Mares de luna

            29 октября 2018, 21:55 Когда начинает казаться, что падать уже некуда, а дно давно пробито, кто-то внезапно стучит откуда-то снизу, — легонько так и, как водится, в самый неподходящий момент. Это похоже на лифт, что в теории едет лишь вверх. Ты в нетерпении топаешь ногой по плитке, постоянно поглядываешь на табло, которое отсчитывает этажи сверху вниз (слишком, слишком медленно), вдавливаешь кнопку вызова в стену лишние пару раз (ну, а вдруг поможет?). Потом цифры, наконец, сокращаются до единицы, двери распахиваются. Ты залетаешь в замкнутое пространство, не глядя под ноги и по сторонам, и в этот момент знаешь точно: внизу ничего — ни парковки, ни этажей со знаком «минус», ни глухой шахты, что утащит легко под землю. Зато выше — все (и даже немножко больше). Ты слишком поздно вспоминаешь, что необязательно проваливаться в шахту, чтобы лишиться жизни — достаточно доехать этажа до восьмого, а потом сделать неверный шаг вниз. — Это такой сложный вопрос? — Лу чуть щурится, наклоняя голову вбок, и никто никогда не узнает — даже dear — каких усилий стоит ей эта внешняя уверенность и непринужденность. Интуиция царапается острыми когтями за грудиной, намекая, что хорошего ждать, видимо, не придется, а гранитная плитка крыльца неприятно холодит ступни через тонкую подошву меховых мюли. На мгновение Гусман ясно видит в ее глазах свой приговор: погасший в лифте свет, захлопнутые двери, мигающая аварийка.       Раз — тикает в голове, и в горле пересыхает. Неработающие кнопки, надрезанный трос, восемь этажей под ногами. Один мизинец сжимает другой крепче.       Два — становится больно (такое чувство, что обоим). — Shit, Гусман! — шипит Лу, выдергивая свой бедный палец из дикой хватки, и хмурится, пряча его в кулак. — Да что с тобой такое?       Три — просыпаешься. Ты не в лифте. Пока еще нет. — Черт, черт, прости, — Гусман мотает головой быстро-быстро и, виновато потупив взгляд, мягко разжимает кулак Лу, рефлекторно прижатый ею к груди, — я… — вдыхает шумно, — я не хотел, прости. Осторожно поглаживает ее пальцы — абсолютно все, потому что понятия не имеет, какому конкретно причинил боль, да и не важно это, если честно. Лу дышит часто и отрывисто, а еще периодически переступает с ноги на ногу — Гусман никак не поймет, это от недостатка терпения, или ей просто холодно. — Ничего, все нормально, — но Лу устало отзывается, дернув плечом, и кажется спокойной. — У тебя такое лицо, будто я пистолет к твоему виску приставила. В чем дело? Где ты был? — она свободной рукой проводит по его колючей щеке (наверное, утром забыл побриться) и нерешительно улыбается уголками губ — так невинно, так доверчиво, как никогда не умела даже Надя, и, стиснув зубы, Гусман понимает, что она не ждет, не ждет того, что он сделал, даже в худшем из вариантов событий. Невидимый кулак залетает под ребра и ударяет в легкие со всей дури.       — Хочешь сказать ей правду?       — Нет. Хочу в падающий лифт. — Здесь, — небрежно кидает он, разглядывая ее пальцы, и улыбается немного в ответ, — я был здесь, в Араваке. Встрял в пробку на Оса Майор и, пока плелся в ритме черепахи, решил, что можно заехать к тебе. — Лу чуть приподымает брови — сложно сказать в недоверии или удивлении, но Гусман быстро оборачивает это в свою пользу. — А что? Ты против? Последнего вопроса она будто бы не ожидает. Подвисает на секунду, обрабатывая его в уме. — Нет, — качнув головой, опускает взгляд вниз и тут же поднимает обратно, проходясь по Нуньеру, будто с инспекцией. Мельком отмечает на нем чуть поношенные найки, купленные в одном из бутиков Мехико прошлым летом, джинсы фирменные и немного помятый бомбер желтого цвета с черными полосками на рукавах: один из любимых, один из самых теплых. — Конечно, нет. Просто не ожидала, вот и все. — Я тоже. Но ты же знаешь Поло, — Гусман действует на опережение, хотя и знает, что это не всегда хорошая тактика: немного переусердствуешь, и все, план провален, тебя раскрыли. — Написал мне, мол «Друг! Помоги, умираю, приди проведать напоследок», — рассказывая, он корчит рожицы и утрирует привычные для прошлогоднего Полито интонации, а чувство вины со лживым привкусом растекается по горлу все быстрее. Гусман ненавидит врать — особенно, себе, и еще больше — Лу, но вокруг будто бы летают обрывки вечера: блики по стенам, капли на кафель тук-тук, руки по шее — теплые, дрожащие, но чужие, а вранье обретает смысл. — А на деле? — Лу ухмыляется и усиленно прячет улыбку, когда он берет ее руки в свои и опускает их себе на шею. — А на деле ему просто стало скучно. Гусман в прятки играть не хочет. Его улыбка широкая до глупости, нежная до недоверия, честная до чертиков. Только веселят его не воображаемые выходки Полито и не факт своего вранья — скорее, то, что все медленно, но верно приходит в норму: Лу расслабляется, перестает метать настороженными взглядами вправо, влево и в него, да и вообще становится, наконец, просто собой — иронично-язвительной, каплю задиристой и чертовски прямолинейной. Этим она может раздражать многих, но не его. Гусман дико устал от игр. — Пройдемся? — предлагает Лу, пробежавшись пальцами по его шее и до бритого затылка, и берет его под руку (настолько естественно все это проворачивая, что Нуньер даже не сразу осознает, что к чему). Пара-тройка секунд — и они уже спускаются с мраморного крыльца на каменную дорожку: та ведет сначала вперед, а затем раздваивается в разные стороны. Гусман едва успевает кивнуть в процессе спуска, как Лу уже подводит их к повороту направо. Типичная Лу, думает он и незаметно закатывает глаза, хотя и без раздражения. — Да, конечно, давай пройдемся, — усмехнувшись, приговаривает вскользь и слышит тихое фырканье справа, осматривается по сторонам. По краям дорожки огромные ясени — высоченные, величавые, определенно не здешние: «мы не должны забывать, кем являемся, cariño», приговаривал Хосе, сажая их когда-то. За ними газон, над которым корпит, наверное, не один бессмертный (а иные в подчинении у матери Лу просто не задерживаются). Еще дальше, прямо по курсу, блескучий в свете Луны бассейн — довольно большой, но редко используемый. Гусман снова смотрит на Лу. — Хочешь пойти в этот кусок идеальности и перфекционизма? — та же, дождавшись его внимания, скептически вскидывает бровь и вкладывает в слово «идеальности» столько отвращения, что Гусмана почти передергивает от перспективы когда-нибудь вернуться к ней в дом. — Нет, — он отрицательно мотает головой и чуть не смеется в голос, когда Лукреция, посильнее обхватив его руку, подводит итог всей дискуссии: — Прекрасно. Потому что мы бы туда все равно не пошли, — становится ближе. Господи, как он скучал. А Лу, выдохнув, равнодушно пробегается глазами по идеальному английскому газону, ради которого мать дрессирует третьего (если не пятого) садовника за месяц, и, скривившись от раздражения, переводит взгляд на огромные пенсильванские ясени, привезенные отцом давным-давно, лет семь назад, в счастливом детстве. Она снова скучает по отцу — нет, не по тому отстраненному и замкнутому мужчине, которого видит раз десять в месяц, но по тому, кто читал ей сказки на ночь и называл принцессой, а еще перед сном непременно целовал в лоб. Лу снова скучает и спрашивает про Поло, только чтобы отвлечься: — Как он? Поло в смысле. Каэ говорила, что отравился, бедный, хотя все это было в таких подробностях, что я потеряла нить ее monologue минуте на второй, — она и не замечает, как с мыслей о Полито ловко перескакивает на рассуждения о сердобольной Граере, так усиленно вытесняющей из ее жизни Карлу. Ну кому ты врешь? Было бы кого вытеснять. Место давно пустует. — Тогда тебе вряд ли поможет мой ответ, — Гусман лишь ухмыляется, качая головой. — Ты знаешь уже даже то, о чем Полито не догадывается. — Очень смешно, dear, — закатив глаза, Лу насмешливо фыркает. — Нет, серьезно, скажи, к чему мне знать оттенок его лица в момент тотального апгрейда? Чтобы, что? Рубашку подобрать в тон? Глупость какая. — Зато, считай, на реалити побывала, столько впечатлений сразу, — Гусман пожимает плечами, — хоть книгу пиши. — Конечно, я уже знаю название этой книги. «Перед прочтением сжечь». Гусман примирительно усмехается и укрывает ее руку своей, словно хочет успокоить. Невольно вспоминает, что ей это тоже нужно (иногда). — Да ладно тебе, — его пальцы проникают меж ее смуглых с тыла и сцепляются с ними: не в стандартной манере, когда ладонь к ладони, и не разнять; в манере… защитной, что ли. — Может, она просто хотела произвести впечатление, она же новенькая, а ты… — А я…? — Лу заинтересованно поглядывает на него из-под (не)невинно дрожащих ресниц и улыбается. Гусман останавливается посреди дорожки на мгновение, — А ты Лу, — и выдает самое простое таким тоном, будто в этом заключено полмира, если не больше; по крайней мере, для него. Лу окончательно забивает на все старые обещания вместе взятые. К черту их. — Sooo… Как поживает наш мистер терракотовый человек? — очередная отсылка к Каэтане, но уже не такая раздраженная; сработало. Гусман опять начинает движение, чтобы найти причину не смотреть Лу в глаза. Отчасти это, наверное, стыд, отчасти — пресное отвращение к самому себе и желание провалиться к центру земли. Он ненавидит ей врать. — Нормально, — но все равно врет, с каждым новым словом чаще напоминая себе причину: твой кредит прощения исчерпан. — Какие вообще варианты могут быть у человека с двумя матерями? — Все платежи просрочены. — Они так с ним носятся, что Поло только короны на голову не хватает. — Реструктуризация невозможна. В памяти он параллельно воскрешает все прошлые разы, когда Поло болел, ведь взросление среди сплошного лицемерия (кто бы что ни говорил и какие бы ярлыки ни цеплял за спиной) отнюдь не обеспечило ему высококлассные навыки вранья. — Сидит, рубится в звездные войны весь день, я с ним даже пару партий сыграл, и оба раза этот Джедай меня разнес. Так что все с ним норм. Он не сразу понимает, что рассказывает в пустоту. Лу его не слушает. Больше нет. — Лу? — зовет он, нахмурившись и явно что-то заподозрив, но окончательно убеждается в том, что дело неладно, лишь когда она замедляет его, оттягивая руку вниз. Затем забирает свои пальцы из крепкой хватки и, отцепившись, проходит чуть вперед. Оборачиваясь, она уже не выглядит такой беззаботной, как двумя минутами ранее. Гусман невольно задерживает дыхание и прилипает к земле массивными найками. Под потолком эфемерного лифта начинает мигать свет. — Ты чего? — старается сохранять спокойствие (выходит чертовски плохо). Лу больше не весело и не смешно, теперь она вновь серьезна и настороженна, как в начале вечера (может, даже больше). Складывает руки на груди, сводя «на нет» все труды по сближению. Прикусывает губу. — Нет, ничего, — сжав правой рукой плечо, врет и набирает в легкие побольше воздуха, взгляд не отводит. — Значит, порхают над ним, говоришь? — Гусман непонимающе кивает, хотя интуиция и орет ему, что есть силы: ЗДЕСЬ ЕСТЬ ПОДВОХ, МОЛЧИ. — Что, даже Андреа с ее фирменным: «мужчина должен быть сильным»? — Она же мать, нет? — он пожимает плечами и чувствует, как удавка, берущая начало от темных-темных глаз Лу, сжимается на шее. — Моя тоже так говорит, но, когда я болею, носится как с новорожденным. Лу обнимает себя крепче и поджимает нижнюю губу. Вновь смотрит на осточертевший газон, сглатывает, загоняя ногти в кожу локтей через черный трикотаж. Прикусывает изнутри щеку, чувствуя, как холодок пробегается по позвоночнику. — Лу? — Гусман зовет ее, Лу вздрагивает, резко переводит на него взгляд. И в этот момент он отчетливо слышит, как тросы рвутся от периферии к центру, по ниточке, по одной в секунду; чувствует, как лифт начинает мотать из стороны в сторону; и как дрожит под ногами пол. — Гусман, зачем ты врешь? А потом свет просто гаснет.

*

            22:05 — Напомни мне больше никогда не садиться с тобой в одну машину, — бросает Надя через плечо, направляясь к бару, который медленно, но верно становится для нее какой-то роковой неизбежностью. Музыка громыхает, как прежде, а вот людей, кажется, стало еще больше. — Ай, мисс Палестина, уверен, ты кайфанула, — Валерио опережает ее и идет спиной вперед, — просто боишься себе в этом признаться. — Ты прав, Валерио, — Надя запросто может определить, кто здесь пару часов, а кто все четыре — длительность пребывания явно пропорциональна качеству координации. И зачем люди столько пьют/курят/нюхают и далее по списку? Надя не понимает. — Особенно я насладилась тем, как мы трижды чуть не разбились. Может, на заблокированной Оса Майор разбежаться и было довольно проблематично, но, стоило родстеру въехать в центр, брат Лу тут же отвоевал у сучки-судьбы все светофоры и крутые повороты. Поначалу она даже считала, сколько раз из динамиков прозвучало предупреждение: «осторожно, впереди камера», но десятке на четвертом бросила это дело, направив все силы на молитвы Аллаху (судя по тому, что удалось отделаться лишь тахикардией, они были услышаны кем-то сверху). — Ты тоже хочешь это повторить? — Валерио удивленно и нарочито-радосто охает, а потом безудержно смеется, что Шану тоже не удивляет: еще по пути она поняла, что парень не совсем в себе. Кайф Монтесиноса на этот вечер, вероятнее всего, травка. Пустой пакетик она заметила в бардачке его кабриолета, да и в своем уме никто не будет лететь так, как летел он — без тормозов, но Наде нет разницы, что он употребляет и употребляет ли вообще, в отличие от Гусмана. От Валерио она ничего не ждет, он не может не оправдать ее надежд. Мусульманка сворачивает к танцполу, оставляя бар на растерзание брату Лукреции, который тут же начинает чересчур эмоционально перечислять свои желания бармену. Может, друг все же не помешает: вставая на цыпочки, она пытается узнать среди множества подростков Ребе и, только когда не находит, понимает, что Ребеке не было необходимости возвращаться в клуб (судьба же сука, она могла решиться взять ее в свои руки и рвануть к Саму). Надя возвращается к Валерио — лучшему подобию друга, которое можно сейчас придумать. Выбирает столик, один из непроходных, и смотрит, как он в нетерпении ждет свой заказ. Вспоминает Гусмана: сначала растерянного, но вроде бы счастливого (Я не пила / Нет?), потом задумчивого, но со странной ностальгической улыбкой на губах (Прости, я… выпал из реальности немного. Это все дом), потом нервного и будто бы испуганного (Прости, Надя, я не могу. Не так, не здесь). И не понимает, с какого момента все пошло не так. — Не пугайся, большая часть для меня, — Валерио ей подмигивает, опуская на столик множество бокалов и рюмок со спиртным, — хотя тут как пойдет. Волосы Монтесиноса выглядят совершенно безумно, как после взрыва на пороховом заводе, но это едва ли заботит его или кого-то вокруг. Надя натянуто ему улыбается и кивает. — Так что с тобой? — Валерио опустошает один из бокалов залпом. — И что ты делала в доме Ребе без Ребе? Надя опускает глаза. Гусман просил молчать, и это последнее, если честно, чего она от него ждала в этот вечер. Какого черта она должна молчать? Разве совершила преступление? Разве желать чего-то большего с тем, кто тебе нравится — это непростительно? — Я была там с Гусманом, — пожимая плечами, тянется к самой маленькой рюмке и опрокидывает ее содержимое в рот. Валерио присвистывает. — Черт, что это? — Самбука, — у него физиономия довольного чеширского кота, который вот-вот исчезнет, оставив на прощание лишь жутковатую улыбку. — И как оно? — Как оно что? Валерио таращится на нее, как на идиотку. — Секс, конечно. Трение обнаженных тел… — и лукаво улыбается, — ну, ты понимаешь. Брат девушки, в парня которой она влюблена, сам себя назначил купидоном их любви (звучит так же паршиво, как и есть в действительности). — Не думаешь, что это слишком? — Надя вскидывает брови и, раздраженно фыркнув, опять берется за… самбуку, кажется. — Неприлично спрашивать о таком. — Выпивает. Во второй раз проще, не так обжигает.       — Знаешь, какая это удача — желать всем сердцем того, кто отвечает тебе взаимностью?       — Да, Валерио, теперь знаю. Она не понимает, не понимает, не понимает, и в душе у нее такое же выражение лица, как у Валерио, сидящего напротив и даже остановившего свой марафон горячительных напитков. Он моргает медленно пару тройку раз, прежде чем находит слова. — Неприличие — мое второе имя, детка, — Валерио многозначительно играет бровями, подначивая ее, но Надя лишь отрицательно мотает головой. Брат Лу кажется невероятно разочарованным, что вводит палестинку в замешательство, бросает обратно на дно глубокого колодца в окружение неразгаданных признаков и знаков, в каждом из которых теперь ей видится тайный смысл. Но теперь, когда она об этом размышляет спустя время, ситуация представляется еще более омерзительной, и ей хочется спрятаться от людей вокруг, от так-называемого-друга-Валерио, и от себя — тоже. — Мне надо выйти. Людей слишком много. Наде кажется, что все взоры — карих, зеленых, аквамариновых голубых, глаз любых оттенков — направлены исключительно на нее, и они видят насквозь. Замечают даже то, что она усиленно прячет от себя самой. Она протискивается мимо полупьяных подростков и, достигнув закутка рядом с уборной, выдыхает. А потом видит свое отражение. И по новой.

*

            Часом ранее Бассейн каждым бликом от луны манит к себе, и Надя даже не замечает, как оказывается за стеклом. Завершить все там, где когда-то прервалось. Ей нравится эта мысль. Теперь она не накачана наркотиками, а Гусману нет причины отказывать ей из принципов морали. Она хочет претворить свой утренний сон в реальность. Идти на поводу у чувств — может, не так уж и плохо? Она садится на пол, сбрасывает туфли и опускает ноги в прохладную воду, черный шелк юбки плывет по поверхности. Надя понятия не имеет, как будет чувствовать себя наутро, хотя уверена, что счастье будет одной из составляющих. Может, еще свобода. Безумие ли, но красочнее воспоминания о первом дне в Лас-Энчинас, чем Гусман павлином из воды, и не придумать. Надя в тот момент не оценивала его, не мыслила рационально — может, единственный раз на следующие четыре месяца учебы. Она зачарованно следила, как он мышцами играл, словно козырями в покер, а потом отводила взгляд, боясь попасться. Он у нее во снах предрассветных и тайных желаниях появился задолго до виноватых подарков и нарушенных принципов. Он у нее бабочками в животе поселился, о которых она часто читала в книжках, но не понимала их до конца. Надя хочет порвать, наконец, стальное кольцо правил и норм и стать счастливой. Время летит быстро наедине с ночными фантазиями, мечтами, и, наверное, Гусмана не было дольше, чем должно бы, но вот она слышит его шаги и оборачивается, светясь улыбкой. Но Гусман не возвращает свет — его поглощает мартовское дежавю, где, обещанно игнорируя свою напарницу в аферах, он периодически на считанные секунды выпадал из связи. А повторяя направление его внимания, Надя заставала там запретную Лукрецию в разных действиях: на столах в сплетнях с маркизой, на подоконниках за гипнозом H2O с хлоркой, на диванчиках в закутках со своими именными блокнотами. Потом он деланно улыбался и обезоруживающе просил: «извини» (и Надя всегда извиняла). — Гусман? — Надя осторожно ступает босыми мокрыми ногами по плитке, пытаясь не поскользнуться, с юбки капают капли, но их не слышно. Слабое эхо. — Прости, Надя, я… — Гусман останавливается и поднимает на нее отчего-то виноватый взгляд, — я не могу, — он качает головой, в памяти оставляя заоконную траву, — не здесь, не так. — Подожди, о чем ты? — она ладонью касается его щеки. Касания бьют током, видимо, раз Гусман отшатывается. Впервые от нее, не от Лу. — Что случилось? Это из-за дома? Прости, я не… — Нет, дело не в доме… Точнее, в нем, но не только, — твердо и вместе с тем сбивчиво произносит. Она в упор рассматривает его голубые глаза, но и в них не может найти ответ, — я просто не могу. — Лу? — перебирает возможные причины одну за другой. — Нет, — он обходит ее слева и приближается к бассейну как-то странно, отчужденно, а потом, присаживаясь, зачерпывает ладонями немного воды и плескает себе в лицо. Замирает на мгновение, будто ждет, что проснется, — или да, я не знаю, Надя, — но не просыпается. Гусман невозможно напоминает себя июньского, сразу после смерти Марины, когда, разрываясь на части, он кричал в лицо инспектору: где моя сестра? почему я? где Марина? И никто не давал ему ответов, а он отталкивал всех от себя, держась за голову потом руками (прямо как теперь). Он рычал, как раненый, но не убитый — и потому опасный — зверь. Все отступали, она тоже. Только не Лу. Он вскакивает на ноги, режа воздух, и пятится назад от бассейна, налитого не водой — памятью. Оборачивается, опускает руки ей на плечи, ищет взгляд, находит. — Слушай, я знаю, как это выглядит, — Надя сосредоточенно вклинивается в его разум, читая взгляд, но там не в силах разобраться. В голове у милого мальчика хаос, обрывочные частицы эмоций на каждом шагу, ни слова о ней. — Может, я сошел с ума и сейчас совершаю ошибку, но я чувствую, что не могу ее не совершить. Я должен уйти. Прости меня. Гусман исчезает из поля зрения через десять секунд, а Надя так и стоит у его бассейна, капли с подола ударяются о кафель громче, чем это возможно. Дело не в доме и в нем. Это не о Лу или все же о ней. Она в замедленной съемке оглядывается на воду позади, Луна отражается в ней серебром, слепит. О чем это, Гусман? Ее рукам холодно там, где были его ладони.

*

Из зеркала на Надю глядят растрепанные кудри, чуть пьяные глаза и неискренняя улыбка. Она обрызгивает лицо холодной водой, но легче не становится. — Да что творится в твоей голове? Ладно, уход Гусмана — не конец света, переживет. В конце концов, ее жизнь не сильно бы поменялась, потеряй она девственность этим вечером, но были ли знаки, которые она упустила из виду? Она ведь знает, знает, что он вспоминал тогда, глядя на бассейн и глупо улыбаясь — их. Едва знакомых, слабо соображающих, что к чему, но уже достаточно близких, чтобы остаться друг для друга людьми, а не роботами, которым плевать на чужие чувства. Тогда она впервые поймала себя на том, что сын строительного магната не так уж плох, что он не безнадежен. Что в душе он рыцарь (а вовсе не самовлюбленный эгоистичный мальчишка, которым выставляла его Лу потом не раз). Лу. Гусман ведь не любит ее. Не любит Лу. Надя вообще сильно сомневается, что в их окружении найдется хоть один человек, который ради Лукреции пойдет на какие-то жертвы. Или встанет на защиту. Возможно, только ее брат, Валерио, и то не факт. Ведь именно с его подачи она сорвалась в клуб вместо того, чтобы дотошно проверять бухгалтерские книги в магазине родителей. Купидон, как же. У него свои мотивы, как и у всех богатых детишек. — Так вы переспали или нет? У Валерио радар на мысли о себе, не иначе. Он возникает за ее спиной, как черт из табакерки, так что Надя даже подпрыгивает от испуга на месте и, держа ладонь на груди, смотрит опять в зеркало, в котором теперь отражаются двое. — Ты не успокоишься, да? — она устало качает головой, бросая самоанализ. — Он ушел, доволен? Просто взял и ушел. Чувствую себя дурой. Зачем я только вас послушала? — Затем, что ты этого хотела, нет? — Валерио подходит ближе и становится с Надей плечом к плечу, а в глазах, — еще более темных, чем у Лу, — зыбкое сомнение; он не уверен в ответе. Надя не уверена тем более. — Ну случилась осечка, и что? Бывает. — Осечка? — Надя невольно повышает голос, и в тоне проскальзывает намек на обвинение. Валерио передергивает: он не привык нести ответственность за чужие поступки, даже если некоторым из них поспособствовал. Со своими бы разобраться. — Валерио, знаешь, как это унизительно — стоять в одиночестве и смотреть, как человек, которому ты готов был отдать всего себя, просто берет и уезжает, ничего толком не объяснив, ничего не сказав? Я чуть со стыда не сгорела. Из миллиона возможных ответов лишь один — правдивый. Конечно, знаю. Я самый опытный человек в этом деле. Но на него — как и на любую громкую фразу о любви, — отчего-то не достаёт смелости. Язык прилипает к небу, и пошло-рутинные слова, как пластмассовые шарики, скатываются обратно в горло. Валерио примеряет сказанное Надей. Понимает: одёжка жмет. Как-то все однобоко, что ли, грубые швы. И унижение на пару со стыдом отнюдь не вписываются в картину мира, потому что совсем не это испытываешь, когда перед носом захлопывает дверь самый нужный во вселенной человек. Хоть тресни. Не это. Валерио бы сказал, что это тягуче больно, выбивает почву из-под ног, заставляя тихонько скучать и тосковать по тому, чего никогда не было. Это не унизительно и не стыдно — это как будто тебя наказали, но не удосужились объяснить, за что. — Забавно, однако, — Валерио сканирует быстрым взглядом их окружение и, удостоверившись в безопасности, формирует на черном мраморе дорожку белым порошком. Вскидывает на секунду голову. — Хочешь? Надя недоверчиво прищуривается, молча спрашивая о его вменяемости. — Ну, мало ли. Нет, так нет. — И что же здесь забавного? — Шана требовательно скрещивает руки на груди. Монтесинос втягивает носом кокс и выпрямляется, едва запрокинув голову. В носу слегка пощипывает, глаза малость слезятся, но Валерио это не смущает и не будет смущать. Неприятные ощущения — лишь прелюдия, первый намек на то, что вот теперь все точно будет зашибись. Надо перетерпеть лишь три минуты, а там, глядишь, и неудачная интрижка Нади с Гусманом перестанет тревожить, и собственные захлопнутые двери забудутся, и Лукреция перестанет на репите повторять: сводный, сводный, сводный… — А то что Лу была права. Опять. — Валерио жутко ухмыляется, ожидая, когда же лекарство от дерьмовой реальности, наконец, подействует (так онкобольной смотрит на капельницу с химиотерапией, поневоле задаваясь вопросом, что убьет его раньше — химия или рак). — Ты Гусмана не любишь. Возможно, симпатизируешь, но не более. Он просто удачный повод побунтовать, причем не сильно важно, как. Надя от такой прямолинейности на секунду даже теряется. Слишком уж безоговорочно и быстро Валерио — похожий на чертенка со своими спутанными волосами, безумной ухмылкой и бездонными черными дырами вместо глаз, — выносит вердикт ее чувствам. Да кто он такой, чтобы говорить, что она чувствует, а что — нет? Внутри с новой силой разгораются протестами непривычные эмоции: возмущение и желание закричать. Надя хмурится и хочет порвать в клочья эту его самоуверенность, хочет отвесить Валерио несколько неласковых, в лицо прошипеть, что едва ли ее смеет оценивать он — насквозь испорченный золотой мальчик, в чью голову химию, и правда, можно вбить только одним способом — через нос (вот тут Лукреция, действительно, права). Она хочет, но не позволяет себе. Вдыхает и выдыхает. — Ты меня не знаешь, — растерянно оглянувшись и на мгновение задержав взгляд на отражении парня, Надя добавляет, — а Лукреция тем более. Воображение рисует зацикленную на себе Лу, которой нет никакого дела до других, кроме, пожалуй, Гусмана, возведенного в ранг кумира. — Не спеши с выводами, мисс Палестина. Мы не всегда те, кем кажемся. Точнее, почти никогда. — Умеют ли купидоны читать мысли? Если Монтесинос один из них, то да. — Моя сестра всех нас насквозь видит, просто помалкивает. Но если вдруг откроет рот стены рухнут. И многие падут. — Не слишком драматично? — Зато правда. Лу достанет звезду с неба, если она нужна будет кому-то важному, но предательство не простит — испепелит дотла. Выдумает любую историю, даже самую фантастическую, чтобы прикрыть брата, да и многое отдаст за тех, кого любит. Вот только знаний ее хватит с лихвой, чтобы отец этого же братца выставил из дома без права на амнистию. — Только с Гусманом она слепа, как котенок, дальше собственного носа не видит. — Ты поэтому хотел нас свести? — Надя чуть наклоняет голову, плечом касается парня и, возможно, немного начинает его понимать, хотя до конца ей это никогда не удастся: слишком много предрассудков в ее не покрытой хиджабом головке. — Жестоко, не думаешь? Это разбило бы ей сердце. Сердце. Звучит странно. Надя не уверена, что у Лу оно есть. — Зато открыло бы глаза. А сердце я бы помог починить. Знаешь, на какие-то секунды я даже поверил, что достучался и она поняла, что достойна лучшего, но… Я тебя не люблю, Валерио. — В итоге все напрасно, — он улыбается широко и профессионально-радостно, но с усилием. В его нахальных, дьявольски-коварных чертах неумолимо проступают другие: острые, колючие, расплывающиеся в известной улыбке имени Лукреции Монтесинос (улыбаться, когда жжет за ребрами — это наследуется с генами или этому можно научиться?). — Она все также им одержима. Валерио спорными методами достигает целей и заботится о сестре, но он хотя бы пытается. Только за это Надя его немного уважает. Ее собственного брата давно уже не волнует семья: Омар решил освободиться от гнета правил и норм, в предпоследнюю очередь думая о ней или родителях. А вставал на ее защиту он, кажется, лишь однажды. И то, наверное, больше хотел позлить отца, чем ей помочь. — Ты хороший брат, Валерио. Немного безумный и без тормозов, но хороший. Надя напоследок бросает краткий взор в зеркало. Те же кудри, менее растрепанные и чуть прилизанные, трезвые глаза и ни намека на улыбку. Ей вспоминаются слова Ребеки, что Лу — проблема Гусмана и ее оправдание, и сейчас ее отчего-то коробит, когда память воспроизводит их без спроса и со скрипом, как дешевый диктофон. Разве человека можно считать проблемой? Секунда, вторая, и Надя, по-дружески сжав его плечо, делает шаг назад, потом еще и еще. Она исчезает среди не очень адекватных девиц, хохочущих знакомо-неконтролируемо, оставляет недодруга в болоте своих эмоций и покоцанных надежд, сломанных до основания. Валерио ухмыляется отражению безрадостно, а на ребрам игольчато-бегущими строками колет: сводный, сводный, сводный, сводный, сводный… По силам ли наркотику поставить это на паузу?       

*

— Лу, слушай, я… — осторожно тянет Гусман, сжимая правую руку в кулак, и, наконец, решается встретить настороженный взгляд карих глаз. В них едва ли уже узнается горький шоколад — они ни сладостью теперь не отдают, ни — тем более — теплом. В них лишь черный кофе, что горчит на языке. — Я был здесь. В Араваке. — Повторяешься, — сталью констатирует Лу, и даже температура вокруг, кажется, сползает по термометру вниз, почти до нуля. — Это уже было. — Да, потому что это правда, — Гусман нервно сглатывает, осматриваясь по сторонам в поисках намека на спасение, и прячет руки в карманы джинсов, когда последнего (удивительно) не находит. — Я был здесь, но… не у Поло. — Естественно, не у него, Гусман, — она закатывает глаза, — особенно если учесть, что якобы порхающая над ним Андреа сейчас развлекается в Милане. Может, опустим очевидное? Переходи к сути, — в конце ее голос становится тише (возможно, от того, что в глубине души она знает суть наизусть, но все еще надеется на чудо). Гусман молчит. Сжимает челюсти, тяжело дышит и не знает, как описать тот ад, что творится у него в голове, ведь там есть все. Абсолютно все. Есть завораживающие блики на стенах от хлорированной воды, есть собственное отражение на поверхности той же воды, что колышется, как флаг на ветру. Есть фраза в ужасной звукозаписи (что, ес-с-ли я пере-пере-перейду чер-р-ту?), есть глупые доводы Валерио (забей на Лу, она переживет), есть глупые вопросы без ответов (а ее, ее как мне пережить?!). Есть мерзкая правда, которая помещается в семь слов (я был с талибаншей, которую ты ненавидишь). Там есть все, кроме понимания, как из этого выбраться. Лу предостерегает, видя как крутятся шестеренки в его голове. — Если думаешь, что соврать, лучше сразу проваливай, — последним словом она словно вгоняет ржавый гвоздь в его лоб и там проворачивает. — И можешь забыть про всех наших друзей. Все равно не поверю, даже если они будут клясться и божиться, что обхаживали тебя весь вечер. Гусман закрывает глаза, жмурится, задерживает дыхание. — Я был у себя, — открывает глаза, видит, как Лу разочарованно облизывает губы, после сжимая их в тонкую линию, и тянется за телефоном. Дрожащими руками начинает листать виртуальные экраны в телефоне, ища приложение охранной компании. Хочет открыть ворота. — В доме на Серрота, — поясняет он и, предупреждая закономерный вопрос «какого черта ты там делал?», нехотя добавляет, — нас впустила Ребека. Лу замирает на секунду и скептически приподнимает бровь, оторвавшись от айфона. — Ребека? — в ее голосе удивление на пару с пренебрежением, что неизменно преследует все разговоры, касающиеся наркобарби даже вскользь, и обычно это забавно, но не сейчас. — Нас? Дыхание урежается само собой. Гусман вслепую растирает через куртку внутреннюю сторону локтя, пытаясь отогреть место, где раньше была ладонь Лу. На мгновение даже кажется, что бомбер сильно шипован изнутри — иначе не объяснить чувство, будто тысячи иголок царапают кожу. Но куда сильнее бьет осознание, что дело далеко не в одежде, а в том, насколько близко Лукреция подобралась к этой глупой и никому — ему уж точно — не нужной правде. — Тебя и …? Лукреция обнимает себя руками, чуть хмурясь, и ее губы плавно изгибаются в натянутой, ассиметричной улыбке. В этой улыбке — как и во всей осторожной позе — тихая просьба: «ты только не произноси то, что хочешь сказать, только не произноси». — Меня и Надю, — но слов этих никто не слышит, никто. Небо красиво, волшебно, сверкает луной и триллионами звезд — на него бы любоваться до утра и даже дольше, но… как? Лу пару раз моргает, словно надеется, что картинка перед глазами вот-вот исчезнет, а она проснется, но реальность не кончается, и выходит лишь разразиться каким-то странным, нервно-мучительным смехом, прикрыв рот рукой. И смех этот звучит всего несколько секунд, а Гусману точно иглу раскаленной боли вгоняют в солнечное сплетение, напоминая насильно: ты знаешь этот смех. Немного скрипучий, оскольчатый, словно битое стекло, забытое ненароком в горле; ускользающий сквозь пальцы горячим песком; знаешь, ведь сам смеешься так с июня. Лу кулаки сжимает, приближаясь на шаг, а потом резко мотает головой, не поднимая глаз, и ускоряется, и несется дальше, в обход дома, пальцы запуская в волосы. Раз в три секунды она смеется. — Лу, стой! — Гусман срывается на бег, а голубые ели, английский газон, ясени — для него лишь фон. — Черт, да остановись же! Все не так, — догнав, он рывком разворачивает ее к себе и крепко, но аккуратно держит запястья, предугадывая попытку вырваться. — Ничего не было, слышишь? Ничего. Я ушел. — Что, натягивая презерватив, ты вдруг понял, что не предатель? — едко-ядовито-болезненно ухмыляясь, Лу делает шаг назад и очень хочет сбросить его ладони-кандалы с запястий, ведь они — точно железо для диснеевской Малефисенты — явно сжигают ее кожу до черноты (а иначе, почему, черт возьми, так больно?!). Гусман шумно втягивает в себя воздух и жмурится. Лу бессильно роняет: «вау». Руки, заключенные в его плен, сжимает в кулаки, ногтями впиваясь в ладони. Уже не пытается вырваться. Уже все равно. — Я ушел, слышишь? — Гусман прижимает ее запястья к своей груди и умоляюще улыбается. Все еще слышит, как она смеется в памяти и никак не может это звук унять. Страшно хочет от него сбежать (и вместе с тем не двигаться). — Я ушел, Лу. Я не смог, я выбрал тебя.       Идиоот, — вопит внутренний голос. Лукреция с размаху отвешивает ему пощечину и ожесточенно отталкивает. Гусман от неожиданности пошатывается и делает шаг назад, даже не пытаясь холодной ладонью остудить горящую щеку. Лу пылает тем, что прежде видеть не приходилось: злостью, обидой и болью. Сжигающей, неукротимой болью, которая душит сначала ее змеей на шее, а затем дьявольскими тисками сжимает его сердце и не отпускает. Там же и разочарование, словно она ждала от него чего-то подобного, словно предполагала такой конец. — Выбрал, really? Мне тебя поблагодарить сейчас, Гусман? — шипит она, и голос срывается в пропасть, достигает ущелья, разбивается вдребезги. — Издеваешься? Пошел ты. С меня хватит. И уходит сама. Ступает по камням осторожнее, чем пару минут назад (если упадет, уже не соберется), а плечи опускаются. Гусман ни на метр сдвинуться не может, вдруг застревая в зыбучих песках вины. Он не хотел, чтобы так (господи, как же глупо, глупо, глупо). Лу так часто его спасала и поддерживала, вырывала из когтей смерти, удерживала в равновесии, когда он по канатам памяти пытался добраться до Марины, всегда прощала любые грубые слова, сказанные сгоряча или с холодного равнодушия, что в какой-то момент он привык. Вот только измена (или почти измена) — черта, переступив которую, видимо, не возвратишься. И которую, сам того не заметив, он, кажется, пересек. Вот же черт.