Любое чувство по модулю - любовь

Дни тянутся один за другим разнузданной канифолью, что находит свое клейкое отражение в липких неприятных, как июльский ночной кошмар, мыслях. Чувства вины и страха внутри Исина перемешиваются в кислотную суспензию, грозящую отравить парню жизнь. Впервые он заговаривает о своем обдуманном желании покинуть стены Альма-матер за завтраком во вторник – день недели, не предрасполагающий к сумасшествию. Хань укоризненно качает на это головой: отчисление из института он считает еще большей глупостью, чем поступление. Более того, такое поведение младшего не соответствует его представлению о порядке вещей: с начала семестра Лу втайне надеется, что следующую эксцентричную выходку младший отколет не ранее, чем после конца света. Поэтому он предпочитает сделать вид, что ничего не слышит и продолжить флегматично жевать. Второе такое заявление, подкрепляемое слезными аргументами, Исин разыгрывает к вечеру пятницы. На этот раз обоснованно: вечер пятницы просто создан для личных переживаний. Но плата за испорченные ханевские выходные – скорее смерть, чем отчисление из ВУЗа. Исин это понимает. Вдобавок в собственное бессмертие не то, чтобы сильно верит, поэтому от старшего отстает. Хань из бредовой беседы выносит одинокую в этой квартире суровых пуритан, дверь кладовки, а вместе с ней и мысль, что самолично вернуться в институт, даже, чтобы туда больше никогда не возвращаться, Исин не может. Потому что не хочет. И пока Лухан тянет время, в надежде, что его произвол, всуе упоминаемый, как панацея для душевных ран, отрезвит эмоциональное решение друга, Исин честно доводит себя самоедством до исступления. Ситуация достигает своего апогея в без пяти минут четверг, когда Исин бледнеет на сцене, ловя на себе пронзительный взгляд агатовых глаз Ким Чунмена. Допев песню, так неожиданно адресно, со сверкающей в лучах софитов, влагой у уголков глаз, он пускается в бега, потому как печальный опыт дурным внутренним голосом оглушающее напоминает ему, что это – единственное верное решение. Лухану впервые по-настоящему страшно за друга. Только тогда он, за рассеявшимся в одночасье своим раздражением, принимает всю сложность и безмолвную тоску, что он видит во взглядах обоих: Исина, что сбегает и Чунмена, что возражает этому, тихим растерянным «нет» в толщу едкого сигаретного дыма. Вернувшись в их общую квартиру, Хань обещает младшему исполнить его желание отчисления в понедельник и готовит ему чай, успокаивающее свойство которого усиливает дополнительно каплями легкого седативного настоя. Сам он долго не может уснуть, анализируя увиденное. Под утро совесть, за проявленное малодушие, грозиться сожрать молодой спортивный китайский организм целиком, от чего остаток беспокойного сна Исина, в котором трепетные и легкие поцелуи Чунмена, он растрачивает на составление плана нарушения собственного слова: в конце концов, что же он за друг такой, если лишит Джана шанса заниматься тем единственным, что он любит. Утром понедельника Хань зажато сидит в приемной декана, со скорбным сосредоточением подтягивая и оттопыривая полуделовой, полустрогий костюм, что его заставил надеть Исин. Эту обновку как-то презентует их дружный рабочий коллектив то ли в День Рождения одного, то ли на Китайский Новый год обоих. Подарок этот один на двоих, несмотря на то, что Исин больше похож на коренастого малого, если бы тонкие кости не выдавали в нем миниатюрного парня со спортивной фигурой. Хань же чуть выше и более изящен… Словом, костюм удивительно не идет обоим. Ноги в шипастых Конверсах оттаптывают такт настенных часов и являются эдаким символическим жестом презрения миру, которым правят деньги, зависть и чужие амбиции, а также признаком того, что хоть в чем-то, но старший отстоял свое право на индивидуальность, пусть Джан и отворачивался в тот момент, когда это возмутительное действо произошло. Каким бы смышленым не слывет Лухан, на пороге чужого деканата у него нет ни единой идеи о том, как помочь Исину. Зато с этим прекрасно справляется находчивый Ким Чунмен, невысказанность вслух бредовых мыслей которого, провоцирует его на бредовые же поступки, настоящей жемчужиной в числе которых можно смело считать явление перед деканом. Он забегает в вежливо раскрытые перед китайцем двери, но под строгим взглядом декана его жизнерадостность тает на глазах. Кабинет пахнет серостью с люрексом былого великолепия творческой натуры хозяина. Он неуютен и не обжит, несмотря на имитацию частого в нем пребывания в виде газет и журналов на столе, а также всевозможных наград, часто протираемых, но все равно покрытых «пылью» многих лет и ненужности. Профессор Пак вовсе не ценит свои награды: он ценит своих учеников. Но в числе них пока нет того, кто стоит сейчас перед ним и таращит глаза. «Как там его звали?» - Пытается вспомнить мужчина. - Здравствуйте, профессор Пак, - кланяется, молодой человек. – Я студент первого курса актерского отделения Ким Чунмен. У меня такая проблема: дело в том, что студент Джан Исин, который… - Опять Джан. – Не выдерживает профессор, перебивая. – Этот юноша учится здесь только два месяца, а уже в совершенстве овладел, - не побоюсь этого слова, - искусством пиара. Сам ведь даже на парах не появляется, а все только о нем и говорят! Вы ведь его напарник? Можете объяснить, что происходит? – Конечно, Ким не может. Или может, но уважаемый профессор не сможет выслушать оригинальную версию происходящего, поэтому ему, как и другим, приходится довольствоваться - официальной. - Он немного приболел. – «Да ты чо!» - поражается Лухан и решает не перебивать: разговор обещает стать интересным. - Ага. Вот, значит, как. – Пак озвучивает более приемлемый вариант мыслей Ханя и разворачивается с любезной улыбкой к китайцу, потеряв всякий интерес к Киму, который ничего любопытного про его любимого Джана поведать ему не собирается. Но Чунмен не для того так долго решался на этот дикий поступок, чтобы его спросили, как дела у Исина и отправили домой. Он собирает все свое мужество в кулак (или куда там его собирают) и мужественно же пищит: - Профессор Пак, а Вы не могли бы мне помочь? – Мужчина откидывается в кресле и смотрит на Кима с сомнением, в уме ли он или, как. - Мог бы. - Заявляет гуру актерского мастерства. – А оно мне надо? – Из-за линз очков поблескивает едва уловимая ирония или это свет так упал – Ким не знает, поэтому предпочитает отвечать правдиво, чтобы не запутаться в показаниях. Именно на такую формулировку очень надеется и Лухан, сообразивший, что дело приобретает неожиданный оборот, а он не в курсе подробностей. - Нисколько. – Честно признается Чунмен. – Зато это надо мне. – Преломление света в линзах становится уже явной усмешкой. Он фыркает и замечает со скучающей интонацией: - Не вижу здесь совестливого отношения к жизни одиноких престарелых профессоров, но, поскольку Вам хватило наглости ворваться в мой кабинет во время делового приема и начать загибать здесь пальцы, то, прошу Вас, излагайте! – Сонбэ говорит строго. Но на самом деле он обожает наглых. Этих наглых вообще все любят: вон, тот же Ким, к примеру. - Вы не могли бы мне помочь, - повторяет Чунмен, постепенно набираясь смелости, как машины набирают скорость. – Дело в том, что мы с Джаном немного повздорили, - бровь профессора изгибается совершенно профессионально: именно сейчас он более всего хочет походить на опереточного злодея, - телефон его выключен, а адреса я не знаю… - Последние слова Ким произносит так тихо, что ни профессор, ни Лухан его не слышат. Пак щелкает языком от досады – он кричал: «Не верю» и более тщательно сфабрикованной лжи. - Так Вы пришли попросить меня сменить Вам напарника? – Голос профессора гремит, как приближающаяся гроза, потому что это он делать ну никак не намерен. – Вы действительно думаете, что кто-то согласится творить в такие краткие сроки? – На этот раз Ким по-настоящему пугается, но не разбушевавшегося профессора, а того, что из-за одного его неосторожного слова, они с Джаном могут больше не увидится. Он, конечно, преувеличивает возможность такой реакции со стороны профессора Пака, но Лухан на самом деле пришел именно для этого. - Нет-нет-нет, - исправляется Чунмен. – Я не хочу менять напарника! Мы прекрасно сработались! – Лу ставит слово «сработались» под большое сомнение, но передумывает, справедливо замечая, что Исин ни разу не говорил, что ему не понравилось. - Прекрасно сработались, говоришь? И на каком же этапе ваша предварительная подготовка? На созерцательном? – Паку интересно: его выдает выпытывающий взгляд, а раздражение – оно показное. - Сложно сказать. – Чунмен вытягивает губы в едва уловимую задумчивость – Вы ведь сами знаете, что в большинстве случаев конечный продукт отличается от запланированного… - Профессор прерывает поток душеизлияний Кима, останавливающим жестом открытой ладони. - На каком? – Ким вспоминает, что декан - человек, который за словом в карман не полезет и ему не стоит лезть со своим неподдельным отчаянием к занятым людям, а поскорее найти место для страждущего, куда можно забиться и порыдать всласть от обиды и унижения, к которому его склоняет Джан, заставляя бегать за собой уже во второй раз. Сейчас бы уйти и не терять остатки достоинства, поэтому он отвечает скороговоркой: - Мюзикл. Сценарий и структура – мои, содержание – Джана. Это не абсолютная ложь, а полуправдивые вариации позитивно настроенного человека: загнанный в ловушку предстоящей сессией, Мён находит пятый угол в пересмотре видеозаписей их общих с Джаном семинарских занятий. Наблюдая за младшим, часто попадающим в кадр, он определяется с музыкальным и хореографическим сопровождениями их проекта, форму которого он видит именно в мюзикле. Ким клеит кусочки танцев и импровизаций, накладывает их на другую музыку, делает кое-какие заметки по сценарию, который подгоняет под идею заключительной песни, что он, затая дыхание, слышал в клубе. А еще Чунмен замечает, что Исин (Исин, а не Лэй) по-настоящему счастливо улыбается только ему. На это открытие он равнодушно хмыкает, не замечая собственной неосознанной мышечной вольности. Профессор кивает, удовлетворенный ответом: он тоже уже успел оценить возможности эмоционального воздействия творчества Джана на аудиторию. - Ну, волшебно же, - отзывается, наконец, сонбэ. – Но я действительно продолжаю искренне не понимать, почему Вы пришли ко мне, если дело не в смене напарника. - На кафедре говорят, что личные контакты студентов – секретная информация и потому разглашению не подлежит. - Если говорят – значит, правда. От меня Вы что хотите? - Чтобы Вы мне помогли. Мне бы очень хотелось извиниться и закончить общую работу. Я действительно считаю, что она достойна стать лучшей. – Взгляд Чунмена такой колючий, что даже Лухан верит, что Исин за его спиной встречается с Кимом и творит вместе с ним что-то грандиозное. А ведь он мечтал стать прокурором, а не адвокатом. - А вы еще и амбициозный, - подмечает мужчина и опрокидывается в кресло. – И как Вы думаете извиняться перед Джаном? – Ханю тоже любопытно. - А Вы еще и любопытный! – ворчливо огрызается Ким, а Пак от неожиданности смеется: ему действительно нравится ответ. Лухан тоже прыскает в кулак. Китаец слышит вполне достаточно для того, чтобы понять что меры, предпринятые им и Исином совершенно преждевременны. Поэтому Лу вежливо откашливается, тем самым обращая на себя внимание не только декана, но и Кима. Взгляд исинова объекта вожделения поначалу просто отвлекается на внешний раздражитель с хаосом на голове легкого персикового оттенка, а затем осознанно возвращается к китайцу, внимательно цепляясь за его черты лица: ясные глаза, четко вырисованные брови, задающие выразительность всему мальчишечьему лицу и чуть широкий нос. Узнает. Или почти узнает. Лухан в большей мере ставит на второе, автоматически касаясь недавно окрашенных волос. – «Где-то я его уже видел», - думает Ким, щуря глаза, и водит головой, чтобы хотя бы попытаться рассмотреть экзотического парня с разных ракурсов. А Лухан, тем временем кланяется, извиняясь за отнятое время, заверяет, что зайдет в следующий раз и спешит удрать из кабинета, пока ему не успели задать хотя бы один провокационный вопрос. Пусть у профессора и появляется достаточно серьезный повод для удивления, все-таки он заговаривает первым. - Поддержите его. – Ким давно за пределами процесса понимания того, что в институте никто ему помогать не собирается и, отвлекаясь на эти невеселые мысли, он слушает вполуха. И зря. «Подержите его», - слышит его мозг, а воображение уже вовсю рисует картинки того, «как» и «за что» ему следует подержать Джана. - Не в моих привычках делиться мудростью – вздыхает Пак и тут же делится, противореча сам себе, - Вы вправе распоряжаться тем, каким прекрасным образом Вы будете портить собственную жизнь. Но, все-таки, постарайтесь не обижать его. – Ким отчаянно краснеет, отчаянно благодарит за совет и также отчаянно трясет головой, пытаясь вытрясти из нее неугодные мысли, сбивчиво извиняется перед профессором за отнятое время, и выплывает из его кабинета, вслед за кажущимся знакомым парнем. Холодные перила остужают пылающие щеки. - «Что ж…» - Думает юноша. – «Сегодня мы уже опозорились. Чем еще займемся? Как насчет продолжить это увлекательное занятие?» Профессор Пак, вполне удовлетворенный своим сократическим уроком, который подтолкнул молодого человека (на деле двух молодых человек) к выведению гипотезы, что способна решить, мнимую им безысходной, ситуацию. Его поражает сегодняшний Ким, на которого он никогда бы и не подумал поставить. Мальчик начинает играть в характер и силу духа, а это опасно: можно заиграться и действительно обзавестись этими качествами. Играть в смелого и благородного все-таки намного сложнее, чем быть им. И намного похвальнее. Профессора забавляет, что его чувство вины перед Джаном оказывается сильнее чувства страха перед ним. В действительности, пожилому декану не составило бы никакого труда поспособствовать тому, чтобы Киму тотчас дали все контакты Джана с прилагающейся к ним подробной инструкцией и предварительным договором с самим Джаном встретить его, по возможности, любезно (и раздвинуть перед ним ноги – это мысли не профессора, а Кима, сидящего на ступеньках), потому как они – напарники. И он бы сделал это, не обнаружь Ким искреннюю заинтересованность в самом Джане, а не в собственной оценке по одному из многих предметов. Но поступить так просто – оказать медвежью услугу Киму: профессору вовсе не хочется, чтобы в своем благородном стремлении мальчик шел проторенными тропами. Ведь так он может и не оценить то, что получит в конце своего пути. И он чертовски прав. Пожилой мужчина ребячески раскачивается в своем кресле и усмехается: новый набор студентов уже поражает. А ведь это только начало. *** Горячий картонный стакан с капуччино греет длинные пальцы и мрачные мысли. Хотя закордонный старбакс кажется ему вкуснее, именно этот оттенок вкуса капуччино ассоциируется у Криса с Сеулом. А Сеул он, кажется, любит, как любят привычку из позднего, но счастливого детства. Память играет в ассоциации: капуччино-Сеул-Ким Чунмен. Однажды Крис уезжает на долгих два года из-за вкуса кофе, уже родных сеульских улиц и Мёна, потому как думает, что влюбился. Именно там он обзаводится именем Крис, что толи меняет его самого, толи просто становится спутником его взросления, так как уже по возвращению, он снова спокойно пьет капуччино, прогуливается по вечернему Сеулу и обнимает Кима: в поездке просто теряется уверенность в чувствах – влюбленность стирается вместе со старым привычным именем. В ту пору красноволосый парень, не становится, как по волшебству, его парнем и даже не узнает о тех стихийных чувствах, что изгнали, теперь уже Криса, из Сеула. Наверное, именно это и сохраняет их крепкую дружбу и странную друг от друга зависимость. Оба не перестают заботиться друг о друге даже за рамками приличий, граничащих с неподдельной ревностью - все во имя почти девиза, кинутого на прощание три года назад (Крис уже год, как окончательно вернулся): «Я всегда на твоей стороне». Крис просто знает, что Чунмена нужно любить. Очень сильно любить, забывая себя – это откладывается у него на подкорке, как остаточное математическое знание о том, что дважды два – это четыре. Именно в этой логике вещей, он способствует выведению на чистую воду всех пассий Кима. Поначалу это жутко бесит корейца и провоцирует на скандалы. Но Мён всегда возвращается к Крису с извинениями, благодарностью и неизменной бутылкой шампанского, удостоверившись в правоте старшего на счет каждого, кто хоть однажды держался с ним за ручку, переплетая пальцы. Хоть Крис и единственный, кто искренен с Мёном, его начинает тяготить это разделенное на двоих одиночество. Поэтому он первым чувствует то, что Ким влюбляется и влюбляется совсем не так, как обычно. Пусть он и продолжает ревновать по инерции, но иначе – со счастливой грустью: он наконец-таки по-настоящему отпускает его и все те дефектные к нему чувства, впервые, вдыхая собственную свободу полной грудью. Все становится на свои места. И их девиз, высказанный друг другу три года назад, дорастает до своего логического совершенства: «Я всегда на твоей стороне, кроме случаев, когда ты сам себе вредишь». Была ли любовь Ифаня к Киму настоящей любовью или наваждением? – Ву никогда об этом не думает: он не из тех людей, что любят усложнять себе жизнь. Любая любовь есть любовь на самом деле: себя или другого – это уже следующий вопрос. Ифань любил, как мог, возведя привычку в ранг чувств. Ему никогда не была нужна взаимность. Он никого не потерял. Это грустная, но счастливая любовь, от которой остаются светлые и благодарные воспоминания. И пусть Криса одолевает печаль, нежность и безмятежность – это затишье перед бурей, что начинает разворачиваться на странных берегах Ким Чунмена. И пока он сопротивляется своим чувствам, считая, что любви с первого взгляда у него с Лэем не вышло, потому что Лэй оказался Исином, Крис понимает, что все у него вышло, как ни странно. Пусть Мён и аккуратен и осторожен (читай «тугодум», так как сам Крис читает эти эпитеты именно так), но все-таки склонен к любви с первого взгляда при условии, что она наступит - со второго. В принципе, Крис и не спорил бы, что ничего не выйдет, окажись Лэй обыкновенным Исином после их с Чунменом знаменательной встречи в клубе. Но ведь на деле все совершенно не так: Исин оказывается Лэем. Причем весьма талантливым и соблазнительным Лэем. А когда второе впечатление оказывается гораздо сильнее первого, всегда есть шанс на продолжение - в этом вся нехитрая формула любви Чунмена со второго взгляда. Ифань находит в бардачке своей машины полупустую мятую пачку сигарет и выносит ее на холодный воздух: обычно парень не курит, но сегодняшний день не похож на обычный. Блуждающим взглядом он окидывает территорию чунменовского института. К нему он не зайдет, не позвонит и не напишет, играя по его правилам: остальные Мён не принимает. Его утренняя съемка пропадает в густом тумане, предвещающем смену погоды со сносной на отвратительную и красящим город в полупрозрачный белый. Но уютный кафетерий напротив чунменова ВУЗа, терпкий дорожный и немного авантюрный запах кожи, которой обит салон его машины и цепляющийся мотив популярной песни, что включают ди-джеи радио, чтобы хоть как-то разбудить себя от оцепенения хандры большого города, который виден из окон их студии где-то далеко внизу в белесой мгле, еле угадываемым шифером крыш и верхушками еще раздетых деревьев – справляется с подступающей депрессией затянувшейся весны. У Криса в запасе целый свободный день, который не на кого потратить. От одного осознания этого уже веет грустью, но вся романтика, что есть у Криса – показная и, в полной мере растрачиваемая перед камерами. Поэтому модели банально скучно. Он забавляет себя разыгрывание в лицах внутреннего конфликта между желанием нести собственную красоту миру и причиной переноса фотосессии, у которой помимо основной – технической - находится еще пару тысяч других причин, уходящих своими корнями к настоящей заниженной самооценке. Парень допивает уже третий кофе, за которым каждый раз своевременно бегает в кафетерий: уют собственной машины кажется ему привлекательнее музицирования гамом, что является неотъемлемой частью всех заведений общепита. Пирамида пустых кофейных стаканов остается за главную на водительском сидении, пока китаец четвертый раз участвует в длиннющей очереди к кассе, - погода располагает к мигреням и перепадам давления, что вызывает ситуативную популярность у тонизирующих напитков, - и решает прихватить на этот раз еще и какое-нибудь пирожное. Он ковыряется в кошельке в поисках мелочи, (которой, как это с ним обычно бывает, все равно никогда не хватает для оплаты под расчет), но сбивается со счета из-за ощутимого толчка, напирающей сзади толпы. Монеты летят обратно в борсетку: Крис расплачивается карточкой. А еще он узнает в парне с грязно-оранжевым пятном волос на голове давешнего спутника Джана. Кажется, этот цвет называется «темно-лососевым» или «жженой сиеной». А может это и какой-нибудь замшелый «кардинал» - Крис не помнит, да и не особо считает это важным, потому как восприятие цвета, - он знает, - характеристика субъективная. Весна в этом году действительно выдается холодная, и если черствому на эмоции Крису на это до лампочки, то ранимые и романтичные горожане видят в этом серьезную угрозу гармонии их внутреннего мира. Эмоциональное восполнение хорошей погоды у сеульцев, уверенных, что май дожжен быть теплым и ярким, а не сепией, что они видят вокруг, происходит за счет перекраски собственных и не очень волос. Уже неделю по улицам то и дело можно наблюдать ретрофутуризм и явления полного неадеквата. Такие типы у Ву доверия не вызывают и не из-за их тонкой натуры, а потому, что ему известно, что многие психические заболевания также обостряются весной: Весну Ифань тоже не очень любит: а) потому что она сопровождается сквозняками и насморками Чунмена; б) застигнутый сквозняками и насморками Чунмен, способен здорово испортить любое наслаждение безмятежной жизнью со стороны Ву. Чизкейк становится прекрасным поводом проследить за парнем, чей внешний вид говорит о том, что он на грани – грани гламура и суицида. Юноша расплачивается за эспрессо и собственноручно начиненный чем-то таким же взрывоопасным, как и цвет его волос, саб и, не оглядываясь по сторонам, не спеша плывет в самый дальний угол помещения, к узкому столу-стойке без сидячих мест. Он жует медленно и задумчиво, будто хочет отложить момент проглатывания пищи и часто цепляется за мобильник то выразительными взглядами, то вымазанными в соусе пальцами. Мировоззрение Ханя действительно кренится под тяжестью свалившихся на него сведений, и он не замечает ничего вокруг, в том числе и того, как за ним с любопытством наблюдают. Его воображение, память, мышление, сообща, но пока безрезультатно пытаются найти логику в действиях Кима. Несмотря на то, что желание Кима сдать сессию – самый простой и плавающий на поверхности вывод, Лухан интуитивно чувствует, что причины его поведения на самом деле гораздо глубже. Это ясно видно из отказа от недвусмысленного «предложения» декана сменить напарника: весьма странное поведение для человека, который ненавидит Исина и старается навредить ему любыми способами. Хоть Лу и не вникает в суть, какие у этих двоих могли появиться вдруг общие дела, ясно одно: Ким хочет помочь. Хань дует губы на внезапно закончившийся бутерброд, мнет две салфетки, чтобы стереть жир с пальцев, но посчитав их впитывающие свойства недостаточными, все же идет к умывальнику, чтобы через пару минут обхватить стакан кофе, благоухающими лесными ягодами, ладонями. Во время своего краткосрочного похода, Лу делает вывод о том, что поступил правильно и что сегодня выводов делать более не стоит: все подобные глубокомысленные умозрения без учета фактов, он считает профанацией любой из наук гуманистического цикла и глупым словоблудием, не приносящим никакой практической пользы. Крис смело подсаживается ближе, когда Хань звонит по телефону и удивляется родной речи. Хань говорит по-китайски лживо и хитро – именно так, как этот язык воспринимается иностранцами. - Был я в твоем деканате… Там мне любезно сообщили, что сегодня профессор Пак крайне занят и не сможет меня принять. Не расстраивайся, Син: отчислим тебя в другой раз! – лжет он, прекрасно понимая, что никакого другого раза не будет. Крис тоже это понимает, но через другие переменные. – Может, все-таки, передумаешь, пока есть время? – За две недели Исин выплакал все слезы, но у него в запасе еще целый ворох тяжелых вздохов, поэтому он дарит Ханю один вместо ответа. – Хорошо, я понял, - отзывается тот, тоже вздыхая, и обещает: - Я буду через двадцать минут. – Лу еще некоторое время молчит в трубку, выслушивая ответ, а затем завершает вызов, залпом допивает кофе и направляется к выходу. Из кафетерия выходят двое и идут в одном направлении.