Часть 2
Наше время
Конференц-зал дышал напряжением, окутанный запахом дорогой кожи кресел и свежей типографской краски. Тэхён сидел напротив Чонгука, разделенный лишь массивным столом из темного дерева, чья полированная поверхность отражала свет софитов. Каждый жест, каждое слово Чона было отточенным, словно лезвие.
— Господин Ким, я полагаю, вы ознакомились с пакетом документов? Надеюсь, вам не требуется дополнительное время для их изучения? — Голос Чонгука был ровным, без единой интонации, способной выдать хоть каплю эмоций. Он звучал как отлаженный механизм, далекий от того Гуки, которого Тэхён когда-то знал.
Тэхён поднял взгляд, его собственные глаза встретились с ледяной глубиной чужих. Он старался держать лицо, чтобы ни один мускул не дрогнул, выдавая бурю внутри.
— Да, конечно, нас всё устраивает, иначе я бы не сидел в этом кабинете, — ответил Тэ, его голос был столь же холодным и отстраненным, как и у собеседника. Он не отводил взгляда, словно проверяя, кто из них дрогнет первым.
Чонгук не дрогнул. Его взгляд, обжигающе-ледяной и пронзительный, казалось, проникал Тэхёну прямо в душу, обнажая старые раны, которые Тэ так старательно прятал под маской безупречного бизнесмена. В этом взгляде читалась не просто память, а холодное, выдержанное презрение.
— Тогда, полагаю, мы можем подписать наш контракт, — произнес Чон, опустив глаза на документы. — Не вижу смысла затягивать.
Ручки скрипели по бумаге, оставляя росчерки, закрепляющие не только деловую сделку, но и невидимые цепи между ними. Когда последний пакет документов был подписан, Чонгук, с привычной для крупного дельца небрежностью, пригласил всех участников переговоров отметить это событие небольшим ужином.
***
Стоя у панорамного окна банкетного зала, Ким Тэхён жадно впитывал открывшийся вид. Город под ногами расстилался как мерцающее полотно, бесконечное и манящее. Среди величественных многоэтажных высоток, чьи фасады отражали последние отблески заходящего солнца, извивалась река Хан. По её глади скользили, словно призраки, бесшумные катера и роскошные яхты. На город опускались сумерки, и по мере того как синева неба сгущалась, одна за другой зажигались бесчисленные огни иллюминации, превращая городские пейзажи в ожившие рекламные картинки, полные блеска и обещаний.
Тэхён ловил себя на мысли, что ищет самый незаметный способ "смыться" отсюда. Чтобы никого не обидеть, не нарушить хрупких правил приличия, но при этом исчезнуть, раствориться, не сталкиваясь больше с этим призраком из прошлого.
— Нравится? Смотрю, минут пятнадцать уже здесь стоишь, — густой, чуть хриплый голос обрушился на Тэхёна из-за спины. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кому он принадлежит. Этот голос, спустя годы, все еще заставлял что-то внутри болезненно сжиматься.
— Да, вид отсюда и правда прекрасен, — ответил Ким, стараясь придать своему голосу максимально нейтральное звучание. — Город сильно преобразился за это время.
Внезапно кто-то окликнул Чонгука, отвлекая его. И в эту секунду, словно по наитию, Тэхён принял решение. Не теряя ни секунды, пока внимание Чона было приковано к другому человеку, он быстро и бесшумно, как тень, скользнул прочь из зала, жадно вдыхая свободу.
***
Приняв обжигающий душ, который, казалось, должен был смыть с него тяжесть прошедшего дня и болезненные воспоминания, Ким, облачившись в мягкую пижаму, рухнул на кровать. Темнота гостиничного номера обволакивала, но не приносила покоя. В голове навязчиво крутились образы: как возмужал Чонгук, как он похорошел, как из мальчишки, в которого Тэхён влюбился по самые уши десять лет назад, он превратился в статного, уверенного в себе мужчину. В нем было что-то дикое, необузданное, и это пугало, но при этом необъяснимо притягивало.
Интересно… у него есть кто-нибудь сейчас?
С этой мыслью, горькой и неуютной, Тэхён провалился в неспокойный сон.
Сквозь тяжелые волны сна Тэхён услышал настойчивый, оглушающий стук в дверь своего гостиничного номера. Сквозь полудрему это звучало как раскаты грома. С неохотой, словно выползая из глубокого колодца, он выпутался из-под одеяла и, еле переставляя ноги, побрел к источнику шума.
— Кто там? — прозвучало из его уст, не столько вопросом, сколько раздраженным рычанием.
— Хён… Открой, пожалуйста, — донеслось с той стороны. Голос. Узнаваемый, глубокий, но с едва уловимой хрипотцой, которая выдавала опьянение.
Внутри Тэхёна, казалось, что-то оборвалось. Старая рана вспыхнула новой, нестерпимой болью. — Гуки… — выдохнул он, пытаясь унять дрожь в голосе. — Я думаю, тебе лучше уйти. Извини, но ты пьян.
— Тэ, — голос Чона уже не просил, а рычал, полный угрозы. — Открой эту ебаную дверь, пока я её не вышиб к чертовой матери!
Тэхён, словно загипнотизированный, повиновался. Дверь распахнулась, и в ту же секунду мощные, сильные руки Чонгука припечатали его к стене. Словно дикий зверь, Гук вжал Тэхёна всем своим телом, заставляя воздух вылететь из легких. От этой близости, от едва уловимого, пьянящего аромата мёда, который всегда ассоциировался у Чона с Тэхёном, его разум помутился.
Всё такой же сладкий… и манящий, — пронеслось в голове Чонгука, и он не дал Тэхёну прийти в себя. Его губы, властные и требовательные, накрыли такие долгожданные губы Кима.
Он целовал неистово, с голодной страстью, вкладывая в этот поцелуй всю боль, всю обиду, всю отчаянную тоску, что накопилась за эти долгие годы разлуки. Его руки до боли сжимали Тэхёна в объятиях, словно боясь, что если он ослабит хватку хоть на мгновение, тот вновь исчезнет, как дымка в утреннем тумане.
Разгоряченному и опьяневшему Чонгуку не сразу дошло, что Тэхён не сопротивляется. Не отталкивает. Он просто… стоит. Как каменное изваяние, безмолвное, безжизненное, не выражая никаких эмоций или чувств. Вообще… Никаких.
Внезапно, словно осознав всю тщетность своего порыва, Чон резко отпустил его. Тэхён, лишившись опоры, чуть не рухнул на пол, лишь чудом удержавшись.
— Что, я не слишком хорош для Мистера Америка? — со злой, обжигающей усмешкой прохрипел Чонгук, его глаза горели недобрым огнем.
— Чонгук, — голос Кима был хриплым, словно наждачная бумага, выцветшим от усталости и чего-то похожего на отчаяние. — Ты слишком пьян для серьёзного разговора.
Чонгук усмехнулся, и в этой усмешке не было и грамма веселья, лишь едкая горечь. Он шагнул к небольшому бару, расположенному в углу гостиной, его движения были резкими, но координированными – пьянство было поверхностным, гнев – глубоким.
— Я не настолько пьян, чтобы не выслушать твой рассказ, — проговорил он, наливая соджу в стакан. Звук льющейся жидкости казался оглушительным в тишине комнаты.
— Рассказ о том, как ты растоптал чувства… одного малолетнего и глупого пацана.
С этими словами Гук резко плюхнулся на мягкий диван, его взгляд был прикован к Тэхёну. Ким, словно под гипнозом, обречённо последовал за ним. Каждый его шаг был тяжёл, будто он шёл на эшафот. Он опустился на диван напротив Чона, и между ними повисло давящее молчание, плотное, как туман.
Тэхён глубоко вдохнул, собираясь с силами, словно перед прыжком в бездну.
— Гук, — произнес он, и каждое слово давалось с трудом, продираясь сквозь болезненный ком в горле.
— Я в Корею приехал не один. Я приехал со своим… любимым человеком. Ты его видел. Это Пак Чимин, мой помощник. Мы вместе уже пять лет.
Он намеренно не давал Чонгуку вставить ни слова, выкладывая всё разом, словно отрывая пластырь. Затем, пытаясь поставить точку, добавил с такой же отстраненной холодностью, как только что рассказал о своей личной жизни:
— А теперь… извини. Я хочу спать.
Слова Тэхёна ударили Чонгука, словно кувалдой. Воздух выбило из легких.
— Ты… — прошептал он, его голос был едва слышен, а глаза распахнулись в невероятном шоке.
— Парень…
Лицо Гука, мгновение назад искаженное пьяной яростью, теперь было залито абсолютной растерянностью. Словно весь мир, который он знал, рухнул в одночасье. Но эта хрупкая маска изумления держалась лишь долю секунды. Затем, словно по щелчку невидимого тумблера, она сменилась. Мышцы его челюсти свело, глаза сузились, а на губах заиграла тонкая, отвратительная усмешка. Растерянность сменилась жгучим, обжигающим презрением, а за ним – чистой, неразбавленной яростью.
Словно пораженный молнией, Чонгук вскочил с дивана. В его глазах полыхал пожар – боль, смешанная с яростью. С глухим, рвущим тишину треском, он швырнул стакан с соджу о стену, и осколки брызнули, словно ледяные слёзы. Затем, как пуля, вылетевшая из ствола, он рванул прочь из номера. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что, казалось, ее слышали даже на ресепшене, отдавая эхом по всему этажу.
Тэхён, словно марионетка, чьи нити оборваны, побрёл в спальню. Сон не шёл, и это было более чем понятно. Внутренности сворачивались в тугой, болезненный узел. Взгляд безвольно упал на электронные часы, где горели цифры 6:00 утра – предрассветная мгла, время, когда тени особенно длинны, а совесть особенно остра. На душе было до того паршиво, мерзопакостно, что воздух казался отравленным. Единственным спасением, слабым маяком в этой черноте, было присутствие Чимина.
