А если у Тойя (Даби) была сестра близнец?

Я вернулась в общежитие, когда солнце уже скрылось за крышами. В коридорах было тихо, лишь где-то вдалеке хлопнула дверь, и послышался чей-то короткий смех. Не из моей комнаты. Не обо мне. Комната встречала полумраком и тишиной. Я включила настольную лампу, скинула куртку на спинку стула и села на край матраса. Маску сняла, протерев внутреннюю сторону — под ней всегда оставалась влага. Иногда от дыхания, иногда — от шрама, который не забывал напоминать о себе, будто бы дышал отдельно от меня. На столе лежал блокнот, выданный вместе с постельным бельём. Я открыла его на чистой странице и провела пальцем по белизне бумаги. Хотелось что-то написать — просто, чтобы оставить след. Я написала дату. Больше — ничего не пришло в голову. С улицы доносились голоса. Чьи-то шаги, чей-то велосипед. Жизнь шла. Без меня. Впрочем, я не спешила в неё возвращаться. Не сейчас. Я долго смотрела в окно. Луна была почти полной — яркая, с чёткими краями. От неё шёл холодный свет, такой же, как у моей льдистой стороны. Он был мне ближе, чем все эти сладости, коробки и вежливые фразы. Но я выбрала этот путь сама. Без крика, без жалоб. Просто потому что иначе было нельзя. Я легла, не укрываясь. Матрас скрипнул. Лампа осталась включённой — пусть будет хоть какой-то свет. На следующий день магазин встретил меня запахом ванили и какао. Я вошла раньше времени — просто не хотела оставаться в комнате. Лучше быть среди банок с мармеладом, чем среди собственных мыслей. Эри уже была там, распаковывала ящики с маршмеллоу. Она кивнула мне, не спрашивая, почему я пришла раньше. Просто передала нож. — Эти отправим на переднюю витрину, — сказала она. — Там сейчас пустовато. Я молча взяла коробки и пошла за ней. Работать было легче, чем говорить. В рутине всё имело форму, вес, порядок. Здесь от меня ничего не требовали, кроме движения. Когда в магазин зашёл первый покупатель, я отошла вглубь. Он был с ребёнком, лет шести. Девочка смотрела на витрины с восторгом, уткнувшись носом в стекло. — А почему у той девушки маска? — спросила она громко, обернувшись на меня. Мужчина замер, хотел что-то сказать — извиниться, возможно. Но я просто отвернулась. Эри подошла ближе, встала между нами. — У всех свои причины, — сказала она спокойно. — Но конфеты у нас одинаково сладкие для всех. Мужчина молча кивнул. Девочка переключилась на жвачки в форме сердечек. Я не почувствовала ни боли, ни злости. Только странную пустоту, которая растеклась внутри — как лёд, когда он начинает трескаться. Впрочем, я привыкла. Привыкаю каждый день. Работа продолжалась. Вдоль витрины снова начали проходить покупатели. Я стояла в тени, наблюдала. Когда магазин наполнился людьми, я заметила, как одна женщина с темными глазами задержала взгляд на моем лице, чуть дольше, чем следовало бы. Она постояла в нерешительности, как будто что-то пыталась понять, а затем просто прошла мимо. Слово или взгляд, которые не вырвались наружу, но я их почувствовала. Это было знакомо. Вечер пришёл незаметно, как и всегда. В воздухе ощущался лёгкий запах вечерней сырости, когда весь день остается в теле, а ночь опускается тихо, как будто никто не замечает её прихода. Эри, как всегда, подошла ко мне перед уходом. — Ты неплохо работаешь, — сказала она. — Завтра в ту же смену? — Да, — ответила я, собирая сумку. И, хотя день пролетел тихо и ровно, мне не хотелось уходить. Не хотелось оставаться здесь, но и не хотелось в свою комнату. Всё было одинаково пусто. Когда мы с Эри вышли на улицу, стало совсем темно. Я пошла рядом, но не спешила. Пускай она заходит в другую сторону — её жизнь не имеет ничего общего с моей. Я могу оставаться одной, и мне будет так же. Может, даже лучше. Луна продолжала светить, и я подумала, что, наверное, она даже не заметит, как я исчезну. Так же, как никто не заметил, что я пришла сюда. Работа продолжалась.