Любое чувство по модулю - любовь

Исина будит громкий, но не резонирующий всхлип соприкосновения чугунной посуды об алюминиевую, беготня и чертыханье: Лухан все никак не оставляет попыток в демонстрации собственной кулинарной бездарности. Он почему-то уверен, что именно это нравится девушкам. Исин фыркает на это в голос, так как исиново умение готовить никаким девушкам не нравится, что пусть и не нужно, но обидно и, поэтому, лишним не было бы. Такая несправедливость порождает идею накормить своей стряпней Чунмена и помечается галочкой, как «первоочередное, необходимое к выполнению». Лухан готовит омурайс – единственное блюдо, нарушающее образ китайской экспансии на отшибе корейской столицы, и единственное, что с трудом, но освоил старший. Умывшись, Исин шлепает босыми пятками о скользящую поверхность стелек старых тапок с растоптанными задниками, торжественно внося свою застенчивую улыбку через порог, смежной со спальней комнатки, оборудованной под кухню. Помещение, загроможденное цветными пятнами встроенной мебели от пола до потолка на всей площади своих шести квадратов, помимо шкафов вмещает в себя только электроплиту, небольшой обеденный стол и двоих молодых и стройных китайцев. Тряся своей свежеокрашенной пшеничной макушкой, Лухан стоит спиной ко входу, сосредоточенно почесывая место, часто страдающее от уколов и земного притяжения и хмурит брови в сторону полки со специями. Джан молча подает ему имбирь и красный тайский чили и закрывает дверцу шкафчика, ибо точно знает, что для людей, ничего не смыслящих в готовке, к коим относится Хань, ничего не стоит приправить блюдо всем пряным разнообразием кладовки. Старший сжимает полные губы в тонкую полоску и морщит нос, недовольный своей ошибкой. С коротким выдохом он освобождает младшему место у плиты, а сам экспедирует в спальню, чтобы вернуться оттуда с листом разлинеенного дорогого картона, на котором сделаны пометки неустойчивым размашистым почерком. – Накануне Джан попросил друга-менеджера поработать менеджером на стороне: договориться о выступлениях Сина в клубах и кафе по дням, наименее загруженным учебными занятиями. - Вот, держи, - говорит Лухан из-за спины и, не дожидаясь короткого кивка младшего, роняет бумагу на неприбранный после ужина холостяцкий обеденный стол. - Мне дорогого стоило уговорить хозяина составить смены выступлений согласно твоему расписанию. – Лухан не то, чтобы врет – просто преувеличивает свою значимость в решении этого вопроса: менеджер заведения, разве, что на одной ножке не прыгал, заполучив себе Лэя на целых четыре вечера в неделю. Лухан продолжает ломать комедию, театрально заламывая руки и вздыхая. Джан этого не видит, но предполагает, как старший накручивает на палец локон, с присущей ему дурашливой жеманностью. - М. Спасибо. – Незаинтересованно кивает младший. - Я потратил на это весь обеденный перерыв и остался голодным! – Новый аргумент намекает на то, что старшему что-то нужно от Исина. Джан роняет смешок, но, в благодарность за услугу, предпочитает играть по чужим правилам и поэтому кивает теории, по которой Лу остался голодным, работая в заведении общепита. - И чего тебе надобно, старче? – Анализируя услышанное, Джан пропускает чересчур амбициозные планы на будущее Ханя, но перебивает его нетерпеливым покашливанием, когда по прошествии пяти минут старший так и не перешел к сути вопроса. - Я назначал первое твое выступление на сегодняшний вечер. И ты не мог бы переночевать сегодня в другом месте? - Ты бы краситься начал что ли… - предлагает Хань, накрывая на стол. Он давно перестал советовать глупости, осознав, что на самом деле чувства Исина апокалиптически серьезны. У младшего совершенно пропадает аппетит и, поэтому, бросив ковырять палочками омлет, он одевается и набирает в контейнер вчерашние суши, надеясь найти время отобедать в институте. - Я лучше посплю подольше. – Нехотя отвечает он в процессе шастанья из комнаты в кухню и обратно. - Тем более мне один Чунмен стал сниться. Нафиг мне краситься: я лучше посмотрю, вдруг он мне в новой серии предложение сделает… Хоть какое-нибудь…. Ну, или я ему. – Старший неодобрительно качает головой, но молчит. И это единственная возможность не закончить безмятежное утро слезами чувствительного младшего. Но избежать слез в это утро так и не удается: непослушная и лишенная всякой гордости влага, скатывается по щекам Исина, когда на доске объявлений факультета он видит отфотошопленный фанатский плакат, вопрошающий о том, встречается ли Ким Чунмен с Ли Ынхи. Внутри Джана что-то ломается. С момента их с Чунменом первой ссоры с угрозами членовредительства прошло две недели скучных и неинтересных пар. Исин очень скучает, но подойти к Киму не смеет, понимая, что перегнул палку со своими знаками внимания. Только ищет его взглядом на переменах. А теперь даже это перестает делать. Так проходит несколько пар… В институтском кафе не принято ничего есть: и студенты и преподаватели факультета проповедывают мысль, что лучше лишний раз поспать, чем поесть. В прочем, есть Исин все равно не хочет. А места для подготовки к грядущему семинару, лучше студенческой столовой и не сыскать. Джан уже ни на что не надеется, но когда внезапно на большом перерыве Ким садится с ним за один стол, в груди Исина сердце пропускает пару ударов, а потом стучит быстрее, как бы стараясь наверстать упущенное. По-детски раздувая щеки, Джан задерживает дыхание, будто абсурдное нежелание дышать одним воздухом с предметом своего воздыхания, что-то изменит. В прочем, это – единственное, что делает парень, ибо он даже здороваться с Кимом не станет, чтобы не провоцировать того на крик и размахивание руками… Просто попялится на него искоса, прикрываясь конспектом. Ким принимается за еду, уверенный в том, что Джан не станет возражать такому неожиданному соседству: жить-то он еще хочет, наверное. Но кореец явно недооценивает актерского таланта старосты. Реагируя на придурковатую выходку Джана, Чунмен молчит и часто моргает. За него говорит выражение его лица. И говорит оно: «Идиот» и еще много других нелицеприятных вещей. От приятных мыслей пролития китайской крови и воя сирен скорой ритуальной помощи, Чунмена отвлекает кучкующаяся и не предвещающая ничего хорошего толпа его анти-фанатов. Собравшись воинствующим числом воинствующе настроенных восемнадцати человек, группа немедленно направляется к столику, где сидят надутый Джан и жующий Ким. - Ким Чунмен, а у нас новая пассия, да? – Запевает зачинщик, он же пострадавший: тот, чью девушку соблазнил Чунмен и тот, кому за вышеобозначенного Чунмена, Исин планирует подбить глаз. - Что, язык проглотил? –Хам хватает Кима за грудки, а тот, в свою очередь, очень искренне играет в непонимание. – Сказать нечего? - Ты! – Терпение Исина лопается, и он ввязывается в баталию с настойчивым желанием крошить и зверствовать. – Оставь его в покое! - А то что? – насмешливо интересуется недальновидный оппонирующий имбецил, ибо «что, а то» ему вполне может пальцевым захватом ушу объяснить студент спортивного факультета Хуан Цзы Тао, с которым Исин водит полезную (как оказалось для таких случаев) дружбу. Имбецил это знает, но в расчет почему-то не берет (поэтому пациентом с таким психическим отклонением, он обозначен вполне обоснованно, а не для красного словца), посему продолжает: - Ты так сильно его любишь, что готов простить измену? - Даже если так, - Удивив самого себя, Исин отвечает ровным голосом. – Тебя больше должен волновать принцип построения измены тебе. Ибо Чунмен это будет, или другой, для таких, как Ынхи – это вопрос непринципиальной важности. – Пока суть да дело общественному возмущение, Исин хватает ничего непонимающего Кима за руку и ретируется, стараясь, по возможности, сверкнуть пятками. Выбежав за территорию института и убедившись, что их никто не преследует, Ким вырывает свою кисть из цепкой ладони китайца. Сделав еще пару шагов по инерции, кореец опускается на скамейку автобусной остановки. Чунмен молчит, шокировано, схватившись за голову, потому как для ощущения себя полным лохом ему не хватало именно этого, а Джан не зная, как его поддержать, просто стоит рядом. Он уже собирается уходить, как слышит: - Я – не единственный Чунмен на факультете. И именно я понятия не имею, кто такая эта… Как ее там зовут, кстати? Джан чувствует, как с его плеч сваливается гора ненужных надуманных мыслей, показывая незамысловатый «фак» непрошенной ревности. Он облегченно смеется. Слишком облегченно, чтобы это не казалось истерикой. - Что ты, китайская рожа, ржешь?! Я на тебя посмотрю, когда твое имя будут так грязно использовать! Хотя куда тебе до меня, неудачника! – Парень фыркает и закрывает лицо руками. – Блин, как стыдно! Будь это на самом деле я, мне бы не было так стыдно! – Чунмен не знает, смеяться ему, злиться или обижаться. А Исин продолжает самозабвенно хохотать, вкладывая в этот смех свое безграничное счастье и, не останавливается даже, когда аффект праведного гнева Чунмена сходит на «нет» и он обнаруживает себя на автобусной остановке рядом с человеком, которого хочет видеть меньше, чем кого-либо. Лицо корейца принимает, привычное ему скучающе-индифферентное выражение, а бровь изгибается, намекая на серьезность вопроса: - А что ты, собственно говоря, до сих пор здесь делаешь? – Джан вопрос игнорирует. Вместо ответа, он достает из своего лилового рюкзака контейнер с едой и протягивает его ничего не понимающему Киму. - Возьми. Ты остался без обеда из-за меня. Поэтому отдаю тебе свой. – И прежде, чем Ким успевает что-то возразить, Джан покидает остановку. *** «Миллениум» - заведение избалованных толстосумов, косящих под аристократов, получившее свое название, модное на пороге двухтысячных, и не разорившееся до сих пор, встречает Джана тусклым освещением энергосберегающих лампочек, от которого с яркого дневного света сразу щиплет глаза. Исин не появлялся здесь полгода. За эти полгода клуб потратился на новую ударную установку, которая мало того, что оказывается хуже списанной (в такие тонкости собственного бизнеса хозяева подобных заведений обычно не вникают), так еще и занимает больше места. Именно поэтому Исин долго мерит шагами сцену, а потом, подключив к колонкам телефон, старается импровизировать с давно отрепетированными танцевальными номерами, так, чтобы ничего не уронить, не расшибиться самому и, если очень повезет, даже не свалиться со сцены. Составив вместе со здешним менеджером очередность собственных выступлений, разбавляемых номерами других коллективов и исполнителей, Исин опускается в кресло одного из ближайших к сцене столиков. Обитые кумачовым, невероятно выносливым к ерзанью, дерьмонтином, кресла, при свете дня создают впечатление приличного места, а ночью становятся главными атрибутами хост-клуба. В прочем, жаловаться Исину не приходится: в этом месте сальных ухмылок и похотливых замасленных взглядов ему много и – главное, - вовремя платят. Джан чувствует себя очень уставшим из-за проведенного впроголодь напряженного дня и, отмечая, что до шоу остается более трех часов, решает, наскоро перекусив, немного поспать. *** У Чунмена проблемы… Нет, не так! У Чунмена большие-пребольшие проблемы: новых проектов нет, и не предвидится, да еще и все старые отказались от своих претензий на его, чунменово, в них участие. Учеба не клеится. От излишней нервозности Ким даже заболел. Да еще и этот Джан Исин. Хотя, нет: без Джан Исина, ибо Чунмена бесит даже думать о нем. Но, вертя в руках контейнер с едой, автоматически (не иначе как все еще в шоковом состоянии) брошенный в сумку и забранный домой, Чунмено нем думает. Поток мыслей о выбрасывании капищного преподношения прерывается вторжением в кухню, неизвестно кем впущенным, Криса. Коробка остается забытой на столе, а вечно голодный друг с безапелляционным рефрижераторским правом, ополовинивает ее, ставя остатки в морозильный шкаф. - Что у тебя с соплями? – Без энтузиазма любопытствует Крис, изъявляя желание проявить заботливость. - Живем дружно! – Отвечает Чунмен. – Практически не расстаемся! - Молодец! – Дежурно хвалит друг. – Ты собирайся-собирайся. Мы едем в клуб! - Я могу сказать, что я не хочу? - Конечно, можешь. И вообще очень здорово, что ты высказываешь свое мнение, даже если оно никого не волнует! – Китаец пожимает плечами и, после непродолжительного молчания, продолжает – Выглядишь ты неважно. - У меня же уже прошел синяк, - Пытается возмутиться Чунмен. - Да? С ним ты выглядел брутальнее… Через два с четвертью часа, наполненных уговариваниями, Ниссан Криса останавливается около входа в полуподвальное, и, потому неизвестного размера, помещение. Выпустив Кима, китаец движется ко входу уверенным шагом завсегдатая подобных заведений, подбадривая несостоявшееся хорошее настроение все еще сопротивляющегося Чунмена рекламой о том, что это: «Неплохое, с виду, культурное место существует как раз для того, чтобы напиться, забыться и отдаться». Киму уже настолько все равно, что он совершенно не слушает. Наплевав на все, он собирается напиться. Он с порога пробирается к барной стойке и заказывает свой первый на этот вечер алкопоп, типа «секса на пляже». Крис исчезает на некоторое время подержаться за ручку и обменяться приветственными формальностями со своими знакомыми, но к третьему бокалу мартини, возвращается с фужером розового шампанского. За распитием этого напитка, Чунмена настигает грустная песня о чувствах, каких у Чунмена никогда не будет, и он обращает свое внимание на сцену. Голос молодого человека, исполняющего балладу, кажется Чунмену непривычно высоким и звонким, но не достаточно, чтобы за всей этой самобытностью невозможно было услышать его талант. Чунмен, как и весь зал, замолкает, просто впитывая звуки голоса и сопровождаемой его гитары. Красота в простоте: по отдельности они бы не представляли ничего особенного, а вместе становятся тем, что даже такой привередливый эстет, как Чунмен, ассоциирует со словом «искусство». Более приземленный Крис, также отмечает, что парень неплох. Но его «неплох» можно трактовать в разных значениях, так как менее чувствительный к аудиальному восприятию миру Крис, больше пялится, чем слушает. Между виски с содовой и «черным русским», китаец спрашивает Чунмена: - Видишь того парня? Скрашивание его сегодняшнего одиночества кажется мне более веселым предприятием, чем сидеть и охранять тебя здесь. – Ким кивает, отпуская Криса, даже не глядя в сторону модельного вида молодого человека с невнятным в освещении клуба оттенком светлых волос. Он не обижается: все равно к ночи его желание разговаривать окончательно сматывает удочки. - Не пей коньяк. И не смешивай. – Напутственно внушает ему китаец, но, как назло, на очереди у Чунмена именно коньяк… *** Исин сбегает со сцены, решив, что одного куплета и двух припевов песни будет вполне достаточно для публики, занятой раздеванием его взглядом. С его побегом, гашением света и повышением в удушливом закрытом помещении паров алкогольной сладости, в зале рушатся рамки приличия. Отказываясь участвовать во всем этом трэше, парень бежит к уборной, стараясь не натыкаться по дороге на парочки, встречающие судьбу на ночь и обреченные на долгое медикаментозное нивелирование последствий этой встречи. Исин прячется в дальней кабинке черного и сусально-золотого полупустого туалета, посетителей от которого отпугивает звук рвотных позывов какого-то перебравшего несчастного. Проходит пятнадцать минут, а из кабинки никто не выходит. Вместо этого снова слышится всплеск, сплевывание и болезненный стон из-за долго раздражаемого спазмами давно пустого желудка. - С вами все в порядке? – робко спрашивает Исин, уверенный, что не готов к отрицательному ответу, но ему не дают и положительного. Джан не решается войти до первого всхлипа. Но на втором уверенно дергает за поддающуюся ручку незакрытой двери. Перед его глазами предстает картина, в которой, широко расставляя, обтянутые в темные джинсы, ноги и упираясь локтями в черный фарфор унитаза, сидит субтильного вида молодой человек и прикрывает ладонями, очевидно, постыдные даже для самого себя слезы. Джан пытается помочь ему встать, на что незнакомец булькает безразличное «я сам», но с места не двигается. Исин вспоминает свое первое выступление в «Миллениуме» и свою же синонимичную реакцию на чрезмерность выпитого алкоголя, поэтому принимает парня за своего, двухгодичной выдержки, товарища по несчастью. - Ну же, тише-тише, - Исин садится позади парнишки, аккуратно притрагиваясь к его плечу в смазанном и чисто мужском поддерживающем жесте. Плечи незнакомца под теплыми ладонями китайца вздрагивают реже, а шмыганье носом и частое прочищение горла говорят о желании выговориться. У Исина и своих проблем полно, но такого беззащитного сейчас парня в чистом туалете «грязного» заведения, Исин не бросает. Лишь прижимает к себе крепче. - Я так устал, - Сорванным голосом сообщает незнакомец, откинув голову на плечо нежданному другу. - Может тогда уйдем отсюда? Где ты живешь? Я вызову тебе такси! – Молодой человек отрицательно качает головой, так как за своими словами он предполагает более глубокий смысл, чем то воспринимает собеседник. А затем кивает, так как задача «ужраться вхлам» выполнена и у него больше нет поводов оставаться на холодном кафеле, среди общества унитазов и одного незнакомого неравнодушного. - Я сам, - Повторяет он фразу их знакомства и в подтверждение своей самостоятельности старается встать на ноги, в чем терпит фиаско, падая и утыкаясь носом в грудь, быстро среагировавшего, Джана. Брови того немедленно скрываются под челкой. - Ты узнал меня… - Не спрашивает, а утверждает знакомый незнакомец Ким Чунмен. Он, как всегда проницателен. И не наблюдателен тоже, как и всегда, так как под пятнами умелого макияжа, не узнает в стоящем напротив парне, причину всех своих бедствий. Китаец не знает, куда себя деть. От мыслей о позорном побеге его отвлекает тихий голос Чунмена: - И я тебя узнаю. Ты прекрасно выступил сегодня. – Чунмен говорит искренне и от этого только больнее Исину, понимающему, что сам Чунмен никогда бы не стал его хвалить. Джан «умирает», принимая, наконец, что Чунмен никогда не примет его. А тот, тем временем, словно дразнит парня приглашением уехать вместе: - Ты не похож на того, кто хотел бы здесь остаться. Сидя в такси, направляемом к его дому, Ким бросает косые взгляды на выпавшего из реальности музыканта, грустит и коротает время внутренней игрой в ассоциации: «Напиться, забыться… Что там дальше было? Отдаться?»