Любое чувство по модулю - любовь

Весна неспешно набирает обороты: в воздухе все громче становится гам обалдевших после зимы птиц; по улицам можно встретить все больше прохожих, кто рядится в менее теплые, но более модные одежды пастельных оттенков. Листьев на деревьях еще не видно, но с обязанностью осиновых – дрожать, как на ветру – прекрасно справляются студенты первого курса Института Искусств: как-никак, сессия – тоже оплот весеннего настроения. Весна – то самое время года, когда Джан Исин привык думать о надеждах, о светлом будущем и машинально ждать счастья. Это тот самый сезон, когда он пишет самые светлые свои песни. По иронии судьбы именно этой весной он решает, что его жизнь закончена. Что все то, что он желал и к чему стремился – никогда не станет частью его жизни. У парня депрессия. Ким Чунмен может найти минусы в каждом сезоне. Особенно зловредной он считает именно весну. Весна раздражает его сквозняками и насморками, лето – пеклом, осень – сквозняками и насморками, зима… В общем, Чунмен оказывается неоригинальным молодым человеком с ослабленным иммунитетом. Нынешняя весна оказывается свидетелем его нервотрепки. И если поначалу этому были причины, то позже он банально входит во вкус и приступает нервничать взахлеб по любому поводу. Весна – то время года, когда принято ставить новые жизненные идеалы (не под новый год, как принято думать, ибо какую только чушь себе под бой курантов не наобещаешь), начать страстно желать что-то. И пусть такие избалованные, как Чунмен, уже великовозрастные дети, не могут ничего по-настоящему хотеть, - потому, как возможность получать все, сразу и без каких-либо усилий, по определению делает их просто неспособными загадывать обычные человеческие желания, - этой весной Чунмен понимает, что существует что-то огромное, яркое, горячее, что-то от чего наворачиваются слезы и захватывает дух, а мир обретает краски, плотность, звук, вкус и запах. Что-то, без чего он уже не совсем представляет свое бренное существование… Хотя это тоже депрессия, даром, что раньше он не разменивался на такую чепуху. Профессор Пак – декан факультета Эстрады, - как только чует своим длинным носом, что он любит совать в не свои дела, всеобщее студенческое уныние, тут же приступает к его лечению, имея в методах исключительно трудотерапию, как завещал великий педагог – Макаренко. До Нобелевской премии за вклад в развитие человечества ему еще далеко, но в своих педагогических экспериментах он честно руководствуется идеями ученых-новаторов. Также следует напомнить, что образование в Корее – вещь платная и добровольная… Это не для справки – это напоминает сам профессор студентам, не согласным с его методами воспитания… А ведь все знают, как тяжело спорить с творческими людьми. Особенно, если они деканы - у них в аргументах всегда присутствует железобетонное: «Плохой студент – хороший солдат». В прочем, с художниками тоже лучше не спорить: однажды можно на своем портрете обнаружить какую-нибудь провокационную экспрессию с общей генитальной тематикой. Да и с музыкантами – не надо. И они могут написать такую же хулительную (простите за каламбур) песенку, как и экспрессия. Да уж, талантливые люди и, все относящиеся к ним, крайне обидчивы и мстительны. Но сейчас не об этом. - Как настроение, творцы? – Не выспавшиеся с прошлой недели «творцы», вспоминают выходные и задаются вопросом: «Творцы ли они после этого или все-таки тварюги?» Ким не обращает внимания на слово «творцы», но тоже, вспоминая прошедшую ночь, краснеет и закрывает лицо узкими ладонями, попутно сползая под парту. Будто у него одного случился ночью секс, честное слово. Или он использовал чей-то чужой и последний. Вовсе нет – маленькая группа полным составом располагается на задних партах, игнорируя передние – там удобнее стесняться. Все такие совестливые с похмелья… Профессор Пак делает вид, что ничего не замечает, а в душе с удовольствием ржет над этими детьми, с некоторыми из которых, еще не все потеряно. - Как вы все, наверное, знаете, через месяц начинается сессия. – Со всех сторон слышится недовольный ропот: на улице весна, а к ним начали приставать с разговорами о сессии за месяц до ночи перед первым экзаменом. Ведь все прекрасно знаю, что именно эта бессонная ночь решает все. – И как вы все прекрасно догадываетесь, мой прекрасный предмет не брезгует возглавить список ваших первых сессионных экзаменов. По этому поводу у меня есть предложение, от которого вы не сможете отказаться… - На этом профессор злорадно ухмыляется, потому, как ему известно, что его предмет является наиболее сложным для первокурсников, так как, в свое время, сам вполне замечательно его завалил. Но, как истинный педагог, Пак продолжает верить, что «его дети – самые лучшие, вне зависимости от того, какие дети на данный момент – его». - Сейчас я разделю вас на пары, - продолжает декан буднично, будто речь о каких-то повседневных делах, а не о массовом сердечном приступе первокурсников, - каждая из которых к экзамену должна будет подготовить проект любой формы и на любую тематику. Основными моими требованиями к работе являются только: первое – длительность – не более пятнадцати минут; второе – оригинальный сценарий. Далее: в проекте должны присутствовать собственные звуковое, музыкальное и хореографическое сопровождения. А также меня интересует сама ваша режиссерская работа и то, насколько четкие выводы вы сможете сделать по содержанию всего проекта. Из гениальной идеи своего наставника, болеющие утром понедельника, студенты понимают одно большое «ничего», но сдержанно кивают, после чего профессор пускается в рассуждения о пользе бригадных работ, характеризуя их, как хорошую возможность каждому получить хорошую оценку. Ким напрягается с каждым сокращением списка их творческого курса, сближающим его фамилию с фамилией Исина. И напрягается, как оказывается, не зря: как только он окончательно для себя решает избегать Джана более, чем тщательно, тут же попадает с ним в одну проектную группу, что обрекает его чуть ли не ночевать вместе с китайцем, хотя «это они уже проходили», - подкидывает вдруг его собственная стервозная память. Декан склонен верить, что личные отношения учащихся – их личное дело, поэтому не терпит пререканий, заранее решив, что харизматичный Ким и талантливый Джан способны вместе создать шедевр. Любопытно, продолжил бы он так думать, будь он в курсе их запутанных взаимоотношений или отнесся бы более лояльно к сложившейся ситуации? В прочем, этот не в меру консервативный пожилой джентльмен, не смеет и предположить, что оба этих, по-своему, замечательных студента за два месяца обучения успевают таких дел наворотить. Чунмен ищет ответ на вопрос: «Что делать?» Он простирает глаза к недалеко нависающему в многоэтажной аудитории потолку, в немой просьбе к небесам ниспослать хоть какой-нибудь ответ или знак, которые эти самые небеса через два верхних этажа здания и покатую крышу, распишут ему на свежей побелке. Он надеется на откровения, как минимум, Заратустры. Но маляры, честно отработавшие всю зиму, не в ладах с немецкой классической философией, поэтому на потолке никакого ответа Ким не находит. Удрученный этим досадным открытием, юноша опускает голову на руки, а те в свою очередь на парту. Взгляд эстета тут же упирается в надпись, нацарапанную кривым хангылем. «***» - гласит она: то есть то, что не слишком обремененные интеллектом студенты, считают своим долгом нацарапать на самых дальних партах всех учебных заведений. От царапины он брезгливо отодвигается и старается больше не думать о знаках: очень уж они по Фрейду. Неделю спустя Ким нервно ерзает на стуле, подслушивая «мозговой штурм» идей к проектам своих одногруппников. Отсутствие напарника уже не нравится ему больше, чем его к нему отношение. *** - Мне надоело видеть твою физиономию дома. – Джан подвисает над дымящимся с плиты завтраком и с некоторой оторопью поглядывает на Лухана, очередной раз заговорившего на запретную тему. В традиционной уже по утрам доморощенной философии, дескать «ничего страшного, все хорошо, жизнь продолжается!» Джан впервые слышит нотки, что предпочел бы не слышать. Сглотнув, мигов вставшую по среди горла еду, Джан осторожно интересуется: - Чем я тебе мешаю? Ты же целыми днями на работе! - Сырость дома разводишь и мешаешь мне раскидывать свои вещи. – Безрезультатная беседа на этот раз располагает в своих аргументах утреннюю раздражительность и его неприятное открытие бумажника. И это означает, что она обречена превратиться в форменный скандал. - Очень сомневаюсь, что носки должны висеть на люстре в кухне! – это не совсем правда: никаких носков на люстре Джан никогда не находил. Лишь однажды, два года назад, на этот замечательный предмет из числа домашней утвари, был повешен всего-навсего галстук, но более из бытовой необходимости, чем из личной неряшливости. Но это зрелище настолько ранило педанта и зануду внутри Исина, что он не переставал гиперболизировать воспоминание о ней при любом малейшем намеке на беспорядок. - По крайней мере, так я бы их нашел. А теперь придется идти на работу в разных. – Лухан приподнимает штанины своих светлых джинсов, показывая замечательную носочную пару, состоящую из голубого и оранжевого экземпляров. Пару, притянувшуюся не иначе, как противоположностями сторон в цветовом спектре. - Кроме шуток. Долго ты еще собираешься сидеть взаперти? – Ответа ожидаемо не следует, поэтому Хань продолжает лобовую атаку. – Ты ведешь себя, будто такое поведение может чем-то помочь. Но вопрос: помочь в чем? Чего ты хочешь добиться? Его прощения? – Джан трагично молчит, понуро опустив голову, но Лухан и не надеялся на полноценное общение, поэтому продолжает начатую конфронтацию в режиме монолога. – А если он уже простил тебя? Как ты узнаешь об этом, сидя в четырех стенах? - Он никогда меня не простит… - Голос младшего срывается и он, с трудом сдерживая эмоции, закрывает лицо руками. Хань злобно рычит, видя такую реакцию. Его радужное настроение рассеивается перед вялыми попытками Джана защититься. Такое своенравие подстегивает его произнести слова, что способны сломить волю младшего: Лухан верит, что ради победы, любые средства хороши. - Сегодня ты идешь в «Миллениум». Просто сделаешь то, чем занимаешься в мое отсутствие: порыдаешь и побренчишь на гитаре. Можешь даже сделать это на сцене: зрители такое любят. Хоть денег заработаешь – все полезнее, чем дома штаны просиживать. Я с тобой пойду. Чтобы не сбежал. - Тебе деньги важнее моего состояния? – шепчет Джан отрешенно. Лухану очень больно видеть младшего в таком состоянии, поэтому он произносить пространственную фразу, намекающую на истинные его намерения и которую младший, обессиленный недельными переживаниями, пропускает мимо ушей: - Если это единственный способ привести тебя в чувство, то мой ответ: «Да!» - Зачем ты это делаешь, Хань? – Адресное обращение трогает мягкосердечного парня, и он вздрагивает, выдавая свое напряжение. О младшем он действительно волнуется, но упрямо продолжает свою «шоковую терапию»: - Я хочу, чтобы ты еще раз пригляделся к людям из того же мира, что и твой любимый Ким Чунмен… И ответил на вопрос: «Стоят ли они того, чтобы так по ним убиваться?» Готов биться об заклад, что он тоже будет в клубе. В поисках новой жертвы на ночь. - Он не такой! – возражает из последних сил Джан, но осекается, так как и сам не знает, какой в действительности Ким Чунмен. - Да что ты? Так давай же просто придем и удостоверимся в этом?! - Ты ошибаешься! Вот увидишь! - Я искренне желаю ошибиться. – Выдавливает из себя Хань. – Зайду за тобой в полвосьмого. И пожалуйста, приведи себя в порядок. На Лухана вполне обоснованно можно обидеться, но Исин до сих пор склонен оправдывать любого, кроме себя, поэтому он послушно выполняет указы старшего, готовясь к вечернему выступлению. *** - Если муж не идет к жене, то жена идет к Магомеду! – Радостно провозглашает Крис вместо церемонного замечания, что сегодняшний день не кажется ему особенно отвратительным и усаживается верхом на ни в чем не повинный стул. Чунмен обнаруживается обедающим в любимом ими в детстве кафе. В отличие от китайца, он более постоянен и, временами, его еще можно застать, ностальгирующим по местам боевой славы общей на двоих фронтовой юности. Ким смотрит на своего придурковатого знакомого с жалостью, отвращением и сожалением к потерянным годам их сомнительной дружбы. Смотрит долго и выразительно, в надежде, что китаец куда-нибудь самоустранится. Но его надеждам не суждено сбыться, так как старший принимается толковать, только что высказанную им гениальную вещь. - Охеренно. И почему только я не разделяю твоего энтузиазма, узнав эту новость? – Изрекает, наконец, Мён сдержанно и возвращается к трапезе. - Я имею в виду, что если Джан не появляется в институте, то… - Он ушел к Магомеду? – Ким перебивает старшего неприкрываемой иронией. Крис игнорирует этот выпад, несдержанно отмахиваясь, и продолжает. - Он может оказаться в клубе, где я и предлагаю нам его застать. Сессию ж тебе сдавать как-то надо. – Крис произносит это почему-то шепотом. И вид у него самый, что ни на есть, заговорщицкий. Зрелище, стоит заметить, то еще, поэтому Ким проникается, хоть и фыркает, продолжая безучастно пережевывать пищу. - Ты считаешь, что я без него не справлюсь? - Разумеется! Такую бесталанную бестолочь, как ты, еще стоит поискать! – откровенно ржет друг, а Чунмен притворно возмущается. - Я думал, мы – друзья! - Именно поэтому я и предлагаю тебе съездить в «Миллениум» и уговорить Джана тебе помогать. Он же, вроде, был в тебя влюблен… - Ким мерит собеседника ледяным взглядом, как мерят наглядное доказательство собственного идиотизма: Киму напрочь не приходило в голову разобраться в ситуации. Зачем? Он и так на пороге ее решения, благодаря каждодневной беготне по собственному дому и размахиванию руками. А что? Такие вопросы только так и решаются. - Вроде… - Ким уже ни в чем не уверен. Особенно в том, что что-то выйдет из этой дурацкой затеи. - Ты боишься что ли? - Ничего я не боюсь! – возражает младший, хотя боится на самом деле. Еще как боится. Но Крис прав и с этим ничего не попишешь. Лухан не успевает огорчиться своей победе в их утреннем с Исином споре, как перехватывает на себе неподдельный яростный и ненавидящий взгляд Кима. Может поводом ему является банальное собственничество со стороны корейца, но что-то останавливает Лу сообщить, чуть повеселевшему младшему, о пребывании в клубе Кима и его новой башнеподобной пассии. Что-то в их поведении заставляет его насторожиться. Ким, тем временем, двигаясь, как-то дергано, не смотря по сторонам и под ноги, ожидаемо запутывается в них, падает и разбивает стакан с алкоголем, что держал в руке. Еще раз, бросив озлобленный взгляд в сторону Лухана, он сбегает из клуба, оставив решать все вопросы с возмещением ущерба своему спутнику. Тот роняет на стойку купюру определенно высокого номинала и спешит вслед за Кимом, также, не преминув странно, на этот раз задумчиво, глянуть на Ханя. Крис выходит на холодный уличный воздух, прихватив щегольский плащ Чунмена – в верхней одежде, скачущие по парковке сайгаки с горячей головой, не нуждаются. И в этом действительно есть логика. У корейца до сих пор перед глазами слайд-шоу, где белобрысое недоразумение складывает свои загребущие конечности на его Лэя (Лэя в собственных мыслях он давно считает только своим, а Исина продолжает тихо ненавидеть), поправляет ему воротничок и галстук, шепчет что-то на ушко, отчего тот ярко улыбается: именно эта улыбка и расценивается Кимом, как предательство. - Я думал, он болеет! – Кричит Мён, стараясь попасть в рукав, что вполне бы увенчалось успехом, перестань он так широко и захватывающе жестикулировать. - Я думал, он страдает! – Чунмен заряжает ногой по шине крисова автомобиля и уже страдает сам. – А он развлекается! - Каков подлец! – подхватывает Крис, несколько оторопев от такой бурной реакции. - Ненавижу! – Серьезно заявляет Ким. – Пока он вовсю наслаждается жизнью, мне приходится отдуваться за него в институте! - Негодяй! – сдержанно кивает Крис. – Он совсем о тебе не думает! – Его намеки становятся все менее прозрачными, но Ким слишком увлечен своей злостью, чтобы реагировать. - Я ему еще покажу! - Снова покажешь? Я думаю, он и в первый раз все прекрасно рассмотрел. Наверное, поэтому и зажимался с тем блондином в туалете. – Ничего Джан не зажимался, но Крис – херов китайский интриган. Причем бессмертный, как он думает. - Зажимался?! – Чунмен неожиданно для самого себя переходит на фальцет, но потом решает, что это уже слишком и продолжает уже более спокойным тоном. – Зажимался, говоришь? - Ну да. Милая мордашка, неплохая фигурка… Я бы сам с таким пожамкался где-нибудь, - вздыхает Крис наигранно мечтательно. - Редкий урод. – Возражает Ким твердо. А у самого в глазах большие черные ямы. Не иначе, как от безразличия. – Ну и вкус у тебя, - морщится он, но не обманывает своей кажущейся беззаботностью ни Криса, ни, тем более, самого себя. - Сухо, - зовет Крис. - М? – Отвечает он устало и не сразу, потирая, начинающие замерзать уши. - Ты ревнуешь. – Утверждает старший. Мён снова взвивается и, резко оборачиваясь к другу, возмущается: - Ву Ифань! – Ким не называл Криса его настоящим именем со времен их междоусобной войны в старших классах средней школы, воспоминания о которой практически стерлись из дырявой памяти старшего. Но, судя по хитрому прищуру Криса, порывающемуся что-то сказать, пафос корейца не кажется ему достаточным для того, чтобы прекратить донимать того собственными догадками. – Мне не нравится, какие выводы ты сегодня делаешь! Что бы ты там себе не выдумал, это не так! – Чунмен понимает, что если он сейчас взорвется, то начиняющая его голову чепуха, вполне может проломить черепушку его неуемного друга. И как потом с ним объясняться? - Ну, а как же? Ты хочешь сейчас убить обоих! А все почему? Потому что ты ревнуешь! - Я сейчас хочу убить всех троих! – кто третий в этой нехитрой арифметике догадаться не сложно и Крис для подстраховки отползает на более безопасное от Кима расстояние, чтобы тот в аффекте не претворил намерение высказанное в намерение осуществленное. – А все почему? – Кореец обосновывает свое заявление выдержками из устного творчества оппонента. – Потому что я – охеренно опасный тип. Сидя в такси, по пути домой, Ким получает сообщение от Криса, вдогонку своему настроению: «Допустим, ты прав и хочешь линчевать меня и Джана вполне обоснованно. Но что сделал тебе тот миловидный «урод»?» Мён удаляет электронную записку: он не собирается отвечать. Он вообще больше не собирается отвечать на сообщения Криса: они перестали друг друга понимать, что означает конец их дружбе. Чунмен очень серьезно об этом думает - он честно обиделся, ведь Крис действительно перегнул: нельзя так открыто заявлять человеку, что знаешь его лучше, чем он сам, даже если это четырежды правда. Этой ночью заснуть не может никто. Ким Чунмен не понимает ровным счетом ничего и злится на все подряд: на бывшего друга, что вечно предполагает какие-то сумасбродства, на Джана, который развлекается вместо того, чтобы работать. Но в большей мере его злит собственный интерес к личности блондина, которому Джан позволяет себя прилюдно облапывать и к тому, в каких отношениях состоят эти двое. Любопытно, что этот вопрос волнует его гораздо сильнее успеха их общего проекта. Крис также интересуется личностью того же самого блондина. В нем он видит соперника своему влюбчивому другу, но мотивы его появления ему также не понятны. Сам блондин, которому, на удивление, не икается, не понимает, зачем Киму понадобился Исин, и как его собственная скромная персона умудрилась оказаться крайней в сегодняшней игре в гляделки. Исин ничего не знает, но понимает, как ему кажется, все. Поэтому он страдает, как обычно, без каких-либо вариаций. Он засыпает первым.