Любое чувство по модулю - любовь

На самом деле Чондэ сходит с ума уже черт знает, сколько времени. *** Рано или поздно каждый задается вопросом: «Что делать?» В этом вопросе достаточно большие выборки референтов можно разделить на несколько относительно равных частей: одни продолжают начатое; другие продолжают, но их представление о результате настолько смутно и расплывчато, что на положительный им остается только уповать; третьи прекрасно знаю, что им нужно делать, но распоряжаются этим знанием по своему усмотрению, и не всегда оно идет им на пользу; четвертые поступают наобум, надеясь только на собственную харизму и везение, и если им не везет, то есть и пятые, про которых можно сказать, что все выдержки из устного творчества мира, воспевающие успех исключительно под руку с напряженной работой – не о них. Но речь в моей работе пойдет о еще одной, – и достаточно многочисленной, –группе референтов – тех, кому обязательно нужно что-то менять, но их мысленные вестибулярные аппараты находится в таком оглушительном состоянии, что, переворачивая всю их жизненную картину с ног на голову, совершенно их дезориентируют. Им бы привыкнуть к новым условиям, но, к сожалению, на это у них совершенно не оказывается времени. Именно они, из всех, перечисляемых мной групп, топчутся на самой дремучей стадии социальной адаптации. С чего им так нравится там находиться, обычно не ясно даже им самим. Впрочем, и ясность в редких случаях редко оказывает положительное влияние на расстановку вещей в ограниченных жестких рамках этих жестких людей. Таких жестких, что совершенно не гнутся, зато с треском ломаются, споткнувшись на своем жизненном пути о какой-нибудь слишком сложный для них внутриличностный конфликт. Как уже ясно из описания, все проблемы, с которыми сталкиваются такие люди, чаще всего исходят от них самих. В этом и заключается сложность: они считают свое мнение, как под копирку воспроизведенное с общественного, - единственно верным. Любое желание, подкинутое их, все-таки, человеческой натурой (подсознанием) жестко табуируется. Но под натиском накапливаемости этих желаний и стремлений, их сознание сдается, в лучшем случае, раскрывая перед ними двери психологических кабинетов. Не стоит забывать, что мы говорим о психически здоровых людях в ситуации стресса. В таких же условиях у подобного типа людей с изменениями, вполне вероятно ухудшение состояния. Хороший пример хорошо показан в художественном фильме М. Скорсезе «Остров проклятых», где главный герой имеет описанные мной личностные характеристики и они, помноженные на сильные защитные механизмы, играют с ним злую шутку. Кстати, если уж речь зашла о защитных механизмах, то у таких людей они действительно развиты гораздо сильнее, чем у всех остальных клиентов, посещающих психологические кабинеты… … Они постоянно методично отрицают абсолютно все, что способно помешать им продолжить жить в их «правильном», уютном мирке… …Агрегатное состояние их серого вещества – твердое тело с нерушимой кристаллической решеткой… …В советчиках они держат только книги и не принимают никаких посторонних советов, если они не прошли резолюцию общественности… Вот мы и подошли к самому важному – вопросу о том, кто эти люди. В теории Ливехуда Б. о проявлении активности человека во взрослом возрасте и отношении его к себе и окружающим людям, автор называет их людьми Мыслящего типа. Мыслящий тип характеризуется стремлением упорядочить мир своих представлений в отражении глобальных взаимосвязей. То есть люди, относящиеся к Мыслящему типу, всю жизнь стремятся следовать логике своих рассуждений и когда назревает конфликт, воспринимают его, как вызов свой интеллигентности… Из выдержек самостоятельной работы по дисциплине «Психология взрослых» студента 2-го курса факультета «Психология» О Сехуна. *** О Сехун пишет о Чондэ, даже не подозревая, что встреченный им в клубе бармен в белой майке, протягивающий ему коктейль «Маргарита» в обмен на несколько зеленоватых бумажек с портретом разработчика хангыля, зовется именно так и обладает именно такими личностными характеристиками. Но прилежный студент О, в последствии заменивший название коктейля на более пафосный синоним «мне, как обычно», быстро реабилитируется в теории Ливехуда, как только оказывается, что Чондэ, - которому здесь не место, - оказывается весьма приятным собеседником, у которого на все есть своя точка зрения, а уровень его образованности задает крайне любопытное отношение к жизни с некоторой претензией на оригинальность в деталях: он точно также, как все остальные уверен, что жизнь – дерьмо, но, в отличие от многих, уверен в этом аргументировано. В свою очередь, врожденная склонность к дедукции, подсказывает и Киму, что вот он человек, с которым можно поговорить. И они действительно говорят о прекрасном и вечном очень бойко и долго, и исповедальные интонации бармена похожи на напряжение вытягиваемой гитарной струны: звонкие, драматичные и резко прерывающиеся о дружеское прикосновение. Голос нового знакомого Чондэ – напротив - шелестящий, плещущийся, и от недавно преодоленного пришепетывания, несколько медленный, но скорее заставляющий себя слушать, и создающий доверительную атмосферу, чем отталкивающий. Или это Чондэ прорывает от давно тяготящего его желания высказаться. Приветливость Сехуна, минуя собственное тонкогубое насупленное, вытянутое лицо, проникает прямо в раненого Чондэ, которому кажется, что он, наконец, находит родственную душу. Но О не совсем такой, а правильнее сказать – совсем не такой. Лаконичная стрижка, тлеющий взгляд любопытства из-под тяжелых нависших бровей, полустрогий-полукитчевый пиджак, и небрежно спрятанная в уголках тонких губ ухмылка, выдают в нем студента и начинающего развратника. Сехун приходит туда оторваться. Ему и дела нет до чьих-либо проблем: о них он слышит каждый день отовсюду - поступление на «психфак», красной нитью связывает его с обязанностями «плакательной жилетки». Но жилистый, сухощавый и (совершенно) обычный парень, необъяснимо его цепляет. Поэтому, наплевав на побочные эффекты их бесед, в виде жалоб на некого Минсока в частности, определенных китайцев в принципе, и неопределенных пидаров вообще, он все чаще наведывается в клуб. И каждый раз его посещение удивительным образом совпадает со сменой Чондэ. Прекрасное и вечное, как это ни парадоксально, быстро заканчивается и Сехун, пойманный на небывалой проницательности, больше не может утаивать свою причастность к мозгоправам. Свое молчание в долгие три встречи он оправдывает тем, что когда люди узнают о его тайной общественной жизни, то начинают требовать рассказать про них самих совершенно дикие вещи, а потом сами же возмущаются, если он делает, как они просят. Чондэ, в принципе, понимает, на что жалуется тонсен, поймав себя на подобном желании, но разошедшийся во внезапной мизантропии Сехун, продолжает вещать: - Когда происходит разговор с психологом, в процессе которого выясняется, что поступать таким образом, как это было сделано, категорически нельзя, то первое, что предпринимает клиент после судьбоносной беседы, повернувшись лицом к миру, так это делает все наоборот. – Сехун морщится, показывая всю степень своего несогласия с подобной бытовой мудростью. - Понимаешь, - продолжает блондин после некоторого молчания, - без психолога в сложных жизненных ситуациях никак не справиться: клиенты оказываются решительно запутанными и потерянными в дебрях собственных переживаний. Но чудотворное слово «нельзя» (или его заменители, так как само по себе это слово запрещено по ряду причин) будят в них совершенно несусветную активность, выражающуюся в нахер никому ненужных двигательных и эмоциональных расторможенностях, полностью противопоказанных интересу дела. Схематично это изображается в двух пунктах. Пункт первый: - клиент слышит неугодное его слуху: «Стопэ, забудь! Не думай об этом, а думай о том! Надо поступать тупо по уму и тд.». «Ни хуя», - тут же сопротивляется несчастный и принимается думать о запрещенном еще интенсивнее. Пункт второй: - клиент не слушает родных, друзей, но посторонних-то он может послушать. Поэтому, допустим, он идет к Ванге, – весь вид младшего выражает собой ужас от масштабов популяции, антинаучно настроенных индивидов, - или основательно садится читать умную книжку: тоже вполне себе вариант. Но остановимся на Ванге для удобства: к ней/нему он идет уже с точно сформированной мыслью услышать то же самое, что от психолога, друзей и родных. А именно: «Забудь, займись чем-нибудь другим»… и так далее. Ведь клиенту думается, что только после этого последнего довода он благополучно обо всем забудет и, наконец, забьет. Очень честное намерение. Однако, когда она – опять же или он – повторяют ему то, за чем он, собственно, пришел, и именно в той же самой формулировке, на которую он рассчитывал, клиент повторяет свою предыдущую мысль. А именно: «Ни хуя! Еще какая-то Ванга не говорила ему, что он не будет с его, ну, например, любимым Минсоком. Что за на хер? Утритесь! – Чондэ, конечно, по вангам не ходит, но и Сехуну он ничего не говорит о Минсоке кроме того, что тот здорово портит ему настроение, нервы, хорошее мнение о себе, как о гетеросексуальной особи мужского пола, и жизнь со всеми ими заодно. Парень буквально намедни сам впервые замечает, что его стабильно хорошее ранее настроение, прыгает. И прыгает оно вокруг, травящего анекдоты Мина. Но когда Сехун, совершенно магическим образом догадывается о сути его депрессии, Чондэ становится действительно страшно: неужели все настолько заметно. Перемалывая высказанное младшим откровение в мозгах до удобоваримого и остроумного ответа-отрицания, он протирает стойку, на сто тысяч вон случайно орошенную виски и сопит. За терапевтическим сеансом воспоминаний о раннем детстве и недетской «Маргаритой» на брудершафт, Чондэ не замечает, как Сехун подталкивает, к действительно тревожащим его вещам, в которых, - ясное дело, - оказывается виноват Минсок, ведь некоторые его выпады совершенно невозможно слушать, находясь в состоянии с равновесием мира. О откровенно забавляет слабость старшего, его непринятие в себе другой личины, поэтому он с головой окунает Чондэ в откровенные разговоры, вовсе не подозревая, что все больше обнажается перед ним сам. Он не замечает этого даже тогда, когда его собственническую натуру Минсок начинает раздражать. Но и после этого они упорно продолжают говорить о рыжем: только через него раскрывается Чондэ. После тяжелых рабочих дней в кафе, разговоры с О расслабляют бармена, и он совершенно свободно рассказывает ему о своих буднях, о том, что его затянувшийся День Сурка начинается каждый день около восьми вечера легким поворотом ключа и пыльным холостяцким коридором, что таким и останется до следующей инсценировки субботника. О том, что каждый раз он еще до того, как успевает снять с себя уличную одежду и вдеть продрогшие ноги в домашние тапки, будто натыкается на склочные мысли, пропитавшие, кажется, все помещение. Они, застанные врасплох шумным возвращением в их сети, снова берут его в оборот, с новыми силами вгрызаясь в сознание. О том, как их настойчивость отгоняется им громким шарканьем и включением всех электрических приборов. Как бы то ни было, он не понаслышке знает, что плохие мысли боятся шума и яркого света. О том, что пока подогревается вода в колонке для вечернего душа, чтобы он мог принять душ, он обычно вспоминает о родительском доме. О том, что слышать глупые соображения младшей сестры, балансирующей в ультрасовременной уличной моде и таких же отношениях на грани кавая и суицида, пряный запах из кухни и тихое фоновое бормотание телевизора, без которого пресса признается отцом совершенно нечитаемой, - кажутся ему прекрасными альтернативами его загнанного одиночества. О том, что он ценит возможность бесцельно бродить по квартире и непременно натыкаться на кого-нибудь, кто, заметя замершую в его глазах панику, может сказать: «Глупости это все! Не думай об этом!» Он ведь хороший сын и брат и обязательно послушает. А значит - перестанет нервничать. Но мать упорно звонит не чаще двух раз в месяц. И кто такой он, чтобы лишать ее права полагать, что ее материнский долг на этом не исчерпывается? Чондэ рассказывает и о том, что горячие струи вечернего душа смывают с него не только усталость, но и неправдоподобно сфабрикованную реальность, в которой все деланно «хорошо». Сехун, отмечая проступающий через легкую ткань светлой майки рельеф мышц бармена, воображает, что он не прочь был бы увидеть его под струями того самого душа, когда они сблизятся. Блондин собирается этому поспособствовать. А Чондэ, между тем, продолжает жаловаться, что каждый раз мысли таранят его голову с новой силой, убивая, подслушанными за рабочий день аргументами. Отрывки фраз из разрозненных контекстов возвращаются плотной вереницей и злобно улюлюкают хором голосов, общую идею которых можно заключить в три простеньких предложения: «Хэй, дружище, мы никуда не делись! Наконец, мы снова в твоей голове! Давайте подумаем о…» А Чондэ не может позволить себе произносить имя Минсока даже мысленно. И теперь перед Сехуном тоже замолкает. И в этом, – ему кажется, – есть что-то такое от чего он может сойти с ума. Но Сехун, к удивлению Чондэ, не считает его сумасшедшим, а, покровительственно кивая, говорит такое желанное: «Я так и думал. Так бывает, не волнуйся – все это сущие пустяки». Сехуну понятна суть вопроса. Понятна настолько, что менее через полчаса он уже в сердцах восклицает: - Да трахни ты его уже! – и с небольшим усилием возводит, разбегающиеся глаза на обомлевшего собеседника. Ким отшатывается то ли от того, что это первый со стороны О призыв к действию, то ли от того, что его раскрывают совершенно без каких-либо усилий, а ведь он так старается забрать с собой подозрение о своей ориентации в могилу. - Так мы же оба… парни! – протестует Чондэ той провокационной интонацией, которой не выражают несогласие, а спрашивают о вариантах предлагаемого. - Ну и что? – Поражается его приятель, от чего уже самому Чондэ приходит черед удивляться и отодвигаться от него с застывшим выражением неподдельного, но брезгливого интереса на лице. Пьяненький Сехун лишь беззаботно хмыкает: люди действительно удивляются, когда им говорят правду. И Чондэ вполне себе человек, пусть и продолжает отчаянно корчить беспристрастные рожи. Что примечательно, правда Сехуна, в каком бы он ни был состоянии, зависит исключительно от того, сколько его оппонент готов услышать, а вовсе не оглядывается на то, как есть на самом деле. Но, следует отдать ему должное, мастерски и с искусством аптекарской точности, способному дозировать информацию. Закоренелый предрассудок трещит по швам вместе с изветшалым мироустройством Кима: Сехун, между тем, оказывается просто катализатором, ведь сам Ким уже давно морально к этому готов. Готов и ожидает, но, тем не менее, отчего-то убеждает самого себя, что от слов младшего он подходит к грани, за пределами которой нет ничего кроме благоговейного обморока. Сехун великодушно закрывает щекотливую тему, отвлекая Кима на смешивание нового коктейля. Но делает это только для того, чтобы сам Чондэ на досуге ее приоткрыл. Чондэ действительно ее приоткрывает, но не так, как думается Сехуну, а трезво оценивая, что его, надломленная запретной любовью жизнь, на самом деле не представляет ничего ценного и никто не станет по ней сокрушаться. Чондэ, наконец-таки, замечает жестокость бытовизма. Так не должно быть, но у него нет сил спорить с реальностью. Встречи постепенно начинают входить в традицию, а беседы ожидаемо приобретают нетрадиционных характер. На одной из них Чондэ неожиданно для себя соглашается: - Ладно. Допустим, я – пидарас. – Примирительно соглашается он, но его прерывают ироничные комментарии Сехуна. - Предположим… Представим на минуточку… - Блондин хлопает длинными ресницами, которые, в страшной теории Чондэ, должны быть окрашены в ярко-бирюзовый, под стать обсуждаемой теме. - Но это не отвечает на вопрос, как мне быть с Минсоком, как себя вести и вообще… - «Вообще» смущает Чондэ вконец. – Он же весь такой…ух! – Ким пытается показать Сехуну, пыщащее здоровьем мужество для особой наглядности собственного грядущего провала, но О упрямо узнает в показываемом хомячка с запором, и потому покатывается. - Какой? – Наконец переспрашивает он у погрустневшего бармена. - Ну, в смысле «ух» вообще! - Прям вообще «ух»? – Сехун настолько иронично выгибает бровь, что Чондэ подумывает о том, как бы его не стукнуть. - Да. – Трагично. – При нем даже нельзя пускать неосторожных фраз о том, каким голубым может быть небо в один из отдельно взятых погожих деньков. Он слышит только «голубым» и бежит куда угодно, но, как обычно оказывается, подальше. - В метро, например, - продолжает веселье О. - И ждет там полуночи. – Мрачно добавляет Чондэ и отвлекается на нового клиента, нашедшего, что его трезвое состояние не в состоянии оценить всю яркость и нелепость его жизни. - Приятно видеть, что человек адекватно воспринимает неадекватные вещи, - замечает Сехун, возвращаясь к теме. - Ты о том, что меня могут послать на хуй? – Уточняет Чондэ и грустно улыбается, не нуждаясь в ответе. - Это бы решило проблему! – О откровенно ржет и танцевальными движениями продвигается к танцполу. Разговор на сегодня явно не закончен. - Я бы с удовольствием, но Минсок в этом вопросе более метафоричен, чем хотелось бы. – Поражаясь самому себе и фаллосальности темы, вздыхает Ким. Обсудив секс, которого нет и деньги, которые обоим не на кого тратить, они подбираются к теме любви, по поводу уместности которой, каждому есть что возразить, но обоим удобно думать, что нечего. - …Но бывает же, что люди встречаются без страданий! Это люди, у которых все хорошо и которые вместе переживают разные ситуации! Не всем же сходиться-расходиться, не понимать, уходить и возвращаться, думать, плакать, изменять и прощать. – Чондэ, к сожалению, не воспринимает любовь без всех этих составляющих: Сехун снова пьян и несет форменную чушь. Сехун действительно пьян. И это состояние, так не свойственное сердобольному студенту, становится обычным делом в компании симпатичного бармена. И он действительно снова несет какой-то дикарский вздор (что, тем не менее, все-таки происходит, но с другими. Например, именно такие отношения случаются между Ифанем и Лу. Однако, это совсем другая история), потому как Сехун сам не очень-то верит в то, о чем говорит, предполагая такие отношения только в теории. Тем не менее, в качестве кандидатуры для практики их реализации, к концу пятой по счету встречи, он уже основательно подумывает о Чондэ. Сехун раскрывает в себе новые грани, когда в веселом месяце апреле шутки про Минсока становятся окончательно не смешными: - Подожди: кто из вас актив, кто – пассив? – По правде говоря, этот вопрос ставит Кима в тупик. После пролонгированного молчания, по окончании которого, интерес младшего, к сожалению, не гаснет, он мямлит, что и не задумывался о подобном. - Но, знаешь ли, человека с членом «Ченом» не назовут, - гордо отбивается он от нападок, пытающегося его высмеять, младшего. О лишь неопределенно хмыкает, принимая к сведению. Сехун калькулирует сведения о жизни Чондэ с собирательным запалом. С точки зрения его будущей профессии, это называется психологическим сопровождением клиента. Однако, стиснутые зубы самого коллекционера в ответ на неудачную шутку о Минсоке, можно назвать уже по-другому. Но разве в этом шуме реально что-нибудь расслышать? Он зовет Чондэ как-нибудь прогуляться в парке. Когда Чондэ впервые соглашается на встречу за пределами клуба, Сехун «не ревнует» к Минсоку уже целую неделю. А, отмечая под видным памятником тонкими золочеными стрелками наручных часов три минуты до прибытия бармена, он начинает сосуществовать с концепцией, что Чондэ нравится ему в первую очередь тем, что его характер диаметрально отличается от характера того, кто ему нравился до него. Они встречаются, кажущимися уже естественными объятиями со спины и призрачными касаниями рукавов одежд разных оттенков черного. Каждая из таких неформальных встреч проходит под эгидой духовного просвещения, что Чондэ ставит в обязательные условия. И каждый раз к концу встречи Сехун ловит себя на том, что сдержанная улыбка, размазанная по лицу хена, воодушевляет его гораздо сильнее, чем архаичное творчество мертвых поэтов, зодчих и художников, какими бы правдами жизни они не делились. Встречи проходят удивительно легко, но непринужденную атмосферу портит незримое присутствие Минсока, зависающего немым укором во взоре Чондэ, когда Сехун неслучайно задевает его ладонь своими пальцами. Минсок никуда не девается, оттяпав своей не в меру замечательной персоной больше половины времени, что эти двое тратят на смущающие диалоги. Но и он отступает, когда однажды, впечатляющий изяществом танца и аристократической бледностью Сехун, легким движением руки не оголяет перед Чондэ свой плоский живот. Потребность узнать о том, как обстоят дела с бледностью всего кожного покрова Сехуна, падает вниз вместе с глазами, опущенными под немым вопросом танцующего блондина, но вместе с ними же, мешкает где-то в районе паха, отмечая, попутно, рост совершенно недвусмысленной реакции. Чондэ кажется, что Сехун трахает его глазами, и он даже угадывает позы, но младший подплывает за новой порцией алкоголя с абсолютно нечитаемым выражением лица, посчитав, очевидно, что между ними все-таки должна остаться какая-то загадка. «До поры до времени», - как думает Сехун. «Показалось», - как думает Чондэ и, фыркая на извечное «мне, как обычно», в силу своих скромных навыков, предлагает младшему хотя бы «секс на пляже». Разомлевший блондин, недооценивший к концу вечера серьезность романа с «Маргаритой» вполне заинтересованно справляется у него, где тут у них пляж. Чондэ отчего-то начинает душить высокая горловина серебристо-белой футболки, а упавший, на секундно появившуюся в сминаемом жесте ключицу, голодный взгляд Сехуна и вовсе мешает смешивать летучие, легко воспламеняющиеся, как и его воображение жидкости. Показалось? Фантазии легко возрождаются из пепла, словно горящая мифическая птица, когда шепчущие о Минсоке стены, поутру становятся практически неслышимыми, за приглушенными ребром ладони стонами, истекаемыми из сильного тела Кима под давлением нежных прикосновений. Он по-прежнему, наверное, любит Минсока, но не думает о нем в этом ключе. Чондэ вообще практически перестает думать о старшем, за исключением случаев мелких дрязг и конфронтаций по работе. Их пик приходится на день, когда радикально настроенный гомофоб Минсок, неприкрыто поддерживает лазурные отношения между Исином и его педиковатым звездецом со смазливой рожей и угрожающей щетиной, что должна выдавать в нем брутала, а не недельный загул. Осознание идиотизма всего вокруг происходящего, бьет апперкотом. Чондэ совершенно не знает, как адекватно отреагировать на эту ситуацию в принципе, поэтому его ступор оканчивается агрессией загнанного зверя. Парень просто впадает в ярость, не сдерживаясь ни в импульсивных движениях, ни в не менее импульсивных эпитетах. Отдает ли он себе отчет в том, что лезет не в свое дело? А отдает ли себе отчет сам Минсок, что своими неосторожными словами, он готовит себе распятие на неудобном столе подсобки и последующее надругательство в виде всего того, на что он благословил, отправившуюся вытворять парочку? На этом, путем медитаций и ходатайства благоразумного Лухана, рабочий день Чондэ в кафе, еще не переваливший за половину, неожиданно, но своевременно заканчивается. Однако, потрясения нервной системы Кима, как оказывается, только входят во вкус. Электронный шум, сопровождающий гнусавый голос, что поет о сексе и его производных, соединяясь с дрожащим, беснующимся светом, запечатлевают Сехуна полароидными снимками, содержание которых, путающийся в рецептах Чондэ, безошибочно определяет одним единственным словом - «порно». От вязкой слюны дергается кадык, а смена кажется наиболее душной из числа всех тех, что Чондэ отработал на этом месте. Впрочем, к ее концу у парня мелькает подозрение, что его пытаются соблазнить. У Чондэ раньше были девушки, но, ни одна из них не отдавалась во взгляде. Постоянно были какие-то границы, рамки, черты, которые нельзя было переступать. Да и сам Чондэ вокруг себя строил что-то подобное. Но О слишком молчаливый, слишком откровенный и откровенно слишком пошлый. И это определенно обязывает усомниться в надобности некоторых личных рамок Чондэ. А во взгляде самого Сехуна давно не оказывается ни одной. На границе духоты служебного выхода и уличной прохлады Чондэ сокрушается, что, Сехун такой горячий, а он сам даже и понятия не имеет, каково это целовать парня. Но за капризными нотками и следующими за ними смешком, он не успевает и договорить предложение до конца, как чувствует прикосновение к своим губам. Мокрое, невнятное, неожиданное, но удивительно приятное. Настолько, что он тянет, отстранившегося было хозяина влажного рта, обратно на себя, зарываясь своими ветвистыми пальцами в его осветленные пряди. - Твою мать, - выдыхает Ким, а Сехун очень гордо, но забавно улыбается, раскачиваясь с носка за пятку. Ему кажется сложным воспринять реплику старшего в качестве комплимента в свой адрес, но порядком ошалевший взгляд брюнета говорит, что это был именно он. Он опьяняет Чондэ, его же собственной рукой спаивавшего Се «Маргаритой», через поцелуи. И еще больше – пальчиками, перебирающими какой-то очень сложный для терпения брюнета ритм на внутренней стороне его бедра, пока они едут в такси к нему на квартиру, потому что к каминг-ауту, в открывшемся менее четверти часа метро, Чондэ оказывается пока не готов. Старшему просто интересно. Он неприлично жаден до нового опыта и совершенно не скрывает этого перед младшим, на что тот незаинтересованно пожимает плечами, бросая менее пафосную, чем «мне, как обычно», но тоже весьма избитую многочисленным пользованием фразу: «Без обязательств». Чондэ обводит утонченные черты лица Сехуна, будто впервые видит его. Таких, - он знает, - любят запечатлевать ню-фотографы. Тонкие, эфемерные, с детской непорочностью – именно они становятся новой ассоциацией греха на грани с искусством. Именно такого: доверчиво следующего и красноречиво пылающего румянцем на белом лице, пошлого уверенностью в опыте, Чондэ припечатывает к стене в темном коридоре собственной квартиры. - Руки, - подсказывает Сехун в поцелуй и Чондэ послушно опускает руки с лебединой шеи парня на его ягодицы и ближе притягивает к себе. - Так? – Младший качает головой, но быстро исправляется в ответах, когда Чондэ перекладывает горячие ладони на его, выступающий под тканью, пах. - Да… Не дожидаясь новой подсказки, Чондэ снова влажно целует, на ощупь, расстегивая молнию-невидимку его брюк, дразняще прикасается к желанному плоскому животу и, пробравшись под резинку чужих трусов, обхватывает не свой член. И эти действия не вызывают в нем никакого отвращения. Даже включенный свет, на удивление, не изменяет ситуации. Чондэ внимательно вглядывается в раскрывающиеся в немом крике ярко-розовые губы, будто на лице младшего вместе с первыми каплями пота над верхней, проступит ответ, когда же эта ситуация изменится. Не даром же ему столько лет нравились девушки. Выходит, что даром, ведь Сехун идеален и с каждым поступательным движением он обещает очень много сверх того, на что рассчитывает Чондэ, отчего ему, упорно не видящему в своих действиях ничего противного, хочется прикоснуться уже к себе. С колен зрелище тоже не кажется омерзительным. Тело Сехуна пылает под чужими умелыми пальцами, от чего он дергается, каждый раз сильно прикладываясь, проступаемыми под тонкой кожей костями об окрашенные флизелиновые обои, и мысленно стесняет воспоминания о своем пуританском воспитании откровенной досадой, что его собственные руки не способны так его гнуть. Сехун вспоминает, как Чондэ рассказывал про эти самые стены квартиры, что мыслят слишком громко для его одиночества, и с самодовольной ухмылкой, тающей в сдерживаемом стоне, отмечает, что сейчас все эти мысли наверняка укоризненно молчат, а вообще, они вполне себе смело могут идти в задницу. Веки Се от ярких ощущений открываются через раз, или это бьющее в голову удовольствие рассыпается перед глазами пятнами: розовыми – когда Чондэ проходится у основания, зелеными – когда обводит шершавыми пальцами головку, и ослепляюще белыми – когда старший умело теребит его крайнюю плоть. Она розово—персиковая, как это обычно бывает на белоснежных телах. У Чондэ все это, происходящее впервые, вызывает какой-то невменяемый азарт. Сехун кусает губы, пытаясь сдержать всхлипы, и это раззадоривает еще сильнее, вынуждая мять и растягивать парня еще более усиленно, чтобы он захлебывался вздохами, выгибался в спине и стонал, стонал, стонал! Когда же, черт возьми, он издаст хотя бы один звук?! Чондэ знает еще один способ. - Нет! – скулит Сехун, не сразу замечая, расположившегося на полу и облизывающего губы в хороших традициях его самого, Чондэ. Почему он не разрешает? Наверное, это тот самый ребус, что должен остаться за ним, ведь объяснить что-либо вразумительно, когда, бьющий по ушам пульс сбивает все мысли, он оказывается не в состоянии. Немой вопрос брюнета он оставляет без внимания, шепча бесстыдную просьбу: - Просто трахни. Чондэ нечего возразить. Тем не менее, он застывает, нависая, над раскрытым перед ним блондином. Он. Весь такой из себя правильный. Приводит малознакомого парня к себе домой. Кладет его в свою постель. Раздвигает его ноги… «…Интересно, как бы выглядел Минсок?» - Но лисий прищур Минсока стирается из сознания тотчас, когда О, с нарастающим отчаянием, тянет его на себя: младший тоже думает о другом человеке. От него у Сехуна из воспоминаний, размытых слезящимися глазами, остались только грязно-синие полоски на танцевальных кедах, видавших виды и требуху изнанки декоративных парковых урн, а также изнанку бытия самопровозглашенного авторитета школы – государственного учебного заведения страны, где абсолютно каждый ненавидел подобных юному педриле О Сехуну, что выражалось в расползающихся чернильных пятнах под его мешковатой одеждой, - оттисков, оставленных теми самыми кедами. Их хозяин ежедневно и качественно избивал О. Тогда Сехун не позволял себе обронить и звука, но сейчас, ко второму году душекопательства, он задним числом понимает, что его угнетателю, подобно неопытному в вопросах однополых отношений Чондэ, нужна была ответная реакция. Понимает, для чего было столько насилия, к чему все шло. Но тогда его до истерики испугали запертая изнутри кабинка школьного туалета, складной нож, разрезающий прямо на его теле форменные брюки, и горячий шепот, парализующий липким страхом: «Я хочу тебя». Но более всего - его собственное тело, впервые отозвавшееся взаимностью. Удивительно, но дело так и не смогли замять. Однако, на скамье обвиняемых, слыша, что к нему не имеют никаких претензий, бывший мучитель, играя желваками под побелевшей, но все еще заметно смуглой кожей, выглядел так, будто тот самый нож, что разрезал ткань школьных брюк Сехуна, тот всадил ему в спину. О оказывается сильнее всего этого: сильнее глупости пирамиды подростковых обид, оставляя за собой одну единственную слабость: заканчивать все начатое. С любопытством натуралиста Чондэ медленно погружается в узкие стенки, внимательно следя за своими действиями и любыми изменениями на лице любовника, метающегося по постели и морщащегося от неосторожных движений. Он ни в коем случае не хочет причинить боль, одаривая, нерастраченной на Минсока, любовью. Но, привыкающий к новым ощущениям Сехун, надрывным хриплым напевом, сволакивающимся редкими вскриками, просит именно о ней, очевидно, преследуя собственные цели. Каждое движение выбивает из легких Чондэ воздух, а судорожные вздохи не налаживают ситуацию, не справляясь, в достаточной мере, с кислородным голоданием. Благодаря ему фейерверк перед глазами кажется еще более ярким, даже токсичным, когда Сехун водит по его взмокшей спине, царапающей коростой, заживающей царапины на ладони, а после - впивается в нее аккуратными, коротко стриженными ногтями. Звонкий шепот влажных тел друг от друга звенит чаще пульса, шумящего в ушах. И этот дисбаланс на исходе алкогольного опьянения отдается пустой, но назойливой тошнотой. От нее Сехуна избавляет Чондэ, приподнимая за плечи практически вертикально. За частыми короткими фрикциями, О кончает в первый раз и стонет так, что старший, не постыдившийся до этого ни наготы, ни самого процесса, отчаянно краснеет. Оба испытывают любовь, но обходятся полумерами друг друга. Любопытство Чондэ перетекает в какое-то отчаянное исступление. Он замедляется, мучая и себя, и теряющего контроль над происходящим Сехуна, вновь возбуждающегося от редких и тягуче медленных нажимов на простату и, усугубляющих удовольствие, скользящих по его члену чужим рукам. Алкоголь все еще притупляет боль, но во второй раз Чондэ не слишком старается быть аккуратным, размазывая по темнеющим коричневым морщинам простыней, алые капли, не замечаемые ранее за новизной ощущений. Сехун же, в свою очередь, не слишком старается верить в то, что все должно происходить как-то по-другому. Он уверен, что это обязательно должно быть больно. Поэтому он сам с силой насаживается, желая получить больше, пока Чондэ, слыша слишком глухое и тонущее хлюпанье, не останавливает его сумасшедший ритм неожиданными и успокаивающими поцелуями в тонкие запястья. Тела сводит сладкая судорога. Чондэ не знает, что нужно говорить в таких ситуациях. - Ты красивый, - шепчет Се, обводя пальцами контуры чужого лица. Может, конечно, это тоже не совсем та фраза, что стоит озвучивать после сдавленных криков удовольствия, но плевать он на это хотел. Тем более не сказать этого нельзя – просто нечестно: Чондэ действительно красивый. Но видно это только Сехуну и только сейчас, пока тлеет огонек в его глазах. О смотрит до того момента, пока он не гаснет. А затем, обвивая себя чужими руками, поворачивается на бок и забывается мутным, полуторачасовым сном. *** Комната за синей гардиной хранит еще воспоминания о предрассветных сумерках, но за окном уже светло. Неумолимо наступающее утро, ставит все на свои места. Никто не считает происшедшее ночью ошибкой, но особенно смешно и особенно горько это звучит из уст разбитого Сехуна. Бледное небо, через расчехленное Чондэ окно, расцветает лиловыми пятнами, вытатуировавшими на прозрачном теле посторонние интересы,– к сожалению, не только у Сехуна они ассоциируются с любовью. Но Чондэ плохо адаптирован к жизни: он никак не может привыкнуть быть жестоким, поэтому, с ужасом оглядывая синяки, он пытается спрятать их, прикрывая обнаженное тело одеялом. Сехун не врал ночью, когда стонал, что подобное у него впервые. Пустой, невразумительный взгляд поверх бытовых предметов, поверх самого Чондэ подтверждает это. А каменное выражение лица выдает в нем совершенно другого, незнакомого человека – человека, который методично отключается от действительности. - Ты можешь плакать: я отвернусь. – Сипит скрипучим еще ото сна голосом Чондэ вместо утреннего приветствия. Официальное разрешение на правах хозяина звучит насмешливо, но Сехун затылком чувствует его серьезность. - Спасибо, обойдусь. Предоставлю это тебе. – Язвит он, утыкаясь носом в теплую ключицу брюнета. От неожиданного прикосновения губ к виску, предательски поджимаются губы, и щиплет в носу, а бледные пальцы сжимают чужое плечо чуть сильнее, чем это сделал бы человек, не собирающийся реветь над собственной глупостью и несправедливостью пируэтов стревы-судьбы. Поэтому Чондэ упрямо обнимает острые плечи сзади, обманывая обещаниями, что на самом деле все хорошо, и если не есть, так обязательно будет. Иначе-то никак. Иначе и быть не может. Он улыбается, заражая этой фальшивой улыбкой и младшего, который прекрасно понимает, что таким обещаниям – грош цена. Но все-таки верит в них, чтобы стать чуточку счастливее. Его ненормальные проявления мазохизма закончились этой ночью, ставя жирную точку на его поучительной истории. Не без жертв, но он вышел из нее победителем. Растеряв всю свою растерянность под струями теплой воды, Сехун оглушительно смеется, смывая, тянущие нежную кожу, подсохшие сперму и кровь. Он свободен! Все закончилось! Смех его похож на лай. И у Чондэ от него мурашки по коже. - Господи, Сехун-и… - Ким прекрасно знает, что на психфак поступают либо для себя, либо для близких, что тоже не многим лучше. И если Сехун сейчас же не прекратит так надрывно хохотать, то Чондэ тоже повторит экзекуцию поступления для себя. Хотя бы для того, чтобы оценить юмор. - Ты бы знал, как мне хочется жить! – поясняет блондин, отплевываясь от заливающейся в рот и нос воды, и снова смеется, горько и заливисто, не прислушиваясь к бубнению Чондэ. - Ты бы знал, как это стремно слышать… - До встречи с Сехуном Ким не любил пустомелить, потому как считал, что за лишним словоблудием теряется весь смысл. Он вспоминает о своем прошлом кредо, наблюдая за неадекватом тонсена. Неопознанные в своем происхождении тараканы, такого похожего на него младшего, пугают тем больше, чем больше Чондэ задумывается о том, что самое главное в своих беседах они, все-таки, упустили. Соседи через вентиляционное отверстие вежливым матом справляются, кто ж там, блять, такой веселый выискался в единственный выходной, но услышав неслаженный хор определенно мужских голосов, после задумчивого молчания добавляют: «Пидарасы». Полемика на этом заканчивается, но в тесной ванной смеются уже двое. Но не долго, и не счастливо. Сехун прерывает смех неожиданно, и Чондэ реагирует мгновенной озабоченностью и участливым подозрением? - Эй! Все хорошо. Ты помнишь? - Жаль, что так… - Невпопад роняет Сехун, цепляясь за сердечно подставленные плечи и подавляя, раздирающий носоглотку всхлип. «Жаль, что я люблю другого», - читает короткую мысль Чондэ. Только с первого раза не определить, чья она на самом деле. Чондэ пытается накормить младшего, снова посадить на постель и очень серьезно, с упреком и сожалением, втолковать, что первый раз не должен быть таким…таким… Он не находит подходящих эпитетов, а Сехун в них и не нуждается. - Должен. – Эхом отзывается О. Он впервые с начала утра глядит Чондэ прямо в глаза. – Только таким для тех людей, с которыми считается, что все «правильно». И осторожно добавляет, что случись его первый раз в том самом злополучном школьном сортире полутора годами ранее, он оказался бы еще жестче. Чондэ затыкается: что еще ему остается? Взаимное использование не трансформируется в обиду, не скребется драной кошкой по окаменелому сердцу, а удивительным образом заряжает энергией на необдуманные и даже еще не сформировавшиеся полностью в какую-либо мысль, поступки. Так они и сидят остаток выходного утра на мятой постели или, требующей срочного косметического ремонта кухне, возводя утопии. Две маленькие сломанные куклы посреди грязи и многочисленных незаконченных дел. Но утро быстро заканчивается долгами и обязанностями, и Сехун исчезает из жизни Чондэ под крепкие объятия с ароматом крепкого же кофе и пустые обещаниями не теряться. Сехун сбегает, понимая, что оставил где-то что-то очень важное. Не свою девственность – она его только тяготила – а что-то совершенно необъятное и более одухотворенное, как то, что он пропустил в храмах культуры мимо ушей, прислушиваясь больше к невообразимо мелодичному тембру голоса Чондэ, и мимо глаз, пока украдкой пялился на него же. Как только закрывается входная дверь, номера телефонов стираются дрожащими прикосновениями пальцев к сенсорным экранам аппаратов. Не из-за себя: из-за другого. Они обязательно еще встретятся. А цифры, безвозвратно исчезнувшие в электронном пепле, не смогут больше помешать моменту их правильной встречи.