Любое чувство по модулю - любовь

Спать совершенно невозможно, потому что старомодные напольные часы оглушающее тикают, отсчитывая приближение рассвета. «Одна тысяча двести восемьдесят четыре…» Надежда умирает последней, но Исин даже не надеется на то, что лежащий рядом Чунмен, по каким-то причинам, окажется рад обнаружить поутру в своей постели, раздражающего его китайца. Сколько не старается, Джан даже причин для подобной радости выдумать не может: пусть сознание и пытается найти лазейки для собственного благополучия, но на этот раз даже фантазии и мечты оказываются беспомощными перед логикой. Предчувствуя утрату, парень понимает, что даже такие сладкие воспоминания непременно будут горчить, что самый верный выход из ситуации – бежать. Но он так слаб перед анемичными губами Кима, растягивающимися во сне в теплую улыбку, поэтому продолжает лежать рядом и не обращает внимания на то, как жмет в груди, как рвет ее содержимое на аккуратные педантичные ленты, как жжет и холодит, как жалит, и как шипит ядовито, по-змеиному различные «если»: «Если бы он только знал, как тяжело притворяться перед друзьями и самим собой, что все хорошо»… «Если бы он понимал, как больно обменивать свое немое обожание на его призрачную улыбку, адресованную кому-то другому». «Если бы он только позволил…» Но нет - ничего этого не будет. Ничего никогда не случится. Глупое, никому не нужное сердце, продолжает стучать. Джан думает о том, как бы все сложилось, если бы он внезапно умер. Расстроился бы Чунмен или вздохнул с облегчением? В яркой картинке своих выдуманных похорон под особенно трагичным проливным дождем, он узнает подавленных Лухана и Минсока, воображает какие-то высокопарные речи и плач каких-то женщин: неважно каких, но плач обязательно должен иметь место быть. Чунмен представляется ему наблюдающим за щемяще грустной процессией издалека, через слегка приоткрытое окно дверцы черного траурного Мерседеса. Часы отбивают четырежды, и Джану мерещится, что они отмечают вовсе не время, а издеваются над ним, отбивая по слогам: «безысходность». В комнате светлеет, и абрис предметов становиться четче. «Две тысячи триста семьдесят семь». Озябший во сне Чунмен, тянет на себя одеяло, закрываясь от утренней прохлады и жмется плотнее к телу Джана. Син обнимает его, согревая. Терпит его сонные прикосновения, отравленные тем, что они – последние. «Две тысячи пятьсот два». «Я тебя люблю», - произнесенное просто в воздух, звучит особенно отрешенно. Джан закрывает зудящие от соли глаза, только, чтобы не запомнить линии его тела в светлеющей спальне, так как прекрасно знает, что память касаний коротка: они смоются уже через месяц, а фантомы видимого въедятся в сознание на всю его жизнь. По этой же причине, он дышит через раз, но запах Чунмена, заполняющий его легкие, издевается опасной близостью. Той, что больше не повторится никогда. Ким спит хорошо, видя отрывки приятной безмятежной чепухи. И Син никогда не узнает, что это его заслуга. «Три тысячи девятнадцать». Осознание того, что он воспользовался нетрезвостью, душит Джана. «Разве это любовь?» - спросит его утром Ким. Что он ему ответит? «Прости?» « Я не думал?» «Я не знал?» Что может стать оправданием такому поступку? – «Ничего». Джан вздыхает тяжело, но воздуха все равно не хватает. «Три тысячи девятьсот шестьдесят восемь»… Чунмен играет на сцене и за сценой уже столько, сколько себя помнит, то есть - дофига. Ему не в диковинку притворяться мертвым в каком-нибудь второсортном малобюджетном фильме. И дома ему также, не в нее же, мертвым прикидываться: более того, он так и поступает, когда милашка Социофобия – любимица всех публичных людей, скребется ему под порог. «Скажите всем, что я умер», - кричит он обычно по таким дням и, впуская гостью, эффектно хлопает дверью. Но вот притворяться живым в 7 часов утра – еще не освоенное им искусство. Зная это, очень странно видеть, что начинающийся (сегодня именно в 7 утра: так уж совпало) день, не кажется Мёну совершенно отвратительным... По началу.., потому, как прав был Крис, когда советовал намедни не смешивать: с утра от вчерашнего алкогольного микса, у Кима ощутимо болит задница. И это не смешно. Да. Но и это, на удивление, не портит его хорошего настроения. Что ж, подождем следующего раза… Мурлыча себе под нос детскую песенку, совершенно не ожидая, притаившегося у него под одеялом большого когнитивного диссонанса, Ким утанцовывает в ванную комнату. Уже оттуда до причины этого самого диссонанса доносятся очень чувственные и страстные вокальные партии. Через пятнадцать минут, Ким ожидаемо возвращается и вот тут уже начинается первый акт трагифарса. «Во-первых, - Мён заряжает себе воображаемый щелбан, - каким идиотом нужно быть, чтобы привезти случайного любовника ни на квартиру, ни в отель, а в родительский дом. Благо они разъехались по делам бизнеса… Ну, а во-вторых… Нет, это уже ни в какие ворота!» Чунмен застывает в дверях, с ужасом опознав за размазавшимся макияжем, интригующе торчащего из-под его одеяла парня, Джан Исина. Джану немой сцены явно недостаточно, поэтому он улыбается, как дебил и приветственно машет оторопевшему хозяину комнаты, отвисшей челюсти, и мягкого одеяла, которое он застенчиво натягивает на собственный обнаженный зад. Ким реагирует мгновенно: порывается сбежать из собственного дома в трусах наизнанку и розовой майке с Патриком, как вдруг понимает, что охрана над этим поржет, но масштаба трагедии в целом, не оценит, и потому возвращается. Они выразительно смотрят друг на друга. Ким пытается сообразить, как ему реагировать и что вообще следует говорить в подобных ситуациях: «Ты что здесь делаешь?» - звучит не особенно внушительно. А «спасибо» в таких случаях говорить немного не принято. Хотя какое тут может быть, ***, «Спасибо»! - ***! – Непечатное слово выскальзывает неожиданно, но теоретически обоснованно. - Не матерись! – Возмущается хорошо воспитанный Джан. - А это иначе и не назовешь! – Парирует тоже хорошо воспитанный, но немного об этом незадумывающийся, Чунмён. И снова молчит, не мешая Джану беззастенчиво разглядывать его белье. - У нас сегодня коллоквиум! – У старосты прекрасное чувство ритма: он не любит длинные паузы, поэтому не выдерживает первым. На Чунмена жалко смотреть и совсем не потому, что он не готовился. - Ну, не расстраивайся ты так! С кем не бывает?! – Ким нервно моргает: с ним не бывало. - Я не понимаю, как… - он силится подобрать слова, но его ораторские возможности, как это ни парадоксально, не желают с ним разговаривать, поэтому он только и может, что указывать на Джана. - Ну, по вечерам я – Лэй, а днем – Исин. Что непонятного? – Но Чунмену непонятно абсолютно все. Особенно то, как он вообще оказался в такой ситуации. Джан мелет какую-то невообразимую чушь, городит ахинею и декларирует галиматью, лишь бы не дать Чунмену заговорить. Ни крики, ни сломанная мебель, ни пощечины ему не страшны: он боится, что Мён заговорит с ним ровным и спокойным голосом. Но Мён молчит. И это тоже страшно. - Подумаешь! Поспали в одной постельке, показал мне свой хер… Мы же друзья… - Мы не друзья! – перебивает Чунмен. Эти слова ранят Джана. От обиды он хочет высказать все, что думает о Киме и о проведенной ими ночи. И даже открывает для этого рот, но предположив возможные последствия, вовремя прикусывает язык. - Раз мы не друзья, - рассуждает Исин, - значит, ты хотел мною воспользоваться. Я же буду страдать по этому поводу и всем проболтаюсь о своей душевной травме!.. – Джан запинается, проследив взгляд Кима, указывающий на коварно выглядывающий из-под кровати и, связанный в небрежный узел, использованный презерватив. Второй по счету, к слову сказать. И судя по ясным глазам Мёна, вопроса, откуда в его комнате, под его кроватью такие загадочные предметы, в его голове не возникает. - Кофе тебе не предлагаю: сам понимаешь…- Ким раскрывает перед Джаном дверь, в не самом прозрачном из существующих намеков. - Жаль! Мне, как назло, хочется кофе! – весело смеется Исин, а сам мысленно обзывает себя идиотом. Чунмен приходит к такому же умозаключению, но уже вслух. - Пошел вон. Джан, одевшись кое-как, решает кутнуть на прощание, звонко чмокая Кима в приоткрытые от удивления наглости китайца губы. Но Джан счастлив: ночь закончилась, но он, целуя Кима, снова делает то, что не рассчитывал сделать больше никогда. Это победа над собой? Над обстоятельствами? Над болью, что больше не помещается внутри и вырывается наружу сдавленными рыданиями? Исин не может ничего сказать – просто чувствует кратковременное облегчение: непонятное, несформулированное и даже ненастоящее, ведь через четверть часа он снова будет выть волком, кричать выпью и издавать другие звуки животного мира… Но именно сейчас эта маленькая победа дает ему силы подняться и сбежать. У порога комнаты, не оборачиваясь и не задумываясь, он роняет: «Прощай»! На долю секунды Чунмен понимает, что внимание к его персоне на этом закончилось, но осознание ускользает из его головы раньше, чем формулируется в мысль, оставляя после себя только какое-то смутное послевкусие. Чунмену стыдно перед самим собой. Он даже музыку не включает в честь траура по своей совести, только шатается по пустому дому бесцельно, бессистемно и безотчетно. Его состояние предельной рассеянности и практически энциклопедического примера абулии можно сравнить, разве что, с чувственной и эмоциональной комой. Когда первая волна ступора в последний раз лижет задворки его сознания, а вторая не успевает замаячить на горизонте, он звонит Крису, который пусть и пошлет его, отругает, поставит в угол, но, в конце концов, все же убедит, что случившееся - не большой-пребольшой пиздец, а совершенно крохотное недоразуменьеце. - Вот такусенькое – отмечает Мён пальцами расстояние менее полутора сантиметров. А в отражении зеркала, мультяшный герой с майки, молча принимает его за брата по разуму. Ким поднимает привычную тяжесть трубки и набирает, вызубренный наизусть, номер китайца. Завязывается такой прелюбопытнейший диалог: - Все мои охуительные истории начинаются с: «Так, надо выпить!» - Сказать, что Крис в шоке, все равно, что молчать: он мгновенно просыпается, не смотря на понедельник, по которым ему особенно сладко спится, и трепетно внемлет, внезапно двинувшемуся по фазе, другу. - Все твои охуительные истории начинаются с «бля, что вчера было!» - Осторожно замечает он, но с того конца провода уже вопят: - Бля! Откуда ты знаешь?! - ? - Это для тебя они охуительные, а для меня – хуевые! - И Мён бросает трубку, ибо нехер бесить его с самого утра. - Нажрался, болтает какую-то чушь, ничего вспомнить не может, а потом все ему виноваты – ворчит Крис, перезванивая корейцу. А Чунмен думает, что лучше бы он ничего не помнил и, всхлипывая, просит старшего приехать. - Что ты за дерьмо смотришь, позволь поинтересоваться? – Очень приветливо здоровается, слегка помятый и недовольный, но все же очень быстро приехавший на помощь, Крис. Чунмен не смотрит ничего. Точнее смотрит, но не видит, просто переключая с одного канала на другой, не задерживаясь больше трех секунд, ни на одном. - Ты забавно выглядишь, – смеется китаец, дергая младшего за майку, - вроде и смешно, и фапнуть можно. – Мён даже не фыркает, чем заставляет старшего насторожиться. Чунмену стыдно. Бесспорно, очень стыдно, но у него и в мыслях нет и части того, что навыдумывал себе Исин. Более того, он определяет его вину только в том, что «мог бы и раньше сказать, что «Стой, алмаз моей души! Это же я – Джан Исин! Не надо тащить меня к себе домой! И в постель к себе тащить тем более не надо!…». Далее мысль не разворачивается. А жаль: именно она могла бы стать Чунмену поводом для любопытных о себе выводов. Но очередное оцепенение идет на спад, а с ним деградирует и логика: - Пиздец! – Уже кричит обиженный. - Ясно-понятно, - соглашается Крис, которому ни черта не ясно и нисколько не понятно. - Ты по делу скажи, что случилось! - Пиздец! – Крису не нравится, когда между восклицаниями и характеристикой сложившейся ситуации нет никакой синтаксической разницы. Это оскорбляет его, как иммигранта. Через некоторое время, Мён излагает, чуть запинаясь: - Я привез к себе того музыканта… Ну, ты помнишь… Вчерашнего… - Крис напрягает лоб, а с ним и память и ободряюще кивает, позволяя другу продолжить. – А на утро он оказался Джан Исином!. И…и…! - И ты повел себя, как дурак. – Утверждает Крис, прячущий понимающую улыбку в чашку с утренним кофе, делая вид, что крайне серьезно относится к истерике младшего: в конце концов, эмоции по отношению к кому-либо у него возникают впервые. - В общем, да, - кивает младший, - но никак не могу сообразить, с какого именно момента! - Он еще вчера произвел впечатление парня, из категории тех, кого следует аккуратно складывать и совершать насильственные действия сексуального характера. – Пытается перевести все в шутку Крис, но у потрясенный Мён, потрясает его совершеннейшим отсутствием чувства юмора. – Это не потому, что ты слишком буквально воспринял мой вчерашний лозунг, призывающий напиться, забыться и… далее по списку? - Нет. – Категорично обрывает юмориста Ким и саркастически добавляет, - но прибить тебя все-таки стоило бы. - Что ты так переживаешь? В первый раз что ли? – Крис вертит в руках чашку, изысканно оттопыривая мизинец, и озвучивает собственные мысли вслух, надеясь, что разберется в этой ситуации сам и поможет в этом непонимающему. - Вообще-то… - Ким хочет объяснить, но передумывает, предпочитая разозлиться схожести заявлений китайцев, чем признаваться. – Это у вас народная примета такая на любой пиздец реагировать «подумыванием»? - А? - Он тоже сказал: «Подумаешь!» - Солидарен с его мнением: я тоже считаю, что тебе стоило бы сесть, успокоиться и подумать. - Ну, я и думаю! - И, что ты думаешь? - Я думаю, что это – пиздец! – Опять это слово. В принципе, Крис с ним уже согласен, но позвали его не для этого. - И как он? Хорош? Ладно, не отвечай: по твоей недовольной роже вижу, что да! Сколько тебя пытались охомутать, ничего не выходило! Что в нем такого особенного? С виду обычный парень! - О чем ты? Я его ненавижу! «У него чудный голос, тонкая, гладкая, прозрачная кожа, искорки в глазах, ямочки, ключицы… Ненавижу его!» - Крис понимает, что так не говорят: «Я тебя ненавижу!» - так признаются в любви. Но, к сожалению, его друг в этих вопросах разбирается с серьезным лицом, что предполагает особо тяжкую степень кретинизма, от чего он действительно верит тому, что с чувством и расстановкой заявляет сейчас Крису. - Ты себя ведешь так, будто тебе стыдно впервые в жизни. «В точку! Стыдно и… И дофига всяких «и»…» - Он наверное думает, что я - извращенец! - Ты строг к себе! Такие выводы могут появиться, только если ты очень постарался! – Чунмен закрывает ладонями лицо. - Что мне делать? Может выставить его виноватым во всей этой ситуации? – Крис уже не знает, стоит ему смеяться или расстраиваться, хотя, на самом деле ситуация невеселая: Чунмену больно, обидно и страшно, и что бы он не говорил, он подсознательно боится потерять какую-либо ценность для ненавистного им Джан Исина после сегодняшней ночи. - Ага! Я прям вижу: «Эй, ты! А ну, стой! Ты зачем меня трахнул, когда я тебя об этом просил, зная, что ты в меня влюблен! Стой, кому говорят! Люди, держите его! - Я не знал, что это он! – Младший повышает голос от отчаяния, споря не столько с другом, сколько с самим собой: он считает, что его тело предало его самым гнусным образом и идет на поводу своей непонятной подлючей гордости, даже не предпринимая попытки разобраться в ситуации. Старший фыркает: - А в целом такая предъява тебя устраивает? Так и поступишь? - Ну, нет… Не так…. Когда он ко мне подойдет, я… - Ты так уверен, что он к тебе подойдет? – «Прощай» вспоминает Чунмен. Теперь это единственное нелегкомысленное в его речи слово, обретает смысл. – Но… - А не много ли ты о нем думаешь? – Определенно много. И еще больше с того самого момента, когда Мён решил для себя считать Лэя и Джан Исина совершенно разными людьми: не думать о нем он уже не мог, а так думать стало гораздо комфортнее. - Что? Ты что не понимаешь? Он же может… - Чунмен запинается. – Может… - А? Единственное, что он сделал, так это заставил тебя о себе думать все утро. И прошлую ночь тоже. Ушлый парень… - Прекрати! – Лучше злиться, чем переживать с мокрыми щеками. Чунмен это прекрасно знает и поэтому злиться. - Это ты прекрати драматизировать! - А я и не драматизирую! Я переживаю, что он что-то предпримет! - Он не станет этого делать! - Почему?! – Действительно, почему? Мён прекрасно осознает, что был неосторожен и натворил глупостей, которые уже невозможно исправить. Более того, он точно уверен, что дальше будет только хуже. - ДА ПОТОМУ, ЧТО ОН ЛЮБИТ ТЕБЯ, ИДИОТ! – Крис отказывается узнавать в этой истеричке своего холодного и расчетливого друга. А Чунмен замолкает и, вытаращив глаза, открывает и закрывает рот, будто впервые слышит подробное откровение. Но нет же, слышал менее минуты назад. И когда Джан впервые намекал на это, он тоже реагировал спокойно, почему же сейчас он так разнервничался? Интересно, ночью, пока он был не в себе, говорил ли Джан что-то подобное? Хотя, нет – это совершенно неинтересно. - Одевайся, иди в институт! - Не пойду! Там он! – упрямится младший, у которого после передоза ненужных и тотчас забытых мыслей, неожиданная пустота в голове. - Теперь его очередь тебя избегать! – Крис решает проверить свою догадку – Или ты хочешь провести весь день в ванной? - Почему в ванной? Это какой-то обряд посвящения? Или снова твои дурацкие китайские шуточки? – Анализируя ответ Чунмена, Крис приходит к выводу, что быть красивым и умным одновременно очень утомительно. Пока Чунмен не хочет весь день просиживать в ванной, что, кстати, означало бы, что он жалеет о содеянном (именно это и пытался выяснить Крис), Джан поступает с точностью до наоборот: наплевав на личную жизнь Лухана, которую он вполне может застать, врываясь в их квартиру в полвосьмого утра, он все-таки врывается и мчит прямиком в ванную – рыдать. - Влюбился. – Поясняет Лухан, выуженному из-под одеяла «личной жизни» – Минсоку, который оказывается и не личной жизнью вовсе, а собутыльником. - А она что? - Это не она…- Глаза собутыльника, который не перестает каждый раз искренне удивляться тому, что его друзья оказываются геями, стремятся принять форму, что обещают на всех вредоносных сайтах всех азиатских стран. - Как?! - Совсем чуть: по уши. – Вздыхает Хань. Ему уже порядком надоела эта чехарда с настроениями Сина, но он понимает, что ни он сам, ни тем более Син, ничего с этим поделать не могут. - Да… Дела нынче у всех не очень. – Вторит синонимичным мыслям Лухана Минсок. - У кого по уши, - кивает он в строну всхлипывающего за занавеской младшего, - а у кого по ноздри, - вспоминает он повод своего вчерашнего прихода к Ханю и печалится. - А что, он его так сильно любит? – Минсоку либо интересно, либо он волнуется: внешне не отличить, но Син рыдает уже полтора часа к ряду, а санузел-то один… На самом деле Минсок обычно прекрасный хен. - Утверждает, что больше жизни! - Слышь, малой! Фигассе ты кралю подцепил! – Самому старшему и самому невинному из всех парней, ютившихся в тесной квартирке, следовало бы, конечно, быть осторожнее в щеголянии сленговыми богатствами родного языка, если он не хочет краснеть над ответом китайца, но высказанного, как правило, не воротишь: - Пацаны! Это ни разу не смешно! И ничего я не цеплял: мы предохранялись! – К дальнейшим расспросам, шокированные пацаны не чувствуют себя готовыми. - Я не завтракал. А у тебя в холодильнике завалялись неплохие суши. – Чунмен, оттопыривая галстук-бабочку, спешит посмотреть на визуальные галлюцинации друга. Настороженно кивает, молчит и умудряется даже утащить у старшего на пробу кусочек. В голове снова каша… Чунмен подчиняется, готовый вступить в диалог с Джаном. Но ни в этот день, ни на следующий, ни через неделю, Джан в Институте не появляется.