг другу, что кажутся семьей. Они все на огромной поляне, лучи яркие отскакивают от солнцезащитных очков, которые видимость, если честно, не улучшают. — Карла, иди помоги мне! — кричит маркиза, отвлекая свою дочь от бесцельного брожения по берегу, пока мальчики вместе с отцом Андера сооружают палатки. В воздухе будто легкий туман, под лучами пылинки золотистые, Лу рисует в воздухе рукой, пылинки разлетаются, на их место приходят другие, и так снова, и снова…       Temptation       Looking at my phone my body's saying Лу озирается по сторонам, ища источник звука, но все продолжают заниматься своими делами. Карла нехотя плетется к внедорожнику, в багажнике которого орудует ее мать, мальчики помогают Антонио, Валерио опять в своих глупых комиксах, которые гордо зовет «графическими романами», тьфу.       You know I only call you when I'm wasted…       But I just can't… Карла что-то кричит в ее сторону, но Лу не может разобрать слов. Все меркнет.

*

13 апреля 2016

      … get ya off my mind… Лу в темноте обшаривает рукой пространство рядом, громкий звук сводит ее с ума, скорее бы вырубить. За пределами дома, как и в нем самом, тихо до жути. Было.       Out my mind — Да зачем дважды-то повторять? — бурчит Лу, наконец, нащупав телефон, пальцами проворно выключает звук и открывает глаза. Ну, один глаз, правый. Яркий свет экрана ее слепит, и даже крупно написанное имя контакта удается разобрать с трудом: буквы двоятся, разъезжаются, да и просто сливаются в одно мутное пятно. — Карла, если это ты, молись. На экране мигает фотка не блонди-барби. И имя другое. — Гусман? — оторопело Лукреция прижимает телефон к уху, и снова пробует слиться с мягкой подушкой. — Ты в курсе, который час? — Лу, поговори со мной, — без приветствий, без извинений, нетипично для Гусмана. Его голос дрожит, не то от злости, не то от паники, но она спросонья едва в своих эмоциях разобраться может, что уж о чужих говорить. — Что? — на языке так и вертится: «Ты обкурился что ли? Время ээ…три ночи», а потом Гусман начинает нести полную околесицу, и вопрос теряет смысл: Лу почти уверена, что угадала. — Что угодно, какой фильм сегодня посмотрела, каталась ли на верблюдах, как живется в пустыне… Что угодно, Лу, только говори, — он тараторит без остановки, но в голосе столько беспокойства, ужаса, растерянности, что, опешив, она начинает отвечать, обескуражено уставившись куда-то в темноту. — Окей, darling… Сегодня я смотрела Ковчег, если тебе это о чем-то говорит. Гамбоа куда-то пропал, и Рамиро бегал по кораблю с мольбами судить Уиллеса за его смерть, плюс у них крабы сбегали из моря… Странная серия, в общем. Думаю, бросить. На верблюдах не каталась, кари. — Лу пытается подавить зевок, но не слишком успешно. — В пустыне жить скучно, но я почти вспомнила язык, поэтому теперь проще, чем пару недель назад. — В восемь лет арабский дался довольно легко (ну, или Лу так казалось), теперь она заново освежает в памяти грамматику и словарный запас. — Хотя с произношением еще сложно. Это дело времени. Гусман тяжело дышит где-то в Мадриде, и его молчание обрушивается на Лу уже неконтролируемым беспокойством. Он не писал ей почти три недели, только изредка присылал какие-то странные мемы, а звонил последний раз вовсе в январе, поздравляя с праздником трех королей и сетуя, что восемьдесят процентов его очешуенных («синдром сверхестественного фанатика, это пройдет», — отмахивалась Лу, успокаивая Лауру) сладостей приватизировала Марина — нагло и совершенно возмутительно. — Это же для меня их делали в Африке, Мар. Вручную! На заказ, — бурчал Гусман, но его сестра ограничивалась средним пальцем правой руки (почему-то единственным накрашенным из десяти) и прятала миндальные турроны и пестиньосы в кунжуте себе под подушку. Лукреция, слушая эти стенания, всерьез подумывала подкупить кондитера, чтобы в следующий раз партия печенья обогатилась афродизиаком — вот бы повеселились, но случай так и не подвернулся (а, может, его просто не искали). — Cariño, что с тобой? — Лу слышит шум на заднем плане, похожий на плеск. — Ты в порядке? Гусман хмыкает. — Спроси меня завтра, — с этим замолкает, а ей и слов не подобрать. Лу знает каждую вещь, что не в ее власти. Ей его не обнять, не взять за руку, не запустить пальцы в русую шевелюру — семь с половиной тысяч километров тому виной. Она ненавидит их, эти километры. Ненавидит города и аэропорты, поезда, которые не ведут к нему. Ненавидит, что в ее арсенале только пустые слова. А еще цифру восемь. От Абу-Даби до Мадрида восемь часов по небу. — Я его чуть не убил, Лу. Руки, завязывающие пояс на шелковом халате, деревенеют. Лу тут же перехватывает смартфон, который прижимала плечом к уху, и, чуть дыша, начинает вслушиваться в дыхание Гусмана. — Кого, кари? — ладонь взлетает и опускается на грудь: сердце бьется быстро-быстро, воздуха резко мало, как в высокогорье (и там жили, знает). — Пабло. Лу тихо ускользает из комнаты, осторожно ступая по холодному каменному полу в темноте. Имя ей не знакомо: она ни малейшего понятия не имеет о событиях в Мадриде (за три недели едва удалось перемолвиться парой предложений даже с Карлой — та слишком занята Полито). Луна мягко освещает внутренний дворик дома, который Монтесиносу предоставили для семьи. Со второго этажа виден первый, а еще домашний фонтан, работающий круглые сутки. Журчание воды немного успокаивает. — Кто это? — Тварь, — у Гусмана низкий голос, хрипловатый, будто еще немного и он начнет крушить все вокруг себя. — Стипендиат, он из выпускного класса, ты его не знаешь. — Окей, honey, — Лу медленно оседает на край фонтана, запускает свободную руку в прохладную воду и умывает лицо. Она явно уже не будет спать. Затем осторожно, как по минному полю ступая, прерывисто спрашивает, — а за что… ты его? Гусман молчит, а на вопрос ей отвечает громкий плеск. Он точно в своем бассейне. И, судя по всему, в ужасном состоянии. Чертовы, чертовы, чертовы километры. Лу их ненавидит. Всем сердцем, каждой клеточкой, и это чувство хуже реальной боли. — Он воспользовался Мариной, напоил ее и воспользовался, сука, — Гусман шипит, ходит, наверное, кругами, не зная, что разбить: Лу слышит его шаги по кафелю. — Господи, милый… — отталкивается, встает и начинает наворачивать круги вокруг своего фонтана. Может, за этим они и нужны. Босые ступни касаются холодного камня. — Я ее не защитил, понимаешь? — Гусман надсаживает горло, и истерические нотки, наконец, показываются во всей красе. — Я должен был и не защитил. — Родной, ты не мог этого предвидеть, — запуская пальцы в длинные, спутанные от сна волосы, она теперь чувствует себя, как в каменной клетке — в этом странном каменном доме, холодном и чужом, когда в родном Мадриде, в тысячах километров от нее, тот, кто дороже всех, заходится в чувстве вины и самобичевании. — Я должен был, Лу, — сдавленным шепотом. — Нет, нет, родной, послушай, ты не виноват. — Лу умеет подбирать нужные слова, с детства учится этому у родителей, но все уроки летят к чертям в такие минуты, как эта. Все слова кажутся пустыми, но они единственные в ее власти. — Милый, ты не знал, что все так обернется, ты не мог знать. Твоя сестра упряма, как мул. Уверена, ты кучу времени потратил на предупреждения и уговоры, так ведь? — он издает какой-то непонятный звук, который Лу принимает за согласие. — Но что ты мог сделать? Запереть ее? Я тебя умоляю, будто ты не знаешь Марину, она бы выпрыгнула с балкона. Если бы сломала себе ногу, поскакала бы на одной, — у Лукреции челюсть сводит от раздражения, а на Гусмана ее неудержимый поток слов действует, как ни странно, положительно. В Мадриде он тихо посмеивается, хотя и как-то вымученно. — Ты не бог, Гусман, а твоей сестре уже давно не пять. На секунду у нее свинцом наливаются вены, стоит мыслям, ужасными и мерзким, всплыть в сознании, но она быстро их подавляет. Валерио не мог ею воспользоваться, не мог. Это было добровольно, а, если и с подачи наркотиков, то подсыпал их не Валерио. Он просто не мог, он не такой, он бы так не поступил. Это просто неправильная связь, ошибочное притяжение, ничего такого. — Ты замечательный брат, милый. Не кори себя. Гусман молчит, плески слышатся, но Лу уже не уверена, раздаются они здесь, ее глупым фонтаном, или там, его потрясающим бассейном. В пустыне жить не просто скучно. Еще и одиноко. Лукреция боится, что за год в этом арабском городе упустит всех близких друзей, потеряет Гусмана (это пугает вообще до чертиков), привыкнет к одиночеству. — Я скучаю, Лу, — у нее все обрывается внутри. — Ты нужна мне здесь. Его голос надрывистый, неровный, опустошенный. Будто больше нет сил держаться. — Я тоже скучаю, милый. Они не пара, не любовники, но команда — быть может, это что-то большее. — Чувствуешь? Я тебя обнимаю, крепко-крепко, — Лу улыбается рассеянно, глядя на белую Луну, по щекам дорожки слез, — и смотрю на Луну. — Ты же знаешь, что нет. Но Луна у меня есть.

***

            21:40 De México a Madrid, buscándote en París Лукреция легко распахивает глаза и ищет источник шума, с некоторым удивлением и, главное, облегчением привыкая заново к помещению. Не Абу-Даби, слава богам, но сердце стучит в ушах, как три года назад в Эмиратах. Dime donde te escondes, si quieres voy a Londres Dime donde te escondes — Что за страсть повторяться? — бурчит Лу и вздрагивает. Лу понижает громкость, дисплей мерцает уснувшим на ее плече Гусманом и кожаной обивкой салона: время по пути к родителям его отца тянулось медленно, августовское солнце рьяно нагревало воздух, и система охлаждения не справлялась, но Гусман казался таким… невинно-мирным, что руки сами потянулись за телефоном — очень уж хотелось остановить время. Пусть лишь на миг. — Гусман? — Лу даже не звучит сонно, весь туман в голове рассеивается моментально. На ночные звонки наложили вето с той апрельской ночи (и его же пару раз потом нарушили). Гусман звонил, когда особенно накрывало, чаще тихими ночами, если жужжание мыслей превращалось в нескончаемый грохот, а жернова вины стирали в пыль веру в себя. К счастью, спасал суперклей и знание, что, пусть города их разные, зато Луна — одна. Однако, если в этом октябре прозвучит просьба «поговорить», уже завтра Лу наведается к своему психотерапевту, успев до этого перечитать пугающе много литературы о расстройствах личности, включая последние статьи об инновационных методах лечения шизофрении. Что заставит сеньора Переса сомневаться в ее вменяемости еще больше, поскольку первые полчаса сеанса она будет пересказывать ему усвоенную информацию с широко распахнутыми глазами. — Лу, — он почему-то с облегчением выдыхает, будто ждал ее ответа с нетерпением (нечто из разряда фантастики). — Ты в порядке? Спроси меня об этом завтра, cariño. Я постараюсь не соврать. — С чего бы мне не быть? — Лу недоуменно сдвигает брови к переносице: последний раз он волновался о ней, еще когда… кажется, в прошлой жизни. В той, где попытки связать два континента сотовой связью имели смысл, где они по FaceTime умудрялись вместе смотреть фильмы в кинотеатрах разных городов (пусть и не всегда безнаказанно), где их с сеансов прогоняли контролеры за использование видеозаписывающих устройств (айфонов, если проще), где потом, обложившись попкорном, они Эру Альтрона досматривали в ужасном ts-качестве на пиратских платформах, и все равно были чертовски счастливы. — Я пишу, ты не отвечаешь. Мало ли. Она щурится на настенные часы, силясь разглядеть время в полутьме. Без двадцати десять. Сообщение она отправила ему около девяти, еще пять минут ушло на Валерио, значит, спала не дольше получаса. Тогда почему не оставляет чувство, будто с разговора с братом несколько часов утекло? Черт, Валерио… Дома ли он? — Я, видимо, уснула, пока ждала, — потирая лоб, она осторожно поднимается на ноги, стараясь не совершать резких движений: равновесие после сна и алкоголя — штука хрупкая. За пределами ее комнаты ни звука, в это время даже прислуга уже видит десятый сон. Лоис так точно, у охраны вообще хобби — спать на рабочем месте и в рабочее время. Лу выглядывает в коридор, запахивая черный кардиган на груди, и тихо крадется в комнату Валерио. Впервые делает это с Гусманом на связи, дикость, но на этот раз цель — не утешение. С иллюзиями покончено. — У кого-то был интересный вечер, а? — она улавливает в его интонациях непривычную иронию, мягкую, но терпкую. Как в старые добрые. Идеальное сочетание, почти невозможное из его уст. — Я видел сторис Омара. Сторис? Омара? Ох, сторис, точно. Кроме Карлы, она никому не позволяет снимать себя, но Омару их совместное видео было абсурдно необходимо. Она за что-то пили. За любовь, кажется. Лу прислоняется ухом к закрытой плотно двери в комнату и прислушивается к звукам за ней. Точнее, к их отсутствию. Руки дрожат самую малость, когда она приводит в движение ручку, а затем, как преступница, тихонько впускает в тьму немного света из коридора. Хлопает в ладони. Светильники на потолке загораются холодным голубоватым светом. Все тот же кавардак, который засекла утром, поторапливая брата в школу. Он как раз завтракал — диета без белков, углеводов и жиров. И без еды. Смятая постель, несколько бумажных пакетов из Мака, пыль на столе белая, два окурка на темно-фиолетовом ковре. Окна зашторены — лишь одна небольшая щелка пропускает лунный свет с улицы. Пусто. — Я была адски пьяна, очарована его восхитительными бровями и забавными историями из детства, — Лу отвечает с запозданием, но довольно громко: Валерио нет, смысла скрываться тоже. Она даже думать не хочет, где он может быть и что принимать. Хоть бы с счастьем не переборщил. — Особенно той, где Надю чуть не унесло в Канзас, как Элли. Давно так не смеялась. Вздохнув, Лукреция выходит из ванной Валерио, попутно выключая за собой свет. Теперь Гусман отдалится еще больше, хотя куда больше? Они на расстоянии галактик. Надя ему невыносимо дорога, а Лу язвит как дышит. И не может, не может молчать. Сарказмом выживает, отпускает на волю боль, обиды, разочарования, спасается от взрыва. — Рассмешишь меня? Лу замирает прямо посреди бардака Валерио, с разведенными ладонями, готовыми погрузить хаос снова во мрак. Гусман ее дразнит. Не сворачивает разговор, не прикрывается плохой слышимостью, не молчит осуждающе — дразнит. Ей никак не избавиться от выражения лица брата перед его уходом, оно крутится у нее плохим фильмом на сетчатке, на повторе, но реакции Гусмана озадачивают и сильно отвлекают. — Я подумаю, кари, — черные меховые тапочки спешно касаются ступеней, ведущих вниз, в гостиную: пустые надежды найти Валерио где-то в этих квадратах. — У тебя точно все хорошо? — видимо, он слышит отстраненность в ее голосе и замечает, с какой задержкой отвечает. Неожиданная наблюдательность, как-то некстати. — У меня… да. Разбитая ваза на полу, чертовски дорогая. Отец будет в бешенстве. Сметенные с журнального столика журналы и какие-то деловые бумаги, которые теперь перепутаны на все сто. Придется восстанавливать порядок. Лу снова придумает историю, которая скроет правду от Хосе, но не от нее самой. Может, она просто возьмет вину на себя. Лукреция растерянно осматривает остальные предметы, чтобы знать, в чем признаваться. Холодная гостиная с белоснежными диванами и панорамными окнами производит впечатление не тронутой в остальном. По крайней мере, на первый взгляд. Тем проще. Валерио явно больше заботило поскорее убраться отсюда, чем вымещать свой гнев на вещах. Он вообще не демонстративен, не играет на публику, если хреново, не требует жалости — одна из черт, которые Лу в нем уважает. В своих Валерио-ориентированных сказках она назвала бы это чувство любовью — не уважением. Но хватит прятаться. Истории не помогают, не лечат, не спасают, лишь отсрочивают неизбежное, оттягивают закономерный момент истины, который рано или поздно все равно наступает. Точка невозврата на сегодня: отчаяние — не любовь. А доказательство разбросано повсюду пазлами в закоулках памяти, оно терпеливо ждет ее ответа на проводе, оно является ей во снах живыми и натуральными воспоминаниями, оно бродит где-то по улицам с царапинами на спине от ее ногтей, но когда-нибудь вряд ли вернется, оно… Стоит, прислонившись к своей красной infinity, и глупо улыбается. — Все еще хочешь поговорить?