Золото из льда

Дворец выглядел огромным, возвышающимся практически до самого неба и величественным. Таким, каким Цансэ-саньжэнь помнила его. Таким, каким представал в её воспоминаниях. Они летели два дня, и время прошло слишком быстро. Иногда ей казалось, что она жила лишь мыслью скорее очутиться там. Не на мече, не в деревне. Вэй Чанцзэ, как ни странно, её почему-то понимал. Может, его слова об их схожести были правдивы. У них особо ничего за спиной нет и никогда не было, они свободны, как вольный ветер, им не препятствие время, расстояние и некое безрассудство. Разве что крыльев не хватало, чтоб в воздух взмыть, да и те легко заменялись мечами. — Ты вообще придумала, что скажешь? — негромко спрашивает Чанцзэ, разглядывая вдали стражу у ворот. Он ловким движением руки пригладил растрепавшиеся волосы и внимательно посмотрел на неё. Цансэ покачала головой. Были догадки — теперь рассеялись. Думала, что на месте вмиг появятся? — Если я просто скажу, что была принцессой, пропала одиннадцать лет назад и вот сейчас решила объявиться, никто не поверит, так ведь? — Разумеется, — он вздохнул, — если бы с нами был Фэнмянь, то, наверняка, что-нибудь да придумал. — Неужели мы сами ничего не стоим? Идем! — Цансэ резко потянула его за руку параллельно стенам королевского двора, — пройдем другим ходом, если он, конечно, сохранился! В детстве ей часто доводилось в одиночестве бродить по саду во время приемов, дворцов, мероприятий, на которых её не пускали в силу возраста. Если бы Цансэ хотела туда попасть, она, непременно, попала — теперь же понимала, что на самом деле не горела желанием сидеть по руку от родителей, слушая нудные разговоры и однообразные мелодии. Ей нравилось убегать и подолгу бродить у самых ворот. Один раз она даже вырыла небольшой тоннельчик, позволяющий выйти наружу, но потом получила нагоняй за испорченное платье и не возвращалась. Вэй Чанцзэ за несколько дней пристрастился спокойно ей доверять, прокладывать путь по велению её интуиции и, подобно мозговому штурмовику, предлагать несколько идей в непредвиденной ситуации. — Я бы мог просто поднять тебя на мече, — скучающе произнёс он, — мы бы приземлились. — Чанцзэ, нас же увидят и поймут, что мы из Юн Мэн Цзян! Понимаешь, если это произойдет, мне даже не дадут переговорить с братом — уже дворцовая стража вышлет нас туда, откуда мы пришли, скажут, что я лишь средняя заклинательница, решившая поживиться на трагедии одиннадцатилетней давности, — с болью в голосе произнесла она. — Тогда мне не надо появляться рядом с тобой? — уточнил Вэй Чанцзэ. В груди предательски закололо, а на что он, наивный, рассчитывал? Цансэ была одержима одной своей мечтой, пока не перегорела по ней. Когда она поговорит с братом, непременно найдется новая. А он навсегда останется позади. — Извини, — солнце отражалось мягким блеском в её глазах, — дальше я сама. Её рука скользнула по щеке Чанцзэ, когда он почувствовал, что Цансэ растворяется в воздухе. Он попытался схватить её руку — но соприкоснулся лишь с холодным воздухом. Конечно. Без него она справилась быстрее, и не надо было идти в обход. Чанцзэ понимал, что начал чувствовать к ней неприемлемо много. И будь она в действительности всего лишь бродячей заклинательницей, он мог бы рассчитывать на слабую возможность взаимности. Но Цансэ не так проста, она имеет полное право заявить о себе, править, жить, ни в чем себе не отказывая и не подвергаясь опасности на ночных охотах. Он развернулся в сторону и собрался найти дом, в котором можно переночевать, как заметил группу людей, разговаривающую с охраной — иностранные послы? Кем они не были, их присутствие сыграло Вэй Чанцзэ на руку. Он быстро подошёл к ним, сливаясь в толпе, и перед ним распахнулись ворота.

***

«Тут ничего не изменилось с того времени» Цансэ осторожно ступала по земле. Её любимые лотосы отцвели, маленький пруд засох — и вот, наверное, все отличия. Она аккуратно прикрыла лицо капюшоном, тихо направляясь к главным дверям. Неважно, правильно или ней — сейчас ей надо лишь использовать заклинание перемещения ещё раз, чтобы попасть в зал, где обычно проводили время родители. Если те мертвы, там сидит брат, возможно, со своей невестой, женой. Как сложилась его жизнь? Цансэ не знала, любил ли он её по-настоящему или видел только украшение для будущего жениха, помнил ли её, пытался ли найти или возрадовался, что отныне единственный ребенок в семье. Он был слишком взрослым, на восемь лет старше. Ему, кажется, все двадцать пять, а ей семнадцать. Около небольшого фонтана когда-то просила подождать мама. Кажется, именно в тот день Цансэ сбежала с толпой уходящих людей, не задумываясь о последствиях. Интересно, родители горевали о ней по-настоящему, как о дочери, а не о потерянной возможности скрепить союзом два государства? В своих раздумьях она не заметила, как наткнулась на пожилую женщину, и, пытаясь замять вину, вскрикнула: — Извините! Служанка смерила девушку взглядом, полным недоверия и лёгкой тревоги. А после её глаза расширились, и она зажала рот ладонью. — Ох, душа моя! Наверняка я тебя с кем-то спутала в первую секунду... — С кем же? — осторожно поинтересовалась Цансэ-саньжэнь, а после, вглядевшись в её глаза, ахнула. Она узнала эту служанку. А-Тан, так она просила называть себя. Матушка доверяла ей, как не доверяла никому, и женщина была приставлена к Цансэ с ранних лет. Они часто проводили время вместе, учились этикету, рисованию... — Никто не верит, милочка, что я Императора на руках нянчила, что и маленькую сестру его в колыбели катала, — охотно начала старушка, — да видите ли, сейчас имя принцессы Цансэ уже позабыли, спрашивают учебники, была ли она вообще, а я вот помню все — её глаза ни с чем не спутаешь, такие озорные, всегда весёлые.. — Что с ней случилось? — Цансэ усилием воли приказала себе не кричать. Эмоции рвались наружу, и ей было трудно сдерживаться, чтобы не броситься старой няне на шею, не сказать, что пропавшая девочка перед ней. — Выкрали её, голубушка, да подло так, во время церемонии по празднеству четырнадцатилетия брата! Уж как её матушка с отцом горевали, только меня и подпускали к себе, говорили: ничего, два дня, и попросят выкуп. И, знаешь, что странное? Ни выкупа, ни душ, ни половины состояния не потребовали, кого не опрашивали вплоть до орденов, в лицо девочку не знали. Будто растворилась средь бела дня. И грустно как — праздник, досмотреть не смогли... Матушка её померла скоро от нервной болезни, и года, наверное, не прошло, за руку я её держала, когда умирала, просила дочь к себе. В агонии знаешь что болтала? «Нарочно ты, Цансэ, это сделала, знаю же, что жива, что твоё сердце бьётся, а о родных даже не вспомнишь». Император прошлый недолго супругу пережил — полгода носил по ней траур и тоже умер нелепой смертью. Спускался по лестнице, увидел крохотную мою внучку, закричал: «Цансэ вернулась!» — оступился, упал и шею свернул. Недолго мучился, однако. Дальше она не могла слушать — сердце заполонила острая боль, дыхание перехватило, и долго сдерживаемые слезы прорвались наружу. Дрожащими руками Цансэ обхватила плечи няни, крепко обнимая, и вздрогнула, когда теплая рука коснулась её макушки. — Поди к брату своему, он долго тебя искал, — шепотом произносила старушка, — когда родители в пропажу твою отказывались верить, только он на ноги поднялся, разослал плакаты с розыском, опрашивать каждого встречного велел — а что? Зря всё. — Прости, — зашептала в ответ Цансэ, — я правда виновата, недостойна находиться здесь... Ох, А-Тан, как мне хотелось вернуться! Я скучала по дому, но с горы нельзя уйти, если б знала, сколько принесу бед семье, и в сторону свободы не взглянула бы... — Не виновата ты, милочка. Всю жизнь поступала ты, как считала правильным, и нет тут подвоха — все хорошо. Обстоятельства так сложились. Родители твои рады были, узнай, что все хорошо с тобой, да видишь, как выдалось... Ступай теперь. Увидела я тебя, теперь и умру со спокойной душой. — Не умрете... — Цансэ отстранилась, внимательно глядя в ставшие такими знакомыми черты, — я не позволю. И растворилась в воздухе, потому что не желала, чтобы кто-то видел её слез.

***

Она заблудилась в нескольких коридорах, но быстро нашла выход. С дворцом последние одиннадцать лет ничего не случалось, все осталось на своих местах. Цансэ оказалась у дверей, ведущих в тронный зал, и не смогла попытаться открыть их. Её руки дрожали. «Я действительно ужасная дочь и сестра». Во сколько лет её брат стал Императором? В пятнадцать-шестнадцать? Последние полтора года проживая с убитыми горем родителями? Он имеет все права ненавидеть её. — Ну, что ты встала? — очередной сторож повел плечами, — неужели не можешь открыть дверь? Цансэ не успела задать и вопроса, как дверь распахнулась. Мужчина встал за ней, сопровождая, и ей осталось только идти вперед, подавляя дрожь во всём теле. Она ожидала что угодно, но не то, что её так спокойно пустят к Императору. Или же нет?... Её сердце пропустило удар. Брат сидел на троне, повзрослевший, но почти не изменившийся. Он отодвинул в сторону какие-то бумаги, чтобы взглянуть на незнакомку, и с привычной веселостью усмехнулся стражнику: — Лин-сюн, кто это? Иностранных послов я разместил в ближайшей гостинице. — Брат! — воскликнула Цансэ, и её голос эхом пронесся по дворцу. Она замерла, не привыкшая к эху, и зажмурилась. — Тринадцатая, — изрек названный Лин-сюном. — Подойди сюда, — Император движением руки подозвал Цансэ, и она сделала шаг вперёд, — нет, лучше стой. Он спустился, как всегда, с величественной осанкой и прямым взглядом, спокойным жестом приказав мужчине, сопровождающему её, уйти. Цансэ замерла и на момент правда усомнилась в том, что является принцессой этой страны, что человек перед ней — её родной старший брат. Что реальность, в которой она жила, не была всего лишь дурным сном. — Неужели ты даже не преподнесешь мне гребень, купленный у торговцем из Илина, в качестве доказательства твоей принадлежности к королевской семье? — вопросил Император, — неужели не станешь с порога заявлять о себе? — Зачем мне доказывать что-то, если я знаю, кем являюсь, — ответила Цансэ, изогнув губы в полуулыбке. Может, брат признает этот жест? Она тут же почувствовала себя невозможной идиоткой, потому что не позаботилась взять с собой даже гребень, без проблем доказавший бы происхождение. — Твоя правда имеет место быть, — наконец изрек Император, рассмотрев девушку. А после, распахнув объятия, произнес более мягко, — я скучал, сестра.