Mares de luna

            29 октября 2018, 21:10             Часом ранее Разве сложно разрушить что-то, переклеенное сотню раз? Разве сложно? Валерио уверен был, что нет. И оказался прав. Отношения сестры настолько испорчены были, что грех не сломать. Валерио насквозь грешник, но в этом случае воздержался. Такой долбанутый парень, как Гусман, его сестре не подходит. У Гусмана к Лу не любовь — благодарность. Им обоим будет лучше порознь. Валерио нервно постукивает по приборной панели, ожидая пока постоянно глючащее приложение охранной компании откроет ему ворота и даст, наконец, возможность сбежать: если не от сестры, то хотя бы от себя. Он бы попросил Лоиса, но тот уже пропустил два его звонка. Смысла прорываться сквозь голосовую почту в третий раз он не видит. Пара минут в молчании наедине с шумом двигателя, и вуаля: путь свободен. Валерио со всей дури жмет на газ. Выворачивает на трассу, не упуская шанса испытать судьбу и почти улететь в кювет на повороте, и за четыре секунды разгоняется до ста километров в час (поразительное ощущение). Дома, виллы, коттеджи. Высокие сплошные заборы, мигающие синим сигнализации. Валерио терпеть не может Араваку — район напыщенных, самодовольных богачей, считающих людей с месячной зарплатой меньше трех тысяч евро низшим сортом, недостойным их внимания. Еще больше ему претит квартал, в котором живет он сам: дипломатический. Вот уж где уровень тщеславия и надменности превосходит все мало-мальски допустимые границы. Все их соседи в точности напоминают ему отца, а в особенности то, как по утрам они расправляют плечи, вздергивают подбородок и выруливают со своих подъездных дорожек с такой физиономией, будто без них мир не спасут. — Ты станешь такой же, сестренка, — Валерио на полный вдох затягивается косяком, и выкидывает его в окно. — Уже стала. Среди всего этого позерства только Лу он боится однажды забыть. «Может, ты и не считаешь себя наркоманом, Валерио, но ученые уже давно доказали, что даже марихуана вымывает из мозга клетки. Это объясняет, почему у тебя так мало извилин», — сладко воркуя, небрежно выдает ему как-то Лукреция, размахивая руками и вышагивая в мягких тапочках третий раз одну и ту же траекторию около их бассейна. Валерио ей не то, что бы не верит, просто… отмахивается от информации и ныряет ко дну. Вода заглушает ее возмущенные вскрики. — Да пошло оно, — Валерио орет, врубая на полную музыку и приказывая мерседесу убрать крышу. На скорости под сто алюминий скрипит, скрежещет, силясь удержать опускающуюся конструкцию из ткани и металла. В серебристом родстере пятьсот с лишним лошадиных сил, он может развивать скорость до трехсот километров, но ни разу не развивал. Отец подарил машину на восемнадцатилетие (с подачи Лу, конечно): дорогую до чертиков, навороченную самыми последними технологиями, с лучшим железом, какое только можно найти, но отчего у Монтесиноса чувство, будто машина над ним насмехается, просто глумится? Владея таким потенциалом, никогда его не использовать на сто процентов? Издевательство. — Давай, красавчик, покажем этим болванам, — цифры на спидометре возрастают молниеносно, за стрелкой остается размытый след, а система безопасности, каждые десять секунд уговаривающая, мол «ограничение 70, сбросьте скорость», вовсе перестает тратить время на паузы, и теперь вещает без остановки, раздражающе перебивая биты из колонок. Его кудри не развиваются на ветру — они сходят с ума, лезут в лицо и глаза, превращаются в страшное месиво, спутанное донельзя. Может, дело в наркотике, но так ли нереальна мысль, что, если разогнать машину до трехсот, сила гравитации, тяжести или чего-то еще, в чем разбирается Лу, вырвет черную шевелюру с корнем? Боже, Валерио жаждет проверить.

***

      21:13 Что делать, если ты оказался в незнакомом районе ночью, один и без денег? Правильно, написать другу. Серые ворота остаются позади, скрывая от глаз несуществующих прохожих помпезность строения за ними, пряча от гордости импульсивность, обернувшуюся унижением и горечью. Надя нажимает на иконку WhatsApp и еще парой тапов находит переписку с Ребекой, смещенную вниз Самуэлем, спрашивающим задание по правоведению и экономике на неделю, парочкой дежурных ответов от Омара («да, Надя, все нормально» и «нет, Надя, я не вернусь») и неловко-формальными сообщениями от Гусмана. — Да как же меня угораздило в это влезть? Шепча под нос молитву своему Аллаху, Надя открывает сообщения Ребе. И последнее полученное теперь не вызывает смех, от него больше не хочется закатывать глаза или отвечать иронией на иронию. От него теперь хочется провалиться под землю. Можно прямо в этот люк, у самой обочины. Эй, влюбленные, я, конечно, не против запаха арабского секса на своей постели (арабы вообще моя слабость, ты знаешь), но будет лучше, если мою кровать вы в своем марафоне пропустите. Остальные поверхности к вашим услугам. Развлекайтесь. 20:20 Надя, неуклюже, невпопад касаясь пальцами экрана, с третьей попытки вылетает из приложения. Фотография счастливых родителей на рабочем столе гаснет. Она обнимает себя руками, оглядывая пустую улицу. Мурашки танцуют по смуглой коже, дрожат ноги, мокрый шелк длинной юбки неприятно холодит. И никак не согреться. Ни черная тонкая кожанка, ни шелковое платье, купленное в одном из мусульманских магазинов неподалеку от дома, явно пошиты были не для прогулок прохладными октябрьскими ночами в отдаленных районах столицы, кварталах в десяти от присмотра родителей или мужа. Да и сама Надя не предполагала подобного развития событий, примеряя обновки у зеркала этим вечером (пару часов назад вообще думалось, что греть ее будут руки, а не одежда; руки чужие, осторожно-необходимые, мужские; не срослось). На карте, привязанной к уберу, оставались какие-то деньги. Возможно, их хватит, чтобы добраться хоть до центра. Но оттуда куда? К родителям? Нет, не после такого. К тому же, в их вселенной дочь ночует у подруги (они с Ребе заранее наделали фотографий себя в разных комнатах, чтобы отправлять Юсефу, если попросит), а объяснять причины перемены планов… не то, к чему Надя готова. Ей все еще нужно время, чтобы свыкнуться с произошедшим и научиться заново смотреть им в глаза. Uber загорается на экране белым на черном. Поле для адреса примет любой вариант. Надя оглядывается вокруг, чтобы найти какую-то табличку с номером дома или название улицы, но ничего. А GPS вообще верит, что она где-то в лесу, и совсем не помогает. — Серьезно? Аллах, помоги мне. Она сходит с не по-человечески узкого тротуара на обочину в попытке высмотреть хоть какой-то ориентир. Визг шин, гремящая аудиосистема доносятся до ее ушей либо ветром, который вырывается из-под колес очередного представителя золотой молодежи, либо этот самый представитель просто летит быстрее света. Палестинка тут же запрыгивает обратно и приближается к каменному забору, а серебристый кабриолет с искрами из-под шин в секунду проносится мимо и мгновенно превращается в маленькую точку вдалеке. Но отдышаться ей не дает. Десять секунд спустя он возвращается уже на меньшей скорости. — Эй, куколка, подвезти?

***

            21:15 Прежде пользоваться автопилотом в своей infinity Гусману не приходилось. Отсутствие контроля, если честно, вообще не прельщает ни капли, и потому он никогда не садится за руль пьяным, хотя машина и может довести без проблем до конечной точки. Но в крови ни промили, а автопилот включен. Гусман чувствует себя потерянным, словно пострадавший от амнезии, к которому дурацкими урывками начали прилетать какие-то воспоминания (по типу тех, трактовать которые нет ни сил, ни желания, ни — главное — нормальных исходных данных). Уставший, утомленный памятью мозг отчего-то ассоциирует проспект Оса Майор, парализованный напрочь, со старыми самодельными бусами, хранимыми Лаурой в шкатулках бережнее самых чистых бриллиантов (кто бы мог подумать: светская львица и бусинки из разноцветного картона, нанизанные на простейшие шнурки?). Никто. Даже Марина, мастерившая те самые сокровища в шестилетнем возрасте. Трехполосное движение не движется: замерло к выезду из района. Рекламные щиты, размером с чей-то дом, горят советами прикупить элитную недвижимость в Вальдемарине, обещают перспективы и выгоды. Машины, словно неумело слепленные бусины, нанизываются на блеклую разметку, моргают фарами нервно (как будто огоньки заставят вредину-девочку вырвать их из нескончаемого пути), сигналят уныло-обреченно: скорее от скуки, чем по необходимости. И Гусман, вместе с остальными разгневанными водителями, проклинающими свое решение поехать именно этим путем, медленно плетется в потоке. Но больше не знает, зачем. Еще никогда выражение «двигаться на автопилоте» не воспринималось так буквально. Он даже адрес конечный, по сути, не выбирал. Карты спросили: «Домой?», Гусман плечами пожал безразлично, глухо отозвался: «А есть выбор?» в пустоту салона и нажал ОК. Минуту спустя особняк, хранивший в себе целые тома прошлого, скрылся за серыми воротами (за ними же остался человек, без которого думалось, что не жить, но Гусман почему-то не жалел). Он взглядом гипнотизирует яркие фары впереди движущейся машины — от света глаза слезятся, краски размываются. Он видит растрепанные кудри Лу, ее дрожащую нижнюю губу, жемчужный ободок, протянутую руку. Парапет под ногами. Озеро с высоты полета (или, может, моста?). Странные фразы, что никак не соберутся в одно целое. Душераздирающие крики с его именем, мысли ужасные о вине, лишающей права жить, дышать, любить.       Моя сестра мертва.       Знаю, corazón, знаю. Старые, забытые благополучно эмоции потихоньку просыпаются где-то в грудной клетке, теребят нервы солнечного сплетения. Импульсы разлетаются по лучам со скоростью сто метров в секунду, достигают сердца, заставляя его работать на пределе. В ушах пульс стучит тахикардией. Гусман мотает головой, картинка исчезает, но легче не становится: следующим мгновением память цепляется почему-то за совсем другие кадры — первые четкие после похорон Марины и единственные на все три месяца лета. Память помнит: где-то в них, в том больном рассвете есть ответ — то важное, нужное, неизбежное, что в силах собрать воедино крупицы прошлого, склеить обрывки воспоминаний, обозначить истину. Вернуть ему себя.

***

Июнь, 2018

Гусман с трудом открывает глаза, противясь невыносимой головной боли. Мышцы ломит нещадно: тело будто бы спрессовали парой тонн, а потом первоначальную форму вернули обратно. Солнце пробирается через не до конца задернутые шторы и слепит (прежде он улыбнулся бы его лучам, но теперь, стоит сознанию включиться, хочется впасть в спячку и никогда не просыпаться — во снах не чувствуешь боли). Теперь солнце его раздражает. На электронных часах 04:11. Рассвет. Гусман насильно вдыхает в легкие то, без чего не жить — кислород, хотя жить не хочется совсем, и порывается встать. Тогда замечает преграду: кудри, осветленные на концах, захватили его грудь; одна босая нога заблокировала все пути отхода, обняв свою жертву за колени. Лу тихо сопит, кукольные ресницы чуть дрожат. Маленьким мальчиком Гусман бродит среди полок своей памяти, отыскать силится в бесконечном лабиринте указатель на вчерашний день, но, то ли абонемент просрочен, то ли книгу, отчаянно разыскиваемую им, упустили при переезде в сегодняшнюю дату. Спящая Лу одета во все вчерашнее, в то же белое платье, в котором преследовала его накануне, с самого утра. Помнится, он еще придумать не мог способа избавиться от нее (видимо, так и не придумал). Гусман принимает прежнее положение, а на Лу смотрит так, словно она самый экзотический экспонат в его жизни, словно видит впервые. Пальцами правой (свободной) руки добирается до ее лица, проводит беспорядочные линии по смуглым щекам, на подушечках собирается какая-то пыль. Пробует на вкус — соль. — Гусман, — Лу просыпается: либо сама, либо от касаний осторожных. Она прячется от солнца, трется носом о его грудь, не открывая глаз. Смерть Марины рвет в клочья душу, а голос Лу почему-то облегчает это, словно дарит надежду. — Почему ты так смотришь? Лукреция приподнимается на руках, предоставляя ему возможность дышать глубже (внезапно хочется вернуть ее обратно, сдавшись добровольно в прежний предрассветный плен, но на лицо Лу падают яркие лучи, полосами освещают его, а Гусман забывает все желания-сожаления). Каштаново-коричные сонно следят за ним, изредка моргая. — У тебя глаза цвета шоколада, — лицо Лу вспыхивает удивлением, заинтересованностью. Омуты становятся сонно-живыми, впускают в себя искру солнца, — но не молочного. Горького. Лукреция улыбается немного и, словно кошка, устраивается снова на его груди, вытягиваясь поперек кровати и рукой касаясь его лица. Занимается почти тем же, что и он пару минут назад, но ее пальцы чуть дрожат. Она пытается его запомнить, как будто в любую минуту может потерять. — Что вчера произошло? На его губах замирает ее указательный. — Ты не помнишь? — и свет в ее глазах гаснет, вместо себя оставляя только темноту, непроглядную, безнадежную. Лу больше его не касается, будто своим вопросом он лишил ее причин и оснований. — Лу, в чем дело? — его голос обеспокоенный, пропитан тревожностью, пальцы берутся перебирать ее волосы успокаивающе. — Что произошло? — Что последнее ты помнишь? — Как мы с Саму сцепились. Лукреция медленно садится на кровати, подбирает под себя босые ноги и буравит взглядом плюшевый плед, которым их кто-то укрыл ночью (скорее всего, Лаура). Гусману непонятна задержка. — Я же не сделал тебе больно, правда? — суть в том, что он не помнит ничего после этого: ни как разрешилась драка, ни как он ушел из Ла Кабаньо, только Лу между ними с воинственно настроенным видом (что, если ударил? мог ведь, запросто). — Нет, нет, конечно, кари, — Лу тут же приближается к нему и берет за руку, — ты…

***

Гусман выныривает из воспоминаний вместе с гудком автомобиля на соседней полосе, и картинка размывается, но он и без того предательски хорошо помнит то утро. Помнит, как необъяснимо нуждался в Лу, как не забрал слова обратно. Фары автомобилей, свет фонарей — словно проекторы, в не самом лучшем качестве воспроизводящие старый фильм. Вот Лу объясняет ему без подробностей произошедшее, вот отводит взгляд и слабо кивает на озадаченное «Ты меня спасла?» и сразу уводит разговор в другое русло, почему-то не желая заострять внимание на своей роли. Вот смотрит на него внимательно и, прикусив губу, выдает: «Хочешь отмотать назад? Гусман, я пойму, ты был пьян, и…». Но фразу так и не заканчивает — Гусман видит свои руки на ее запястьях, чувствует губы на губах, и голосом, похожим донельзя на свой собственный: «Нет, Лу, не хочу». А в голове замкнутыми кругами раздается necesito, и хочется спросить об этом ту, что, судя по всему, вырвала его из лап смерти. Но Гусман решает промолчать. te necesito Машина сдвигается меньше, чем на пару метров, а он все повторяет слова про себя, как мантру, будто эти буквы — его проводник в мир прошлого, ключ ко всем замкам, ответам на все вопросы. Блестящая кожанка какого-то оттенка розового. Шоколадные омуты, темные, затягивающие в свои сети. Очень близко. Зябнущие пальцы на шее, ворошащие на самом дне задеревеневшие эмоции. Гусман слышит будто в отдалении гулкое «Это всегда была ты, всегда рядом» своим отчего-то охрипшим голосом, дрожащее «Где мне еще быть?» и проводит ладонями по лицу. Он много часов провел наедине с собой, пытая собственную память вопросом: «Чем ты, черт возьми, думал, Гусман? О чем ты думал?». Убеждал себя, что виной всему коньяк, отчаяние… что угодно — но не любовь, и верил в это (но зачем? и в чем смысл?). «Забей на Лу, она переживет», — словно всего прочего мало, резко вспыхивает в памяти самодовольная улыбка Валерио, и смех его, мефистофельски-дьявольский, начинает бить со всей дури по совести (громко. очень). Только вот в чем вопрос… Лу-то переживет, конечно. А бывают ли люди настолько сильные, чтобы ее пережить? Пробке все еще не видно конца, она тянется вплоть до автострады Нороэсте, связывающей пригород с центром Мадрида. Впереди указатель подсвечивается, предлагая поворот на улицу Бельятрикс. Предлагая что-то успеть исправить до утра. Гусман открывает приложение карт: движение вокруг закрытого района, где живет Лу, горит красным, где-то и бордовым. Скорее всего, придется петлять кругами не меньше часа, и это не привлекает, совсем. Гусман проигрывает заново (раз в пятый) историю в профиле Омара, переводя взор с Лу на экране к указателю «Бельятрикс», и обратно. Потом он вспоминает Надю, слышит оглушающий стук капель по кафелю в его бассейне, неловкое сообщение: «пожалуйста, никому не говори», и разум наполняется до краев чувством вины. Как далеко можно зайти, чтобы суметь потом вернуться?              21:35 Дом Лукреции, равно как и свой, Гусман никогда не любил: здания в их районе строились не для жизни — скорее, для видимости этой жизни и того, насколько она хороша. Огромный особняк, оснащенный по последнему слову техники, лишился души, кажется, еще на моменте проектирования. И ни дорогие безделушки тут и там, ни продуманный интерьер стоимостью в целое состояние исправить эту оплошность были не в силах. Нескончаемый белый цвет повсюду: на стенах, на полу, на мебели — выглядело богато, величественно, но отстраненно. Пожалуй, единственные комнаты в трехсот пятидесяти квадратах виллы, от которых не разило педантичностью и безупречностью за версту, принадлежали младшим Монтесинос, — что естественно, ведь только туда доступа вышколенным дизайнерам не предоставили. В комнату Лу так точно: она невозможно гордилась тем, что сама выбрала интерьер, значительно разбавив респектабельный белый цвет бежевым и, почти в той же степени, бордовым. Добравшись до дипломатического квартала, Гусман останавливается в нескольких метрах от автоматических ворот, точно зная, что эта точка не просматривается ни камерами, ни из комнаты Лу. Слепая зона. Заглушив мотор, он откидывается на сидение, пальцами задумчиво барабаня по рулю. Он со странной ностальгией усмехается, головой качая, и думает о том, что еще никогда путь от дома, который больше нельзя называть своим, к вилле семьи Монтесинос не занимал у него столько времени. Даже с пробками, что в Мадриде стабильно держат планку в восемь баллов, разгружая дороги разве что ночью, даже с дрожью нервной в ногах и паникой в мыслях — не занимал. Гусман помнит тот апрельский вечер, словно прошла неделя, а не пара лет, словно бы Лу по-прежнему затеряна в стеклянном мегаполисе среди арабов, а он затерян в себе и выхода не видит, не может найти, как ни бьется. Словно бы он снова чуть не убил Пабло, а горло рвет от желания хоть кому-нибудь рассказать. Открыть тайну страшную, но так, чтобы поняли сразу, чтобы разжевывать не пришлось каждое действие, чтобы слова не подбирать и не думать: как бы смягчить, обелить, подправить? Словно бы ноги вновь преодолели расстояние от одного дома до другого за жалкие пятнадцать минут. Словно бы вновь страшно ее не найти. Дикость, наверное, что жизнь раз за разом приводит его сюда, к этим воротам, к этим окнам, тускло горящим из-за кованой ограды. Это сейчас они выглядят приветливо, манят гостей внутрь своей теплотой, а года два назад душили темнотой и пустотой. Два года назад за ними не было ни души — только покрытая белым хлопком мебель и коробки, коробки, коробки… Глухие комнаты, где по голым стенам расползались тени голубых елей и импортных ясеней. Не скрытое плотными шторами «ничего». Перебирая захламленный бардачок, до предела забитый «лютым stuff», как выражается Лу всякий раз, недовольно морщась, он не находит, что ищет. Не может. Под холодеющие от нехорошего предчувствия руки вечно попадается не то. Обрывки старых блокнотов с накарябанными на них заданиями. Полароиды потускневшие, на разбор которых не найти ни сил, ни смелости (где-то среди них должны затеряться фотографии Марины, и Гусман не уверен, что сумеет не сорваться в ущелье своей памяти от одной только улыбки сестры — неподвижной и застывшей, неповторимой). Диски для xbox, возимые по всему Мадриду с одной лишь целью: однажды пригодиться, однажды собрать троицу шалопаев у плазмы, однажды не отпустить их до утра. Как в старые добрые. Как прежде. Он подносит диск gta 5 к свету, перечитывает саммари, переворачивает другой стороной, вертит в руках бесцельно и улыбается нерешительно. Он против воли, против желания верить в идеальное будущее, скопированное с прошлого, вдруг осознает, что люди — в отличие от роботов и компьютерных программ — меняются. И, возможно, тем ценны.       Лу, я снаружи. Открой ворота. Пожалуйста.       21:40 Люди меняются, меняют коды и сигнализации, на месте не стоят. Они стараются остаться в сердцах любимых прежними, но не всегда им хватает сил, возможностей, шансов. Не всегда любимые им позволяют остаться. Когда-то ведь и Гусман знал код (да и до сих пор знает, только теми знаками больше ничего не открыть). Отец Лу обновил доступ на прошлой неделе, о чем о чем ему, конечно же, не преминули сообщить в день red fucking party, набросав на вырванной странице блокнота заветные шесть цифр. Передавая бармену двадцатку за воду для него и Нади тем же вечером, он случайно вытащил и тот листок с мелкими буквами LU в уголке. И больше его не видел. (иронично? если и так, то до слез)       Двадцать минут спустя,       22:00 — Все еще хочешь поговорить? Ему не сдержать глупой улыбки, глядя на нее — ошарашенную, застывшую посреди своей образцовой гостиной, со статично-недоверчивым «о», замершем на очерченных губах. В этом доме столько стекла, что видимость потрясающая из любой точки необъятного участка, а Лу резко выделяется, одетая во все черное там, где бал правят холодные светлые оттенки (точно экспонат эпохи модерна, случайно помещенный в суровую классику). Еще несколько секунд она сжимает телефон до, кажется, побеления костяшек пальцев, а затем медленно опускает руку, отправляя айфон в карман кардигана. Гусман слышит короткие гудки. Реакция нетипична (ну да, самую малость). Лукреция оторопело идет к выходу, периодически оглядываясь на него через плечо, словно звездам присмотр за ним доверить не может, не решается. И сомнения все множатся с каждым пройденным метром, и Лу оборачивается все чаще, будто бы ожидая, что галлюцинации от выпитого алкоголя скоро пройдут, а Гусман бесследно исчезнет. По приближению к дверям ее шаг замедляется. Минутой позже он стоит на нижней ступеньке, она на верхней. — Well, it's unexpected, — качнув головой, Лу складывает руки на груди, флегматично осматривая его с ног до головы. Она выглядит максимально по-домашнему: черные хлопковые штаны, серая шелковая кофта, поверх кардиган. Для несведущих она выглядит так, будто ей все равно, но элитный мир хорошо знает цену непринужденности и продуманной до деталей небрежности (Гусман тоже). — Ты хотела поговорить, — он поднимается на ступеньку выше, Лукреция остается на месте, ограничиваясь отстраненным кивком. Вне зоны теплых полов и климат-контроля трикотаж уже не спасает ее от ночного, остывшего воздуха — потому под длинными рукавами расползаются сотни мурашек, в конце концов затрагивая и шею. Ему бы ее согреть: набросить свою куртку на плечи, пожурить, закатив глаза: мол «ну заболеешь же, Лу», но, видно, не судьба. Прежде чем Гусман даже успеет потянуться к своему бомберу, Лу медленно и почти растерянно отвечает, глядя куда-то в сторону, за его спину: — Я просила написать мне, а не… Wait, — она недоверчиво прищуривается, раздраженно втягивая воздух. — Ты сел за руль? Пьяным, Гусман? С ума сошел? И отстраненная мимика вновь рассыпается на добрую сотню различных эмоций: от злости и раздражения до страха и вполне себе осязаемого беспокойства. Нуньер впитывает в себя жадно каждую хмурую морщинку на ее лбу. Лу повышает голос, прикрикивая на Гусмана и руками указывая то на его машину, припаркованную на месте мерседеса Валерио, то в небо, на котором явно кто-то что-то напутал и обделил ее парня мозгами. На каждый воображаемый неблагоприятный вариант развития событий Лукреция загибает пальцы, а голосом устраивает американские горки: от низкого, угрожающего, за три секунды переходит к высокому, возмущенному и паникующему. — Тебе смешно, really? — руками всплеснув, она негодующе сводит брови к переносице и бесится от того, что мягкая (и совершенно безумная в данной ситуации) улыбка пропащего мальчишки остужает ее пыл. — А если бы что-то слу… — Эй, Лу, тише, побереги силы, — Гусман поднимается еще на ступеньку, и оказывается с ней на равных уровнях, — я не пил. — Нет? — он по-хозяйски притягивает ее ближе, Лукреция чуть оттаивает, а потом и вовсе расслабляется, когда их мизинцы сплетаются. Как в детстве, всплывает из ниоткуда, в детстве это всегда ее успокаивало. — Нет, — ее вспыльчивая забота своеобразна, факт: каждый раз, отчитывая за что-то опасное для жизни, Лу грозит ему смертью на полном серьезе. Он не может не улыбнуться этой мысли, качая головой. — К тому же, из-за аварии на Оса Майор, движение в той части встало, и попасть в аварию почти нереально. — Оса Майор? — мысленно Лу прокручивает различные варианты пути к ней из центра, где расположен Teatro Barcelo, но ни один из них не включает эту улицу. — Там же одностороннее движение из-за ремонта, ты ехал не из центра? По позвоночнику струятся мурашки, парализуют его, а в животе возникает странное, сковывающее внутренности чувство — наверное, страх. Страх натянуть и так напряженные связи, добить еле живые отношения, когда их так хочется спасти (черт знает, почему). — Нет, Лу, я… — хочется ударить себя за то, что не придумал заранее правдоподобную историю, будто забыл о любви Лу к детективным сериалам и головоломкам, — мы… Лу выжидающе выгибает одну бровь, а Гусман замолкает, боясь сказать еще хоть слово — вдруг за ним последует все остальное (он не уверен, сколько черт сможет еще пересечь, прежде чем всепрощающая Лу перестанет его прощать). — Правду, Гусман. Возможно, предел уже достигнут.