Любое чувство по модулю - любовь

Ночной туман комфортнее дневного: он сужает границы горизонта, но расширяет рамки и смягчает грубые черты личности, от чего небо уже не кажется таким высоким - просто знаешь, что оно вверху, но где-то здесь, неподалеку. Его даже можно достать рукой, если очень хочется почувствовать себя идиотом. Чем не забава, в конце концов? Крис кутается в куртку, пытаясь спрятать теплые впечатления теплой же встречи от закрадывающегося за воротник липкого холода непогожего окончания дня. Густой сеульский вечер пахнет бензином, яблочным ароматизатором и чьими-то несбывшимися надеждами. Из всего этого к Крису имеет отношения ароматизатор, который он решает завтра же сменить на привычный вишневый, чтобы пресечь неугодный ассоциативный ряд. Обратная дорога занимает гораздо больше времени, чем парень предполагает сначала - под холодными пальцами привычная цифра «18» загорается часа через полтора после звонка. Чунмен сидит на полу у входа в квартиру Криса, оперев подбородок о горлышко початой бутылки шампанского, зажатой между коленями, и послушно ожидает хозяина недвижимости, вообразив уже несколько десятков малоприятных причин его задержки. Тем не менее, внутренняя паника совершенно не мешает корейцу, озадаченному созданием атмосферы поэтов, распивающих портвейн на ступеньках, в потертых трениках, в темноте и безмолвие, ожидаемого не замечать. Дела его плачевны – атмосфера не вытанцовывается, потому что вместо портвейна дорогое французское шампанское, ступенек в этом странном жилом комплексе вообще как будто не водится – они отмечены только на тех плане здания и в подозрениях о наличии у жильцов (и тем более гостей постояльцев), не ходят. Более того: на Чунмене вовсе не треники, а минимальстичная рубашка от модельера, говорящего на одном из романских языков и брюки из той же, романоговорящей, ценовой категории. Да и поэтом его не назовешь… Но к деталям, отвечающим за создание настроения парень относится очень ревностно и у Криса нет никаких сомнений, что подстрелить подъездную лампочку, ума хватило именно у его друга. Завидя на пороге дома такого отчаянно сексуального младшего, Крис понимает, что он, облаченный в праздничное одеяние, просто не хочет оставаться наедине с праздником жизни, им же самим организованным, от которого и взгляд усталый и алкоголем пахнет и рассуждения на тему смысла жизни вслух. Чунмен действительно выглядит просто потрясающе, но Крис помнит, что у него давно уже не было съемок и сегодняшняя сногсшибательность тоже не тому причина. Коллизия расшифровывается однозначно: плохи его дела. Крис давно это подозревает, а теперь убеждается, потому, как… - Почему ты здесь? Ты же знаешь код. – Крису не нравится, когда люди поступают нелогично. Не нравится, когда его друг, причисляемый к ним, вот так вымученно, и без крайней на то нужды, улыбается. И когда только младший успевает обзавестись такой дурацкой привычкой, что ему так не нравится – он не знает. - Ах, и правда. – Отвечает Чунмен. В его голосе нет ни иронии, ни привычного китайскому уху сарказма. Вообще никаких человеческих интонаций в его безвкусной и пластмассовой речи – нет. Он произносит, кое-как сложенные в предложение слова, совершенно безэмоционально, не скрывая собственной незаинтересованности в происходящем. Говорит только потому, что нужно что-то сказать. Марку держать все-таки необходимо, ведь он - Ким Чунмен: великий, ужасный и никогда не лазающий по карманам, где распиханы нужные слова. Но сейчас ему пришлись бы кстати любые шпаргалки. Поток важных слов перекрывает огромный несглатываемый ком страха: допустить новой ссоры на базе неразрешенного конфликта никак нельзя, ведь парни так крепко связаны, что разрыв этой эмоциональной сиамской патологии сродни другому несмежному медицинскому вопросу – как то ампутации конечности – вроде и жить можно, но уже не столь полноценно. Чунмен для Криса – это множество идей, в организации которых он видит свою важную миссию, а Крис для Чунмена – всегда дом, где его ждут, горячий чайник и свежее печенье за задушевной беседой. Простыми словами друг для друга они как раз то, что им больше всего необходимо, но так не хватает в жизни. Та пустячная ссора – не тот случай, чтобы ставить крест на дружбе, но от расшаркивания примирительных ритуалов у обоих здорово сдают нервы: каждый до сих пор считает, что детской считалочки и цепляния мизинцев совершенно не достаточно для извинений. И никому не приходит в голову, что для любви, взаимоуважения и прощения достаточно только широкой искренней улыбки. Но можно и за мизинцы подержаться: в конце концов, никакая брутальная физиономия из зеркала не способна стать этому препятствием. Чунмен понимает это, только взглянув на Криса. Но ему никак не улыбается, а значит, все-таки придется говорить, причем совершенно отвратительные вещи, среди которых: «Мне очень жаль», «такое больше не повторится» и иже с ними. Но он молчит, злясь своей вербальной недееспособности, и заменяет слова символичной им бутылкой шампанского, тая надежду на выдрессированный рефлекс и смекалку китайского друга. Благо надежды оправдываются. И пусть игристое вино доигралось почти до конца, Крис не злится, не выливает на чунменову голову, подмывающую его информацию, водопадом Игуасу, не кричит и даже считает, что вовсе не время размахивать кальсонами. Все успеется, раз Чунмен рядом. Но… - Встань с пола! Задницу себе отморозишь! – Многоквартирный дом в центре Сеула, в котором наслаждается глянцевой жизнью Крис, умный, но все-таки дом. И сидеть на холодных бетонных плитах дома, пусть и умного, но подрядчики все-таки не рекомендуют. Чунмен же самозабвенно игнорирует все рекомендации, просиживая штаны с упорством кататоника – Крис уверен – уже более часа. - Все равно она никому не нужна, - хмыкает Мён, бросая сей замечательный, почти остроумный, но, тем не менее, сомнительный, по сути своей, аргумент. Крис слушает, дивится: он, конечно же, понимает, что младший решил прикинуться беспечным болваном, но все никак не возьмет в толк, чем ему это так нравится. «Это что за новости такие? Чтобы Мён, да был не уверен в ликвидности своей задницы! Не хило Джан наступил ему на эго!» Ким не разворачивает мысль, предпочтя снова безмолвствовать и не потому, что обдумывает остроумную гадость (а потому, что гадость – это очень точная характеристика его настроения) и неутомимо сидит на никому не нужной заднице в такой неудобной позе, что на него смотреть больно. - А ты поднимайся и проверим! – В любую другую встречу, реакция на эту реплику выглядела бы так: Чунмен стартует, но не в квартиру Криса, а из злополучного подъезда, непременно и с неподдельными дикими криками отчаяния, спасается в фамильном мини-замке под одной из кроватей, запутывая следы, откуда вызывает неотложку сбрендившему другу. За ложный вызов он позже с превеликим великодушием заплатит штраф, вдоволь насладившись выражением лица Криса и его же укоризненными замечаниями. Но сегодняшняя встреча выходит за рамки обычности, поэтому Мён затравленно смеется, но на ноги поднимается. - Скучал, долбоеб? – Сложно вырасти рядом с людьми, знакомыми с детства. Даже если по отдельности они становятся взрослыми самостоятельными гражданами, то вместе они все равно - старшая группа детсада. Уровень высказанного на большее и не тянет. - Нахер ты мне нужен! Какого приперся?! – деланно возмущается китаец, вторя условности, что между ними ничего не произошло, но глаза его смеются искренне. Чунмен греет нос и губы у чужой, но такой родной шеи, и только теперь понимает, как на самом деле мерзнет. - Сорвался? Прости? Больше не буду? – Резюмирует старший невысказанное извинение Кима. Оно ему и даром не нужно, но высказать его стоит. Для порядка. - Ага. – Отвечает кореец, кутаясь в теплого друга: к чему лукавить, если все и так ясно? - Ладно, так и быть прощаю. – Крис улыбается, в который раз совершая ошибку, впустив в свою обитель варвара, дружеские визиты которого недавний знакомый Лухан, по долгу службы, охарактеризовал бы как порчу чужого имущества и хулиганство. Чунмен подозрительно тихий и даже симулирующий стеснение, но всем известно, сколько чертей водится в тихом омуте. Об этом точно знает и Крис, взвывая: «Тысяча чертей!» - когда Мён дорывается до его мини-бара, где (пьет так много, будто не ему пополнять запасы. Но вот тут, как раз-таки, он и не угадывает) догоняется в трехочковый. - Крис находит эту метафору очень полезной, так как она крайне точно определяет тождественность между настоящими действиями младшего и его собственным баскетбольным прошлым, - и разбивает все дареные фарфоровые экспонаты чуть ли не эпохи Мин, что находятся в радиусе разрушительного действия его маленького, но амбициозного организма. С течением времени потери не заканчиваются, а звуки баталий с хрупким фарфором не прекращаются. Более того: разгром чужой квартиры представляется Чунмену очень занимательным и тонизирующим времяпрепровождением. На плоды рук, ног и других частей своего тела, он смотрит с ужасом и восторгом, с которым религиозные фанатики из аборигенов индийского полуострова с перепою смотрят на якобы ожившего Шиву. Крис снова приходит к выводу, что пьяный Чунмен – зрелище жалкое, но забавное. Но на этот раз пьяный Чунмен становится поводом для жалкого зрелища его собственного кошелька. На этом забавность ожидаемо ускользает. Ким продолжает разорять с небрежным шиком французских куртизанок, тех самых эпох, что он бы тоже с удовольствием порушил, будь они у Криса в наличии, поэтому сграбастывается в охапку и изгоняется из гостиной в ссылку – в спальню: там ломать нечего. «Уже нечего» - понимает Крис после краткосрочного побега в кухню за едой (над которой младший, все равно скорее надругается, чем ест), замечая, покосившуюся дверцу тумбочки и самую что ни на есть подозрительную физиономию Кима. - Это не я! – тут же почти справедливо возмущается кореец, но глаза за растрепавшейся челкой прячет. - Связать тебя что ли? – Рассуждает вслух Крис. Чунмен комично обхватывает себя за плечи. - Главное, чтобы финал был остроумным. – Парирует он. Язвит – а значит все в порядке. *** Включать фильмы на двоих равносильно созданию комфортной фоновой обстановки. Мён знает, что Крис в курсе этого, но, тем не менее, становится счастливым зрителем 6-й пилы, за что экзекутор, под многообещающее начало фильма из разряда «Мы все подохнем», получает почти ощутимый тычок под ребра: младший не то, чтобы боится смотреть подобные картины, но действительно не любит. Особенно он не любит циничные умозаключения Криса (которыми тот не забывает делиться. Хотя в глубине души парень отмечает, что без них смотреть такие фильмы совершенно невозможно - пробовал) и вообще считает подобного рода полнометражки глупой шуткой и пустой тратой времени. Даже с точки зрения его профессии, такие киноленты его совершенно не прельщают: парень здорово надеется не играть вот такой вот окровавленный труп по окончании института. Не эстетично. Да и не видит он смысла в репетициях перед «неизбежным», хотя действительная причина звучит менее фатально и романтично: Мён хочет играть главные роли. Устав морщиться от отвращения, кореец лезет под чужое одеяло, пожелав оставить банальности на похмельное утро. - Когда еще можно было что-то изменить, я только жаловался и огрызался. За это меня впору обзывать самыми последними словами. Дураком, например… - Шепот его тих и трагичен и Крис, по началу, не разбирает с какого момента доводы друга переметаются с экранной сюжетной линии на жалкие попытки самобичевания. - А можно покруче? – Старший давно хотел, а тут такой шанс! Мён серьезно задумывается над вопросом, стараясь ухватиться за бахрому, потрепанного собственной глупостью, ускользающего от него, сознания, мрачно рассуждает, что, пожалуй, все-таки не стоит, и отрицательно елозит лицом по подушкам, в которые тут же глубоко зарывается. *** Дождь. Он настолько скучен, что в такую погоду обязательно должно происходить что-то еще. Иначе это будет нечестно по отношению к молодости. Но далеко не каждый молодой человек способен похвастаться нетривиальностью собственной жизни, течение которой замедляется в дождь, если и вовсе не замирает, покрываемое плотным слоем материи ленивого теплого пледа и чашкой горячего какао под перезагрузку впечатлений о любимой, давно и по многу раз перечитываемой, книги. – Кто бы мог подумать, но тривиальность – тоже роскошь. Исин считает себя ярким примером блекло-серой посредственности. Но, вразрез этому самомнению, в его реальности нет таких обычных дней, когда накатывает грусть и нежность, что зовут за собой, не поддающуюся никаким расписаниям депрессию. Ведь гитара особенно откровенна под звон дождевых капель по стеклу, а танец – чувственнее. Чунмен, напротив, не мнит себя обычным, встречая любую смену погоды ненавистью. И дождь здесь не исключение. Он честно сознается себе, что подведомствованное Гидрометцентру стихийное настроение настолько отвратительно, что он предпочтет выпить, лишь бы не видеть всего этого великолепия, проснувшись в другой, более подходящий для пробуждения и активной деятельности день. Особенно в этой погоде раздражает слово «надо», что с возрастом все чаще преследует Кима. Даже Крис часто его повторяет: у него это пресловутое «надо» перевешивает все мыслимые и немыслимые аргументы и складывается в качество удивительно толстокожести к капризам природы. Именно это качество проявляет непонятый друг во вторник в полвосьмого утра. Они давно перестали лежать вот так рядом. Крис перебирает в памяти календарь, пытаясь вспомнить точную дату, но она утеряна безвозвратно, отодвинута на задний план, внезапно вспыхнувшими чувствами и вместе с ними же, упразднена. А Чунмен по-прежнему смешно морщится во сне, но от интеллектуального труда Криса отвлекает не это. Просто самопровозглашенные аристократы не трудятся. Совсем. Стоит ли рассказывать Чунмену о плане Перехвата Джана? Как он на это отреагирует? – в прошлый раз именно это стало причиной их ссоры. От мыслей гудит голова, будто сегодняшней ночью кутил именно он, а не распластавшийся почти по середине кровати, Ким. Ясно одно: говорить напрямую Крису не придется: младший потерял способность слушать, сказанное начистоту, как и способность говорить откровенно. Все это - плата за демократичность, проявляющую уже патологические симптомы: он начинает врать самому себе. Или тупить - в данном вопросе разница между этими замечательными состояниями не принципиальна – и этим парень здорово портит жизнь своему окружению. И себе за компанию. Чтоб скучно не было. - Язвительный, сварливый, неуживчивый гном, - ворчит Крис, что не мешает ему бережно прикрывать одеялом, высунувшуюся из-под него нижнюю конечность младшего. - М… - опровергающе мычит Чунмен в ответ на оскорбление и утреннюю бессердечность. И действительно: чем еще в данной ситуации можно аргументировать собственную точку зрения, кроме как невразумительным набором звуков? Младшему лень даже мстить, не смотря на то, что месть «за гнома» - это излюбленное его занятие. Однажды, еще до их знакомства, в голопузом и босоногом детстве, Чунмен играл в детском спектакле. Эта была его первая роль. Первая гордая роль «Ворчуна» из семи гномов, сопровождающих Белоснежку по лесам, где ей вздумалось поколовродить. Предполагается, что именно тогда костюм ворчуна на Мёне и заело. Или после того, как его собственная (!) мать в вечер воспоминаний дня его пятнадцатилетия, вспомнила эту замечательную историю в присутствии соседского мальчишки Ву Ифаня. Чунмен быстро смекнул, что после подобных откровений репутация не отстирывается никогда. Также он обнаружил, что 16-летний Ифань активами пользоваться не умел, но собственные деньги в провальные дела вкладывал со смелым энтузиазмом: вследствие раскрытия ужасающей детской тайны (травмы), Чунмен обзавелся маскарадным костюмом, бутафорской бородой и комплексом неполноценности, потому как Ву подшучивал над ним(и временами продолжает это делать) разнообразно, остроумно и беспощадно. Ким поворачивается на исходе сна с боку на бок, наклоняя калейдоскоп собственных сновидений, и раскурочивая тем самым их призрачную реальность, но тут же созидая на ее месте новую, с другими цветами и спецэффектами. А Крис оставляет ему еще волшебные пять минут досыпать и идет в кухню готовить завтрак. Когда завтрак уже готов, старший возвращается в комнату и принимается тормошить друга с удвоенным рвением, так как прекрасно осведомлен, что Ким серьезно намеревается спать очень долго и не столько из усталости, сколько из вредности и нежелания возвращаться к ужасающей действительности с кошмарными погодными условиями в придачу, помимо личных проблем. Потуги Криса, в конце концов, венчаются оглушительным отрицанием успеха: в отличие от Исина, Чунмен песен не поет, за гитару не хватается и плясать на столе не порывается. Зато ораторствует и поучает, оперируя в основном нелицеприятными эпитетами. Китаец отправляет младшего, смаргивающего покинутую, слишком убедительную альтернативную реальность, в которой отсутствует рассогласование с заводскими настройками, и смотрящего на него с отвращением, в кухню - обогащаться белками и углеводами. Сам же, одевшись, спешит следом, обнаруживая недовольного перед телевизором. Чунмен выглядит еще более бледным в свете хмурящегося неба и на фоне простыни, в которую он зачем-то заворачивается. Он восседает на высоком стуле и болтает голыми пятками в воздухе, заранее крестя день таким же нелепым и несуразным, как и свои действия. Крис тоже надеется именно на нелепость и несуразность, ведь у них разные представления о воплощении значений этих эпитетов. - И все равно мне у тебя тесно. – Молвит вдруг младший. Крис было возражает: человеку, часто выходящему из себя, тесно во всех помещениях, кроме его собственного дома. – Но я привык. Нет излишней скованности и боязни сказать лишнее: ссора упраздняется, как недействительная. Обсуждать ее уже никому нет смысла - все-таки экзистенциальные переживания здорово выматывают, заставляя жить, а не играть в жизнь. Пусть игра и хороша. До поры до времени. Чтобы не мешать старшему завтракать, Ким отвлекается от светской беседы и упирается в телевизор, очаровываясь очередной вариацией на тему «Бонни и Клайда», «Сида и Нэнси», что заканчивается на утесе вынужденным романтичным, а потому - завораживающим, дружным суицидом. - Гораздо больнее терять недавнюю, нелогичную, необъяснимую любовь, не оскверненную еще ядовитыми «если», чем рутинные отношения. – Крис перестает вдумчиво жевать и, кажется, даже дышать, не ожидая слышать от Кима о чувствах, но с готовностью внимать еще. Чунмен смотрит на главных героев фильма, мысленно ставя перед собой цель, обязательно посмотреть этот выкидыш киноиндустрии с начала, но говорит не столько о них, сколько о себе. Такие сложные и усложняющие все люди, прячущиеся от себя, признаются только так, лишая себя удовольствия вслух причислять себя к идиотам. Будто никому без слов не заметно, что они ими являются: все знают, что оцениваются, прежде всего, действия, а не высказанные заблуждения. Крис улыбается, принимая данное за хорошую новость. «Человек человеку – волк», - думает он, трактуя сею латинскую мудрость иначе, но не потому, что не знает верного ее истолкования, а гиперболизируя философию младшего. – Познать, каково это услышать: «Я никогда не уйду», - может каждый. Но после того, как эти слова прозвучат, жизнь, к сожалению, не заканчивается. Они сотрутся из сердца и из памяти очень скоро, не выдержав течения времени. – Старший соглашается ведь Мён абсолютно прав. Но раскочевряжило его - будь здоров, разложив всю какофонию его чувств на удивительно чистые для бурлеска его жизни элементы. Крис слушает Мёна и ершится его изречениям, ощущая себя слишком плоским, пустым и явно проигрывающим в сравнении. Когда Мён перестал беспокоиться по поводу своей не в меру замечательной персоне и научился замечать происходящее вокруг? Блондин признает, что упустил этот момент, как упускают его все старшие, ничего не меняющие в общении с теми, за кого они несут ответственность, автоматически исключая у последних возможность логически думать. Пожалуй, он давно не говорил с Кимом вот так по душам. Не не обсуждал, а не говорил. Видя, как Ким упирается невидимым взглядом в бегущую строку титров, Крис понимает, что младший смиряется и готов героически переживать свою потерю. Крис вообще многое видит и замечает. Но продолжает искренне удивляется тому, как Мён делает вид, что не соображает очевидных вещей. Все еще пребывая под впечатлением, Чунмен пытается аккуратно сменить тему на ее модификацию, потому как предыдущая, кроме как к расстройству, ни к чему не приведет. Модификация выражается в убежденности, что его теперешнему состоянию очень пойдет на пользу сентиментальная история с хорошим концом. Крис откровенно ржет такому признанию и сквозь смех педантично уточняет, насколько хорош должен быть конец истории в сантиметрах. Чунмен никак не может взять в толк, когда успел нажить врага в лице собственного языка. О том, когда его друг успел так окончательно опошлеть, он предпочитает не думать, но задницу в брюки запаковывает и события ночи припоминает. На всякий случай. Упоминание об историях с хорошими концами алеет на кончиках ушей младшего, а разбушевавшийся Крис напоминает о зияющей сердечной ране с ямочкой на щеке. И даже (о, ужас!) начинает советовать, заприметив в физиономии друга неподдельную страдающую мину. - В первые же минуты встречи с Исином, нужно донести до него, что ты безумно рад его видеть и то, что произошло между вами – это не досадное недоразумение, а событие, которое ты с удовольствием бы повторил. А потом уже можешь приступать к взятию его за руку в плен и ведению в свою пещеру. Непосредственно повторять. Иначе некрасиво получится - обещал же. И об общем проекте тоже можешь упомянуть. Дня через два, как из постели вылезете. – После такого заявления Чунмен натурально забывает страдать, взамен долго и испытывающе таращится на Криса, а потом серьезным тоном, срывающимся на крик, объявляет, что он рехнулся. - Не кипеши! Я пошутил! Но именно так я и вижу эту ситуацию, если опустить мелочи. - Больше не старайся шутить. У тебя и раньше не получалось, и сейчас чуда не произошло. – Обиженно отзывается Ким. - Обиделся. – Понимает Крис и, понукаемый ехидством, добавляет. – Так рассчитывал на два дня? – Чунмен взревывает снова и лезет к другу с явным намерением членовредительства. Но сеанса не случается, как не случалось никогда – Крис всегда был выше и сильнее. И Чунмен ворчливо считает это чуть ли не главным разочарованием в своей жизни. В ворчании друга Крис узнает: «Ты бы его только видел» и снова взрывается хохотом, вспоминая вчерашнюю встречу. Но с Мёном он соглашается, и даже подозревает себя в том, что не отказался бы увидеть эту сцену еще: вдруг деталь упустил какую… важную. Только комментарии по этому поводу предпочитает оставить исключительно собственным достоянием. Чунмен вырывается из медвежьих объятий друга и уходит к окну - обижаться в одиночестве, перебирая холодными пальцами жалюзи. Снаружи все именно так, как он и предполагал с самого начала – омерзительно. Кубометры воды, льющиеся с неба спешат в водостоки сильным течением. Яркие зонты, спешащих работников без часов и чувства собственного достоинства, уступают черным, комплиментарным их одежде – не прямой признак близости бизнес-центра, что маячит за углом первым из вереницы высотных зданий, но остается незаметным из щели между жалюзи. Ифань идет в противоположную сторону – готовить кофе, чтобы задобрить обиженного, ведь это единственный способ избежать возмездия. Склонение всех разговоров к Исину, непримиримо приводят в тупик. Крис уже находится на грани отчаяния, когда, выбрав для задабривания фраппе, понимает, что рассказывать на самом деле нужно о Лухане. Чунмен грузно вздыхает, почти одергивая тонкие пальцы от режущего их глянца, линеющего стеклопакет пластикового окна. От хмурой реальности веет промозглостью больше, чем от сквозняка из-под неплотно закрытой двери лоджии, окна которой открывают совершенно другую, более урбанистическую панораму (поэтому любимое место Чунмена в квартире Криса - кухня) Хочется выпить что-нибудь теплое, чтобы согреться, но Ифань кусает губы за готовкой фраппе. Чунмен любимый напиток, конечно же, принимает, с удивлением отмечая, что его внутренний термометр реагирует на теплоту глаз друга и телевизионные зарекания прогноза погоды намного быстрее, чем отреагировал бы на температуру употребления более теплого напитка. - Я считал, что мы будем друзьями всегда, вечность. – Чунмен грустно смеется своей сакраментальной фразе, отворачиваясь от окна. – Я же не ошибся? - Нет, конечно. Ты же мне еще столько должен! – Крис отвечает необходимым легкомыслием, что снова ломает, выстроенный было барьер.- Скажи, тебе совсем не стыдно за вчерашнее поведение? – Вот здесь уже младший не выдерживает и смеется в голос. - С ума сошел? С чего бы я вдруг сподобился?!- Крис картинно надувается и берет реванш: - Но звание «лучшего» под вопросом! – добавляет вдруг он и коварно ухмыляется. - Неужели ты нашел себе нового лучшего друга, пока мы были в ссоре? – подобострастно вопрошает Ким, скатываясь в голосе почти убедительными слезами. – Крис честно кивает, а Чунмен думает, как бы его треснуть посильнее. - Мы познакомились вчера. Его зовут Лу Хань. Он щуплый, несуразный, живой, с большими глазами и такой же пиздюлиной в голове, и с хорошим аппетитом, отличающимся плохим чувством меры. Он выглядит от силы на шестнадцать, но может и в нос зарядить, если не подвергать его ежеминутным уважительным «гэ»: на самом деле он старше меня на полгода. Ким молчит, попивая кофе, который на правах пока еще «лучшего друга» никто не отнимает. Он подытоживает высказанное, утрамбовав его в анкетный файл: «Лухан»; «24 года»; «Вероятнее всего китаец»; «Дрищеватый, блядоокий и совершенно сумасшедший обжора с комплексом неполноценности». – Разумеется, Крис тут же начинает считать его своим лучшим другом. Какие еще могут быть кандидаты? Чунмен хмурится своим мыслям, но его хваленая своей выдержанностью эмоциональность, в последнее время явно не в форме: сидит, помалкивает и больше не выпендривается, не мешая светлой голове агитировать весь свой, ни в чем не повинный рассудок на активную и (что немаловажно) адекватную деятельность. Люди не меняются. Они лишь обзаводятся новыми привычками: кто маленькими – пить приготовленный Крисом фраппе, как Чунмен; а кто более громоздкими – такими, ради осуществления которых, следует делать над собой усилия – как изменение поведения в ситуативно нужную сторону, путаница в масках и настоящих чертах личности по собственному выбору. Крис и его кофе навсегда останутся привычкой Чунмена и это взаимно, пусть обмен и не равный: Чунмен совсем не варит кофе. Эту оплошность он компенсирует идеей, что совсем не против, если вдруг у Криса появится новая привычка по имени Лухан. Наращивая равновесие искусственно, Чунмен понимает, что снова жульничает: такой привычкой для него с некоторого времени (в данных вопросах никогда не скажешь точно) становится Исин. Или правильнее назвать его одержимостью? Мысли о Джане снова сбивают сердце с безучастного ритма, и приходится искать артефакты, способствующие возвращению состояния комфорта. Чунмен снова цепляется в чашку кофе, как в самый мощный из них. А старший продолжает рассказывать о Лухане, журя в перерывах младшего за холодность… Хотя сам поит холодными напитками. - Я очень хочу, чтобы ты с ним познакомился. И, наверное, даже сегодня. – Замечает старший, но Чунмен фыркает, высказывая вслух одно из главных суеверий студенчества («не совершать в ливень никаких сомнительных авантюр – как то ходить на пары»), - выводом которого является желание отсидеться дома взамен на любое, на выбор Криса, групповое безумие. И совершенно не замечает никакой подозрительности в тоне и взглядах друга. Голос Криса шуршит по поверхности, соприкасаясь с кожей, но не пронзает сознание, каждый раз соскальзывая с влажной, пропитанной слезами, обтекаемой оболочки мыслей младшего. Он рассуждает по вопросам социальным и моральным и вновь возвращается к Лухану. Снова к ним. И, наконец, находит компромисс, который настораживает Чунмена какой-то смутно знакомой сценарной идентичностью с его собственными воспоминаниями. - Я, конечно, подозревал подобное от нашего брата по звезданутости, но осознание того, что я не имею ни малейшего представления о человеческой низости, повергает меня в глубочайший шок и депрессию. Представляешь? Чунмен не представляет и правильно делает: Крис всегда ломает комедии по причине невнятного, но непреодолимого желания казаться более чувствительным, чем он есть на самом деле, рассказывая порой анекдотические ситуации, в которых и ложь и намек – все в воспитательных целях. – Ты тоже будешь в шоке! – обещает блондин и пространственно улыбается. - Я плакал, как младенец, - продолжает заливать он о том, как заливался слезами. Чунмен сдержанно кивает, но не потому, что верит, а тому, чтобы, выжидающий драматическую паузу старший, наконец, продолжил. Не то, что ему действительно интересно, как повел себя актер, айдол или ольджан, но Крис ему об этом все равно поведает: смириться дешевле. И Чунмен смиряется (будто его спрашивают), поддаваясь вкрадчивому голосу друга, возмущающегося историей с животрепещущей кульминацией и некрасивым, но жизненным заключением, и оживляет своим воображением перед своими же глазами картинки рассказываемого, любезно предоставленные его памятью. - Это случилось в самом начале весны. – Чунмен послушно припоминает удивительно сухой март. Дождей он совершенно не помнит, разве что в первые дни. - Шел дождь, вот, прям, как сейчас. Крис жестикулируя в сторону окна, заботливо подкидывает нужные образы. Для пущего эффекта, надо думать. – Лухан и его друзья-тире-коллеги скучали на работе: кафе их непопулярное, погода отвратительная, разгар первого учебного дня – как вывод посетителей нет совсем. Как вдруг парадная дверь открылась и влетел…этот… он. – Крис морщится, силясь избежать излишнего словоблудства, но Чунмен, облагодетельствованный различными метафорами в разных компаниях, сам подбирает эпитет. – Он тут же начинает хамить всем и вся, брызжа мокрой одеждой и слюной недовольства и брюзжа, как старый неуживчивый гном. – Ким дергается, узнавая свои характеристики на совершенно чужом человеке. - Заказ принимает друг Лухана. – Старший намерено умалчивает подробности о трудоустройстве друга Лухана, считая, что они нисколько не умаляют вины, зарвавшегося франта. – Он заказывает фраппе. Вот, как ты сейчас. Сколько совпадений! Кто бы мог подумать? – Чунмену не нравится, когда напиток, вызывающий только светлые воспоминания чернят в быту темных жизненных эпизодов. А еще ему не нравится, что история, рассказываемая Крисом, начинает приобретать более отчетливые формы. Парень неверяще трясет головой, стараясь избавиться от их навязчивости: только так в конце истории можно будет смеяться. - …спотыкается, то ли запутавшись в собственных шнурках, то ли в мыслях. Лухан утверждает, что это была подножка со стороны посетителя… - А Чунмен готов утверждать, что нервничает. Все слишком правда: и дождь, и лютующее настроение, и шнурки, и придурковатая улыбка, обнажающая милую ямочку на правой щеке откровенного тормоза в робе официанта. И подножка, похоже, тоже правда. Он же не хотел, чтобы Исин упал? Он не хотел, чтобы Исин разлил на него холодный кофе! - … А он уперся: «Увольняйте его и все тут! А то, мол всем покажу, где раки зимуют! И уволили… Видать пацан реально разбирается в ракообразных! Больше не нужно ничего говорить, да и бестолку. Воспоминания бьют с такой силой, что все равно не слышно чужого шепота, а Ким кренится в сторону, но быстро вновь обретает растерянное равновесие. Прогнозы старшего, предполагающего с самого начала, что с чашкой придется проститься, так как она станет первой жертвой в неравной схватке между виной, совестью и гордыней, не оправдываются. Но Крис не комментирует, ожидая однозначной реакции. Чунмен же молчит, пребывая в шоке почти по инструкции, как Крис ему и обещал. Старший следит за изменениями на лице Чунмена, играючи переходя на тот ироничный тон, что на грани с язвительностью, как бы смакуя происшедшее с избалованным засранцем, получившим по заслугам. - Лухан рассказывает, что этот его друг уже долгое время был фанатом того парня. Представить не могу, какой болью отзывалось это долгожданное роковое знакомство в его сердце. – Зато Крис прекрасно представляет о боли самого Чунмена, но продолжает хладнокровно наблюдать за его муками с садистским наслаждением и еле угадываемым разочарованием. – Кстати, этот его друг стал непрямым поводом нашего волнительного знакомства. Мы встретились с ним у ворот Института, где учится этот парень. Лухан пришел туда забрать его документы. И мы разговорились, сойдясь во мнении, что оба связались с идиотами. И даже обменялись соболезнованиями по этому поводу. – Пафос Чунмен оценивает, но содержание ему совсем не нравится. - Врешь! – младший задыхается несправедливостью слов, которые жгут и калечат, заставляя кричать от непонятного чувства. – В моем Институте не отдают документы всяким проходимцам! - Отдают. – Парирует Крис, улыбаясь успеху. – Если у этих проходимцев есть на то нотариально заверенная доверенность. Чашка, пол… Все-таки фаталити. - Ты только не волнуйся! – Но Чунмена не проведешь: он прекрасно знает, что эта фраза – синоним большого-пребольшого пиздеца, который он уже вовсю ощущает, и поэтому волнуется. Да еще как! Любо-дорого посмотреть! Крис и смотрит, наслаждаясь торопливыми, но непонятными мельтешениями корейца – просто Чунмен уже в пути. В брюках, галстуке, одном носке, но в пути. Человек-действие. Всегда бы так, а то «не буду вставать! «никуда не пойду!» - Куда ты собрался? – Голос Криса застает уже полностью одетого Чунмена на исходе квартиры. Пропустив два тяжелых вздоха, Ким отвечает: - Я тоже очень хочу познакомиться с твоим другом. Он такая любопытная личность! Не будем терять времени?