Откровенность

— Скажите, — прошептал Инк, невесомо проводя большим пальцем по нежному лепестку небольшого эхо-цветка. — Как мне быть?       Голубые цветы, склоняясь над лежащим на боку скелетом, закачались на тонких стеблях и, мотая лазурными головами, говорили, что они и сами не знают. Журчание небольшого ручейка неподалеку немного разбавляло тишину в самой дождливой части планеты монстров. — Мне нельзя к нему приближаться. Он опасен. Одной лишь его искренней улыбки хватит, чтобы уничтожить все мои убеждения и принципы. Думаю, он и вас смог бы ею уничтожить. Или даже этот космос над головой, — скелет горько усмехнулся. — Как такое возможно, спрашиваете? Легко. Его улыбка настолько прекрасна, что даже звёзды и облака сходят с небосклона, дабы преклониться перед ней. А Солнце с Луной уже до позеленения обзавидовались её красоте. Звёзды, да она настолько великолепна, что даже меня, бездушного, довела до безумия! — он глубоко вздохнул. — И влюбила в себя, — воспоминания заиграли подобно песне, сыгранной на старом, расстроенном пианино: потрепанная натиском времени, но знакомая до дыр в памяти, и даже сквозь толщу искажения улавливается мотив. А пела мелодия об Оутертейле, где Инк изредка мог созерцать спокойного Эррора, безмятежно вяжущего очередную куклу и улыбающегося так счастливо и тепло, что даже вечная зима в груди хранителя АВ растаяла, словно та не пролегла ледяными пиками со снежными вершинами, а так, лишь слегка прикрыла травку тоненькой простынкой, которая с лёгкостью в один миг пропала. А в следующее мгновение на проснувшейся зелени распустился радостный шафран, сказавший хранителю АВ о многом. — Обожаю её, — скелет томно вздохнул, устало прикрывая глазницы и вновь бессмысленно спрашивая. — Что мне делать? Как мне с ним сражаться, когда в его глазницы попало Солнце, ослепляя своим очарованием? Серьезно, у меня дыхание перехватывает, когда Эррор позволяет быть ближе, чем обычно, и бессовестно разглядывать его цветочное поле глазниц. Ага, именно цветочное поле. Знали бы вы, какие только я там успел разглядеть цветы: и смертоносные акониты, и победоносные гвоздики, и жестокие ноготки, и злобные петунии, и печальные азалии, — поняв, что заговорился, Инк тихонько рассмеялся. — Кажется, меня опять понесло. Думаю, вам и так было ясно, — скелет перевернулся на спину и горько усмехнулся. — Но я никогда не увижу там ни астр, ни роз, ни хризантем. Особенно после признания. Знаете, я уверен, что единственное, что я получу после признания — это букет засушенных цветов.       Закрыв глазницы предплечьем, захотелось смеяться. Громко-громко. Сотрясти округу своим хохотом так, чтобы посадить голос на тяжелую цепь, заставить того смирно сидеть где-то в недрах горла и молчать всю оставшуюся вечность. Тогда он бы никак не смог донести до Эррора признание, что иногда так и срывалось с губ. Смеяться так, чтобы, наконец-то, закрыли в какой-нибудь психушке, ведь, Звёзды, это же так нелепо и безумно — бездушный влюбился! Ну что за тупой анекдот? Довести себя до истерики, чтобы обязательно кто-нибудь услышал и пришёл, помог и отобрал проклятые краски. Хотя не факт, что с их пропажей исчезнет и любовь. Дрожащий, как гладь воды в ветреный день, вздох прошептал цветам о горьких слезах и болезненных тисках чувств, что прямо сейчас безжалостно сдавливали грудную клетку. — Скажите, как дальше жить? Я не могу уже который год признаться. Я такой слабый и никчемный, — Инк с отвращением скривился. — Ненавижу себя, — сцепив до боли зубы, он всплеснул руками, яростно крикнув. — Только ною и болтаю с цветами как конченный псих! Какой в этом смысл?! Вы всё равно не услышите меня и не сможете помочь! — он судорожно вздохнул, подавившись злостью и вновь подкатывающими слезами. —Вы способны лишь молча поддакивать и повторять мои же слова... Как же всё это тупо. Особенно это чувство и я.       Сглотнув ком чернил, Инк продолжил шептать печальное признание эхо-цветам, надеясь, что однажды сбудется его самая заветная мечта и вместе с тем самый ужасный кошмар: Эррор услышит его откровение.