Любое чувство по модулю - любовь

Лухан сходит с ума каждый день, а иногда и несколько раз на дню, кичась всей бездной своего опыта в данных принципиальных вопросах. Временами он сходит с ума совершенно без подготовки: берет и сходит. А в некоторых случаях, он тщательно планирует сумасшествие, набираясь ума, храбрости, да и просто набираясь, предпочтительнее - в стельку. Но любое революционное прозрение Лухана, влекущее за собой акт сумасбродства, просто обязано вершиться под музыку. И чем насыщеннее оная, тем страшнее его решимость. И если бы Исин по пробуждению не отличался мышечной и чувственной анестезией, он бы сообразил, что стенания из колонок стереосистемы кличут неподдельную беду и, в контексте случившегося, именно на его голову (задницу), а не просто так бесят соседей в 5:30 утра. Хотя поделом им. Позволить себе просыпаться хотя бы в шесть утра, находясь в зоне агломерации, но не города, в самый центр которого приходится ежедневно навещать, - равносильно опозданию. Лухан не страдает непробиваемым оптимизмом и верой в человечность людей, обладающих властью распоряжаться его финансовым благосостоянием, поэтому будит Исина ровно в 5:30. Хотя «будит» - это сказано слишком пафосно и громогласно для того состояния анабиоза, что демонстрирует младший своей реакцией на манипуляции Ханя. Лу его скромненько «поднимает». На большее он не способен, как личность. Зато способен, как сволочь: именно так аналогово обласкал его однажды Син, после одной экстренной побудки с использованием водных процедур. Но далеко не это оказалось самым страшным проявлением недовольства младшего, а применение им экономических санкций: Син месяц отказывался готовить. Похудевший и пару раз отравившийся собственной стряпней старший, навсегда зарекся извлекать Сина из приятной компании Морфея по ускоренной программе. Себе дороже. - А что, собственно говоря, происходит? – Задается первым вопросом утренней адекватности Син, обнаруживая себя за кухонным столом и с горячей чашкой чая в левой руке. Лухан, вспомнив об особенностях восприятия «правого» и «левого» перекладывает кружку из левой руки Сина в правую его пятерню, критически осматривает, как младший справляется с вверенной ему в эксплуатацию посудой и, кивнув, удовлетворенный результатом, подбирает слова для убедительного ответа. - Ну, понимаешь… - У Лухана здорово получается убедительность. Даже Син проникается, высовывая свой любопытный нос из кружки, греющей этот самый нос, поднимающимся над остывающим кипятком паром. - У меня проблемы в Универе. Внезапные. – Хань озаряется откровенным восторгом, вызывая у Исина недоумение. - Ура? - Да! – сгоряча ляпает Хань, но тут же исправляется. – То есть – нет! Просто требуется мое божественное явление. И требуется оно мало того, что неукоснительно, так еще и очень срочно. – Лу врет напропалую, самолично поражаясь частоте этого непохвального занятия, опасно переходящего в привычку. - Ну и ну! Страсти какие! – Поражается Син, плотоядно поглядывая на фиалку на подоконнике. - Дружище, ты должен мне помочь! – Джан пафоса не оценивает, но интонация его напрягает. - Например? – Спрашивает он, ожидая рецензию, так как очень ответственно относится к просьбам друзей. Особенно – дурацким, ведь глядя на Ханя можно предположить, что именно такой она и будет. - Побудь сегодня за меня менеджером! Заодно с ребятами увидишься! Они скучают и часто, со слезами на глазах, о тебе спрашивают. - Мне вчера не удалось с ними разминуться. Из-за тебя, кстати. И потом, когда тебя нет, менеджером становится Минсок. – Син рассуждает логично, но кого это интересует? - Минсока сегодня не будет. Он… заболел… - Да вы охренели, ребята! – Син выражает свое согласие в оказании помощи и, укоризненно качая головой, уходит в комнату – одеваться. Минсок сходит с ума, пока никто не видит, а если кто-то начинает его видеть за этим занятием, то - немедленно перестает, врасплох себя застать не позволяет, но, позже, обязательно исполняет возмездие каждому…встречному. Суровый он, по сути своей, мужик. Но и у суровых мужиков есть болевые точки сумасшествия, ради которых они вздыхают, усаживаются на диеты, порывают с вредными привычками и порываются совершить какую-нибудь романтическую выходку. Такое безумство, что выходит за рамки незаметного, ему перестает нравиться… до побеления костяшек пальцев и блуждающей по лицу улыбки. По иронии судьбы, именно мысль о том, что стоит прекратить «сходить с ума», его и выдает. Он сидит в кухне, имитируя принятие завтрака. Фактически он теперь не ест, но продолжает подолгу разглядывать еду, источая ностальгические флюиды, и, тем самым, провоцируя родителей на подозрения, не влюбилось ли их чадо. Чадо давится пустым чаем и выпучивает глаза. Не хотелось бы то, что он чувствует, характеризовать словом «влюбился» - нельзя. Он лютует в кухне, оперируя тем, что умозаключение домашних совершенно необоснованно, а затем и в комнате – потому что, разыгранная им сцена не убеждает даже его самого, - и салютует на коллегиальный телефонный «привет» цитированием слов Исина. И речь его пламенная обращена к тому же повторяющемуся слушателю. Минсок шипит афере Лухана, вопрошая, каким-таким трехжопым коклюшем ему угораздило заразиться. И во имя какой-такой благородной идеи? Когда же Лу кратко, но в привиральных красках, пересказывает ее суть, Минсок долго-долго молчит: оказывается его друг – придурок! Ну, дела! Обмозговав сию мудрость, Минсок все же продолжает сопротивление, понимая, что вчерашний его сеанс вразумления медленно, но верно накрывается медным тазом. А он ведь душу в него вложил! А раз он теперь бездушная скотина, то это очень оправдывает его заявление: - Даже не думай! Это – идиотская идея! - Но Мин! - У них там что? Любовь до гроба? – Не выдерживает Минсок, хотя осознает, что к положительному ответу на этот вопрос он совершенно не готов. - Меня вчера весь день убеждали, что – да. Но я не знаю. Только это прекрасный и единственный шанс им самим во всем разобраться. – Оправдывается Хань после непродолжительного молчания. Но не отказывается от идеи, а, скорее, уговаривает. - Как бы хуже от этих разборок не стало! - А разве есть куда хуже? - В жизни дохера всяких эпизодов, которые паршивы сами по себе, но вдогонку обладают потенциалом исправиться в еще более худшую сторону. – Тоном ученого, уставшего от жизни и ребячества мальчишек, что моложе его почти на целый месяц, заявляет Минсок. - Мин… - поймавший себя на том, что он, в общем-то, и не против, Ким его перебивает. - Потом не говори, что я не предупреждал! - Мин! - Я все-таки схожу на работу. Скажу, что выздоровел. А еще лучше скажу правду: что ты – рехнулся. Заодно прослежу, как пройдет то безобразие, что ты так тщательно распланировал. Но имей в виду: я тебя не поддерживаю! - Мин! - Ну, что еще? - Спасибо! - Дурак! Минсок сердится, очень сердится. Даже перестает держать себя в руках. В ногах, к слову, тоже перестает себя держать, с медленным комфортом оседая на застеленную кровать. На самом деле он не думает, что Лухан - дурак. Напротив, он считает, что у парня на редкость умная голова трезвого человека, но глупое его сердце принадлежит совершенно другому существу. И, к сожалению, Лухан слушает сердце, с подсказки которого ваяет свою и судьбу других с легкомысленностью скучающего гения, чем подает очень заразительный пример, которому Мину, на самом деле, очень хочется следовать. Сердце Мина тоже очень глупое. Считается, что Минсок не особо прислушивается к общественному мнению. Но это далеко не так: Минсок, как латентный конформист, на замечания промолчит, но на деле ситуацию усугубит, руководствуясь советами того самого пресловутого общественного мнения. Из Минсока вышел хороший мальчик, благодарный сын, добропорядочный гражданин – кто угодно. Только человек из него вышел глубоко несчастный: где это видано, чтобы массы были правы? … А Лухан, похоже, прав. Исин сходит с ума время от времени. Точнее, когда на это увлекательное занятие имеется время или он хочет думать, что оно имеется – как обстоят дела в действительности – его не особо заботит: Исин любит сходить с ума. Еще он любит воображать, что другие от него совсем не отстают. Вот ни капельки! «Я так и знал: этот гребаный мир таки сошел с ума!» - Не сказать, что Исин не прав: он, как никогда, близок к истине. А как иначе объяснить все эти странные события, что происходят в жизни, окружающих его людей, да и его собственной тоже. У Лухана проблемы в Университете – аномалия; Минсок заболевает – нонсенс; Чондэ умеет разговаривать и даже выказывать недовольство – абсурд; он сам влюбляется в парня – вообще пиздец! Вывод о том, что все вокруг сплошь сумасшедшие, его успокаивает, обнадеживает и даже не вызывает никаких нареканий, как и раннее утро, в которое он спешит к метро, гонимый несуразными интригами Ханя. В том, что он участвует именно в интриге, можно даже не сомневаться. Но причин отказывать старшему Син не видит: интриги у Ханя очень уж веселые, а он сам слишком легок на подъем (если это не подъем с постели). Вчерашний заунывный разговор и неслучившийся после него конец света (хотя Исин ожидал его), доказывают, что на самом деле все проблемы – чушь собачья. В самом-то деле! Было бы о чем печалиться! Весна никак не наступает – здорово. Бряцание мелочи в кармане не убеждает о ее наличии, достаточном для совершения обратного пути таким же транспортным способом – великолепно: он любит гулять. Вчера он чуть ли не добровольно отчислился из Института, о котором мечтал года три к ряду, а теперь ему придется из кожи вылезти, чтобы благостный деканат не принял вдруг его давешнюю идею за гениальную – потрясающе: Исин обожает, когда у него много работы, ведь только в таком случае имеется мизерный шанс не думать о том другом, кого он любит. Думать о любимых вещах и людях одновременно – все равно, что гнаться за двумя зайцами. Он и не будет: Исин прекрасно осознает, что это пустая затея. Наползающую тоску отгоняют ритмичные биты из наушников. И снова хочется жить. И танцевать. Син понимает, что именно так ему придется добираться до работы, ведь мелкий накрапывающий дождик, попадающий исключительно в настроение, а не на другие, менее аморфные части его организма, по выходу из метро, неожиданно превращается в глухую водную стену. На часах 8:12 и коллектив уже имитирует готовность к труду и обороне, когда Син маячит на пороге черного входа, разбавляя своим появлением совершенно идиллическую картину: скучающего Минсока и еще более скучающего Чондэ, занятого воздвижением воистину любопытного натюрмортного ансамбля из фруктовых объедков, что в его умелых руках превращается в сюрреалистическую композицию в общей тематике постапокалипсиса. Понятно, что оба этих материально ответственных человека, внимания на чужака не обращают. Ну, пришел и пришел. Вообще прибытие Сина осталось бы незамеченным, если бы не выглядывание, сдержанно кивающих в знак приветствия, поваров из кухни. Но и они тотчас же исчезают обратно. Минсок с Чондэ настойчиво игнорируют друга. Будто и не существует никакого Джан Исина. Ну, или Лухан, используя современные информационные технологии, убедил их, что Джан Исин все-таки существует, но его возникновение определенно точно не является тем событием, ради которого следует удивляться. И первый вариант вероятнее: с чего бы Лухану кого-то о чем-то предупреждать. Совершать подобное ему никогда недосуг. Напридумав этой и тому подобной фантастической ахинеи, Син ведет себя согласно ей же: - Бу-бу-бу, - заявляет он, вкладывая в высказанный звукоподбор всю мощь остроты и житейской мудрости, что сподвигла Оскара Уайльда на написание «Кентервильского привидения». (Что толкает его на подобную эксцентричность - не ясно ему самому. Наверное, фальшиво любезные лыбы поваров, с которыми у него негласная вражда и стойкая ассоциация с афоризмом: «Она была хороша собой, но совершенно не умела готовить!» - несколько видоизмененная по числам и временам.) Привидение он и показывал. И, возможно, был бы опознан в качестве этого персонажа, если бы друзья играли в «Крокодила». Но они не играли, поэтому: - Закрой дверь, придурок: дует! – отзывается Минсок. - И рот с ней заодно. И так голова раскалывается! – вторит Чондэ с привычным единодушием мнению старшего. Чунмен сходит с ума в первый раз, ведь у Исина имеется беспрецедентный повод для ввержения его в окончательную немилость: до того, как Чунмен «сошел с ума», он вел себя с Джаном, как последний «в первый раз». Так что теперь он вполне обоснованно беспокоится, что их первый раз после того поведения может оказаться последним. Перед волнением о грядущей встрече с неуловимым Джаном, отступает все. Чунмен придумывает историю благопрятного исхода на эмоциях, совершенно без слов и с ужасом осознает, что ему сейчас придется говорить, к чему, как оказывается, он совершенно не готов. Но не по причине нежелания, а из скудности человеческого языка. - Не волнуйся, найдешь, что ему сказать, – успокаивает Крис Кима, но вопреки его обещанию, с приближением к кафе, ясности рассудка Чунмен не обретает. Зато обзаводится,перепуганным - дальше некуда - видом. - Все будет хорошо, - это призрачное обещание на какое-то время мирит Мёна с реальностью. Ровно на полторы минуты. Дождь снаружи ошалевает окончательно и это тревожит дополнительно, усугубляя и без того плачевное состояние чунменовой дипломатии, заставляя корейца обреченно взвизгивать при каждом сбрасывании скорости. - И теперь мы тоже не приехали. – Предупреждает Крис вопрос Мёна. Последний выдыхает судорожно и нервно, напряженно подбираясь на сидении. Крис, конечно, предупреждал, что дорога будет долгой, но не предупреждал, что настолько мучительно. «Не парься», «не нервничай» подсказывает Крис. Ну, а что еще остается Чунмену делать, когда они уже столько едут, а старший все не признает, где конец этому моисеиву пути. Ким уже готов отобрать бразды правления транспортом из крисовых умелых конечностей в свои, как друг неожиданно сворачивает с главной дороги и глушит мотор, останавливаясь у здания кафе, в котором кореец с ужасом узнает «то самое». Все нетерпение младшего заканчивается отчаянным «я боюсь!» и прирастанием к креслу, что, должно быть, в свою очередь, означает «я никуда не пойду!» - Как бы это странно не звучало… из моих уст особенно. – Говорит вдруг Крис, отсрочивая начало операции и успокаивая такой нужной Мёну иллюзией, что заминка задержится еще на некоторое время. - Ты должен забыть о своем недавно приобретенном знании, что тебе нравится Исин. – Ким, занятый сверением аккомодации громкости стука собственного сердца с принятыми в обществе нормами, косится на ненормального, выказывая откровенную оторопь, мол: дружище, ты всегда был непоследователен, но сейчас ты - особенно скотина. Издеваешься? – Не смотри на меня так, - морщится Крис под взглядом Кима и поясняет. - Вам нужно поговорить, по-возможности, безэмоционально. А потом можешь вспоминать обратно, сколько влезет. – Дальнейшая характеристика Криса в глазах младшего оказывается вполне читаемой, но совершенно непечатной. Но, тем не менее, Чунмен кивает, что понял инструкцию и твердо намеревается ее придерживаться, бубня под нос мотивирующие «безэмоциональность», «самоконтроль» - что от него и требуется. И Крис искренне надеется, что его абонемент на спектакли, где Чунмен играет дурака, с сегодняшнего дня будет просрочен. Но в этом не уверен Чунмен, который так и продолжает сидеть, вцепившись в кресло. Крису это быстро надоедает. - Как хочешь, - деланно безразлично бросает китаец и снова заводит двигатель. Но Кима нет в машине уже до того, как он успевает прикоснуться к ключу зажигания. Мён топчет в это время парадный вход кафе, где, согласно уговору, должен томиться Джан. Коварной ухмылки Криса оценить некому, но не сказать, что его это сильно печалит. Джан, конечно же, там. Явный признак тому – застывший на пороге Чунмен. Что там он говорил про безэмоциональность и самоконтроль? Они ли написаны на его лице? Крис готов поспорить, что нет, хотя стоит со спины. В прочем, проблема отсутствия безэмоциональности и самоконтроля одолевает не только Мёна: однозадачный Джан, также застывает на полушаге, смешно выпучив глаза. Но теряя равновесие, он отмирает первым, припуская за пределы мизансцены и, огораживая свою досягаемость, дополнительным лязгом металлической двери где-то глубоко внутри помещения. Ким подживает губы с достоинством обреченного и в обиде пятится к выходу, что загораживает собой Крис, тут же разворачивающий его обратно, в бой. Минсок жалит обоих парней пронзительным, испытывающим взглядом, от которого покончить жизнь самоубийством – идея не просто хорошая, а единственно правильная. По крайней мере он сам так считает. Крис думает синонимично, но благоразумно молчит. Мён же, подавленный своим непринятием, взгляд выдерживает: сейчас самоубийство Криса расстроит его не многим больше, а о себе он почему-то не думает. Зато Минсок крепко задумывается о том, что делать дальше: такого напора он не ожидал. Пара несчастных глаз напротив, вынуждает его принять их сторону окончательно, что он со вздохом и предпринимает, отправляясь штурмовать дверь подсобного помещения. Парней Мин манит за собой и с видом неудачливого фокусника одними губами обещает, дескать «щас все будет». Син опирается на дверь спиной, будто замок – не достаточная преграда для проникновение через нее, и потому все слышит. Слышит и не понимает действий Минсока, потратившего весь предыдущий день на втемяшивание в его упрямую голову идеи о том, что Чунмена следует избегать, а теперь через дверь толдычащего обратное. Чудные дела творятся в государстве датском, но Минсок стучит в дверь подсобки с явным намерением, угадываемом в голосе, покарать тормознутого единорога в республике Корейской. Куда уж тут до философских размышлений «быть или не быть». Определенно «быть». Причем «снаружи и немедленно», - как советует Мин. Исин подчиняется, но не столько из опасений быть угнетенным, а потому, что успевает перед побегом краем глаза зацепить подавленное выражение лица Кима, его алебастровую кожу и покрасневшие руки и невыгодное близкое соседство с серостью шарфа из шерсти и полиэстра в процентном соотношении 30/70. - Разговоры разговорами, а от этого зрелища ему становится тесно и в груди, и в темной каморке, где прятаться нет уже совершенно никакой надобности. Исин выходит. И пусть потом будет больно: это же будет «потом»! Тем самым «потом», какие происходят «в другой жизни» и с «другими людьми». Чунмен путается во вздохах, когда Исин предстает перед его глазами. Он томится, снедаемый дурацкими рамками, никому не нужного этикета, вопреки которому нельзя ни накричать до звона стекол, ни обнять до хруста костей – Чунмен так до конца и не понимает, чего ему хочется на самом деле, только ощущает, что пульс его бьется бодрее и улыбка уже давно не из дежурной вежливости. Ким теряется. Теряется безвести, но быстро блекнущий восторг в глазах китайца, гасимый зачатками его же, откуда ни возьмись появившегося, здравого смысла, провоцирует Кима на поспешные неловкие действия, за которые он позже себя отругает. - Привет, Исин, - произносит, наконец, Чунмен и поджимает губы: палится! Очень палится! Надо было сказать: «Джан»! «Ну, ты и дебил!» - не скупится на комплименты его собственный внутренний голос, который такой же ехидный, как и внешний, а богатое воображение с удовольствием рисует кирпичную стену, о которую можно методично прикладываться челом. Син тоже в шоке от такой фамильярности. Он находит в ней заискивающий подтекст, которому совершенно не хочет вторить: - Здравствуй Ким, - отвечает он с холодной вежливостью и внутренне ликует оглушительной победе над помрачневшим собеседником. Кореец, пусть и признал свои речи ошибочными, но все же, надеялся на безрассудную взаимность. - Может кофе? – Находится Ким. Сина передергивает от воспоминаний, но он обнаруживает в себе силы проворчать: - Я не люблю кофе… - Чунмен усмехается: он запомнит. Ким заказывает Исину зеленый чай, а себе все-таки неизменный кофе и хозяйским жестом, приглашает Джана присесть за столик. Джан замирает, не зная, следует ли ему сделать вид, что он обиделся или уже поздно предпринимать подобное. Взвесив все «против» и вопреки им, он все-таки следует за Кимом. Они садятся в дальний угол зала, где Исин готовиться слушать Кима и активно стараться не верить ни единому его слову, но Ким молчит, ожидая заказ, получив от фыркающего Чондэ который, использует его как предлог помалкивать и дальше. Чаепитие все-таки прекрасная альтернатива такому молчанию. Эмоциональная встряска здорово прочищает сосуды, от чего кофе Чунмен пьет скорее из традиции, чем из необходимости. - Как дела в Институте? – Спрашивает Исин, прерывая неловкость. Чунмен смотрит на парня с благодарностью и спешит ответить. - В целом, очень неплохо. Но есть одно «но»… - «Как же без него», - ворчливо встревает Джан, но кивком призывает, остановившегося было Кима, рассказывать дальше. – Профессор Ф-ф-пак… - Чунмен не может сейчас произнести, как называют студенты профессора между собой: он прекрасно знает значение этого слова, но не уверен в том, что реакция Исина на него будет положительной. Что касается самого прозвища, то дело в том, что среди студентов декана за глаза величают не иначе как «Профессор Фак». Эта замечательная традиция была привезена неким старшекурсником Пак Чанелем, временами подставляющим свои бока под калифорнийское солнце. Студент скромно требовал произносить его фамилию, как «Фак», якобы именно такое прочтение очень точно определяет его сущность. За Чанелем это прозвище так и не прижилось, но к старенькому профессору приклеилось намертво. – Профессор Пак – просто… Исин недоумевающее приподнимает бровь. Именно сонбэ Пак надоумил его поступить в Институт, снабдив, весомыми, для этого подвига, рекомендациями. С профессором они были в очень хороших отношениях, какими только они могут быть между студентом и преподавателем. Более того эти двое были схожи по духу, поэтому Син никогда не разделял со сверстниками суеверного ужаса перед ликом грозного профессора. - Он совсем не хочет принимать у нас экзамен устно. – Продолжает, тем временем, Ким. – Не хочет принимать его и письменно. Он хочет парные творческие проекты с оригинальными, неизбитыми начинками. – Син кивает: это похоже на профессора. Только это и похоже: преподавать иначе Паку скучно. - Кто моя пара? – Син интересуется, вдруг Ким знает. - Я. – Отзывается Мён и зачем-то жмурится. «Мир-таки сошел с ума» - Син неожиданно возвращается к своему утреннему умозаключению. Это забавляет его настолько, что самому становится страшно, что уж здесь говорить о Киме, который черт знает что может о нем подумать… Хотя, какая разница? Вряд ли он придумает что-то похуже того, что он уже успел надумать или то, что Син сам о себе не знает. От этой мысли Исин улыбается и неожиданно игриво подмигивает оппоненту, сбрасывая с его сердца тяжеленные камни. - Сколько у нас времени, напарник? - Меньше двух недель. – У Кима глаза щиплет от брошенного невзначай «у нас». Так хочется ответить совсем другое, но Мён говорит исключительно по делу. Потому что «самоконтроль» - лучше поздно, чем никогда. - Не так много, чтобы его можно было растрачивать вот так запросто. – Хмыкает Исин, заканчивая кофе-брейк подбиранием опустевшей посуды, которую уносит из зала вместе со своей застенчивой улыбкой. – Веди меня, - приказывает он по возвращению, поправляя на себе личную, не успевшую высохнуть одежду. Ким, кажется, счастлив. Чондэ не сходит с ума никогда. И он никогда не мог даже предположить, что его традицию «никогда» кто-то посягнет упразднить. Но сейчас именно этим занимается тот, от кого Чондэ меньше всего ожидал подобной подлянки – Минсок. «Какого черта? Как же вчерашнее промывание мозга Исина?» Как же журение Лухана за то, что он, - китайская задница, - поддерживает Сина по проблеме в какой цвет ему стоит красить свою сексуальную ориентацию. – В какой хочет! – возражает Лухан, – в тот пусть и красит! - Согласен. – Соглашается Минсок тоном прямо противоположным этому состоянию. – Пусть красит в любой! Но гетеросексуальный! – Чондэ Минсока в данном вопросе полностью поддерживает: каким же еще может быть этот цвет? Верно? И Чондэ совершенно точно готов отстаивать свою точку зрения, вне зависимости от предательства Минсока, которого ему теперь правда не хочется видеть. Верно? Точно? Правда? Насколько он искренен перед собой в ответах на эти вопросы? …Каким же все-таки должен быть этот чертов цвет сексуальности? «Каким хочешь…» - вкрадчиво нашептывает воображаемый Лухан. Лухан сходит с ума каждый день. А иногда и по нескольку раз на дню. Второй, незапланированный им на сегодня раз, встречает его довольной улыбкой и проигрыванием обесцвеченных бровей. Лухан ахает и машет на прощание тому самому, мимопроходящему, тому, ради которого спешил на работу и с кем так и не успел даже поздороваться: размахивание руками ведь не в счет. Что в Лухане хорошо, так это самоконтроль, - тот самый, которого так не хватает Чунмену с Исином. Парень очень быстро справляется с потрясениями. И теперь, как колокольчик с двери, выпустивший трех парней, перестает звенеть, Лухан уже готов вникать в суть новой сплетни. - Как все прошло? – Спрашивает он у оставшихся друзей, ожидая, по обыкновению, близнецовый ответ. Минсок удовлетворенно кивает и оттопыривает вверх большой палец. Чондэ тоже оттопыривает палец, но совсем другой, конфигурируя пятерню в неприличный жест. Затем неожиданно шлет всех и вся высокостопным стихосложением. И нужно признаться, что в арсенале докладчика много убедительных примеров. Чондэ возмущен и совершенно убит информационной войной, что устроили бывшие его друзья, а точнее тем, что он сам оказался за пределами лагеря заговорщиков. Минсок раздраженно вопрошает, отдает ли Чен-Чен себе отчет, что лезет не в свое дело. И Лухану начинает казаться, что безоблачные отношения между этими двумя где-то успели испортиться: это видно по тому, как Чондэ выразительно молчит. Чондэ действительно молчит очень долго, откровенно не понимая, что, в действительности происходит, и почему все на это так благодушно реагируют! Единственно, что ему понятно, так это то, что виноват во всем именно Лухан. Но, несмотря на твердую в этом убежденность, поведение Минсока раздражает его гораздо сильнее. Потому что Минсоку никак нельзя так спокойно реагировать на то, что произошло! …потому что Чондэ совершенно точно сходит с ума.