Между небом и землёй

Старые часы с маятником откуда-то издалека отсчитывали секунды. Секундная стрелка мерно двигалась по циферблату, тихо тикал часовой механизм. От этого мерного тикания, казалось, можно было сойти с ума, с такой яростью этот холодный звук вбивался в мозг, отдаваясь в ушах. Он словно подчинял себе всё человеческое тело, проникая глубоко в него и заставляя сердце биться в ритме живых часов. Вот-вот они сорвутся со стенки, сейчас приблизятся, сверкнув потускневшим от времени стеклом, и вонзятся своим острейшим маятником в самое сердце и, игнорируя стоны и крики, высосут отлетающую душу и поместят её в свою коллекцию таких же усопших душ, озлобленно смотрящих из-под тяжёлой, пыльной, резной крышки. Ещё один хруст костей времени под стрелкой, ещё один и ещё, и часы осторожно разливают по комнате мягкий звон, как будто накрывая всё вокруг тёплым тяжёлым одеялом, и от этого ощущения по коже разбегаются мурашки. Полночь. На кроны деревьев ложится ночь. Мрак рваными клочьями, гонимыми ветром, разлетается по небу. Ветер, не успокоившийся с утра, бушует снаружи, не в силах успокоиться. Казалось, что его невероятно злит этот старый дом, защищающий людей от его нападок, и он всеми силами старался разнести его по кускам и разбросать их по долине. Старый домишко скрипел, трещал, свистел, но продолжал сопротивляться ветру, старавшемуся своими холодными ручищами проникнуть внутрь через всевозможные щели. Он стучал по ставням, отвечавшим ему тяжёлыми скрипами, но ему не удавалось оказаться внутри, где был совершенно другой мир - мертвенно-тихий и страшно-тяжёлый. Там мерно тикали часы, проникая в сознание и высасывая мысли, подчиняя разум и заставляя мысленно повторять одно: тик-так, тик-так... Акасуна схватился за голову. Оставленный в этой комнате наедине с жестокими Часами, он понимал, что постепенно начинает сходить с ума от этого тикания. Он старался громко дышать, щёлкать пальцами и шуршать тканью одежды, только бы жуткое тикание не влезло в его голову. Он не понимал, почему ему так плохо: его то бросало в жар, то в холод, то вдруг отнимались ноги, то совершенно неожиданно начинало стучать в голове в такт Часам. Он не помнил, куда ушёл старик, он не знал, где может быть Итачи. Ему казалось, что он лежит здесь, на диване, целую вечность, как будто его специально оставили здесь вместе с этими дряными Часами, чтобы они, наконец, добили его окончательно. Сасори не видел Часов - они были запрятаны где-то за шкафами. Но он прекрасно слышал их. - Итачи, - в тяжёлом бреду шептал он, безуспешно пытаясь стряхнуть со лба холодный пот, - убери Часы... Итачи, пожалуйста... Убери Часы... Но никто не слышал его, и никто не мог помочь ему. В теле совершенно не было никакой силы, он не мог даже приподнять руки. - Часы... Перед глазами в полной темноте летали какие-то цветастые точки, словно танцуя загадочный танец, они кружили у него перед глазами, складываясь в причудливые узоры, и они не уходили, даже когда он закрывал глаза. - Итачи, Часы... Что-то больно кольнуло его в спину, и Сасори, подпрыгнув, свалился с дивана и сжался комком на пыльном ковру. Он не понимал, почему из его глаз текут слёзы и заливают ковёр. Ему казалось, что если немного подождать, комната наполнится слезами до самого потолка, и он утонет. От этой мысли ему стало безумно страшно, и он, вскрикнув, пополз в темноте на ощупь к двери. Сквозь жуткое тикание ему слышались крики, и его всё не покидало ощущение, что кто-то стоит рядом, кто-то дышит ему в затылок, кто-то держит руку около его шеи, чтобы в любой момент сжать её до хруста костей. Опираясь о дверной косяк, Сасори с трудом встал, оглянулся и посмотрел в пустоту. Акасуна безмолвно вглядывался в человеческий силуэт с огромными глазами, в упор устремлёнными на него. Сейчас эта человеческая фигура, показавшаяся ему такой знакомой, не вызвала у него удивления. Ему казалось, что так и должно было произойти, что эта фигура вылупилась из страшных звуков рвущихся к нему Часов. Акасуна протянул руку к чёрной тени, и та уткнулась в мягкое тело. Под нежной кожей мерно бился пульс, не такой, как тикание этих Часов, а другой - живой, но в то же время холодный и неземной. Склонив голову, Скорпион смотрел сквозь чёрное тело, убрав руку. - Не ходи за мной, - сипло произнёс он и, шатаясь, поплёлся вон из комнаты, поторопившись закрыть за собой дверь. Он медленно шёл по коридору, прислоняясь то к одной стене, то к другой. В ушах по-прежнему стучали Часы, как будто им удалось проникнуть внутрь Акасуны. Дом словно вымер. Везде царила звенящая тишина, повсюду витал непроглядный мрак. Шаги Сасори теперь казались чересчур громкими и тяжёлыми, от чего становилось только хуже. Акасуна навалился на входную дверь, и она поддалась его слабому напору и отворилась, выпуская его в Ночь. В лицо сразу же дунул холодный ветер, который чуть не свалил Скорпиона на пол, но для самого Сасори этот ветер показался освободительным. Он как будто вдул в него сил, но не изгнал из его головы гадкий след Часов. "Почему мир устроен так, - вытирая вымокшим рукавом пот, думал Сасори, с трудом шагая куда глаза глядят, - кого не съешь ты, тот тебя съест... А если я не могу съесть Часы? Они, наверное, совсем невкусные... Стучат себе, и ладно... стучат... стучат по мозгам... Но почему стучат? Если Время никогда не кончится, то они, получается, никогда больше не остановятся... Камни какие-то... и зачем только нужны камни?.. и зачем нужны часы? От них же совершенно никакого толку. Разве что они стучат и высасывают из людей мозги. А мне не хочется, чтобы у меня высасывали мозги... По-моему, у меня жар, - Сасори остановился и приложил руку ко лбу, - ну да, точно, жар. Или же у меня руки холодные... Но не как камень же... - он наклонился за камнем. - Если мерить температуру камнями, то можно объяснить, зачем они нужны..." Откуда-то раздался шорох и хруст. Сасори, шатаясь, пошёл на звук, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в абсолютной темноте. Но сколько бы он не таращил глаза, мир не становился ему понятным, лишь едва различимые очертания деревьев и кустов мелькали у него перед глазами. Шорох становился всё ближе и ближе, и Акасуна смело шёл в перёд, совершенно не понимая, что ему может грозить опасность. Ещё несколько шагов, и шорох уже совсем близко, так же близко, как и кусты, из которых он, очевидно, доносился. - Часы... - прошептал Сасори и резко раздвинул ветви куста, и из-за чёрных листьев выступило лицо Итачи. - Итачи... - произнёс тот, не удивляясь такой неожиданной встрече. - Итачи, почему ты здесь? Итачи смотрел сквозь него, но не слышал. Его огромные неподвижные глаза выглядели непомерно большими, зрачки сузились до крохотной точки, а тонкие губы сжались в одну сухую линию. Его лицо, словно натёртое фосфором, как будто светилось, белым пятном выделяясь в темноте. Это лицо не было яростным, оно было скорее невменяемым. Губы дрогнули, и один их уголок пополз вверх, обнажая сверкающие зубы. Он неподвижно смотрел в глаза любовника с этой зверской, жуткой до дрожи ухмылкой, не отводя взгляда и даже не моргая, и только его длинные волосы развевались на бешеном ветру. На его плече покоился огромный свёрток, и Учиха поддерживал его, чтобы он не свалился, впиваясь в него ногтями. С минуту Учиха не шевелился вовсе, но спустя несколько минут, не сводя с напарника дикого взгляда и не изменяя выражения лица, сделал несколько шагов вбок и стянул с плеча огромный свёрток, после чего медленно перевёл взгляд на него и откинул край холщового покрывала. Из этого свёртка на него взирало пустым взглядом мертвое лицо, безумно похожее на него. По подбородку Итачи текла дорожка слюны, но он не замечал её. Он осторожно приблизил холодное лицо к своему и всмотрелся в мёртвые чёрные глаза, но вдруг со всей силы кинул огромный свёрток куда-то в сторону. - Там обрыв, - тихо прошипел Итачи, всматриваясь в темноту. Сасори медленно подошёл к любовнику и коснулся его плеча. - Итачи... Итачи, который, тяжело дыша, кажется, начал приходить в себя, перевёл уже протрезвевший взгляд на Скорпиона. - Что? - Итачи, - лицо Учихи медленно стало изменять свои черты, глаза засияли голубым, а волосы будто блеснули золотом, - мне надо в Токийский университет... Слышишь, Дейдара, - шептал он, всеми силами цепляясь за остатки своего сознания, - пожалуйста, Дейдара... Убери уже эти чёртовы часы! Темнота...