Сказки дедушки Хабибуллы

Предоставив дедушке с друзьями дальше осматривать Долину, Нуцал доковылял до шалаша и устроился на налёжанном месте, повернувшись так, чтоб не видеть цепи. Любопытно, конечно, побродить по саду, проверить, что сейчас там, где было раньше его логово. Может, барбарис, под которым он когда-то устроил себе нору, до сих пор цел? Но это в другой раз, если доведётся, сейчас мысли Нуцала занимало другое. Дедушка, увидев волка, ласково улыбнулся, взял у него мешок и поблагодарил. Дети от восторга захлопали в ладоши, запрыгали и тоже залопотали: — Спасибо, Нуцал! Вот спасибо! Молодец! Смутившись отчего-то, волк, на радость ребятам, по-человечьи пробормотал, дескать, таскайся тут за вами с больной ногой, и ушёл, не оборачиваясь. Не на волю шёл Нуцал, никого у него там не осталось, в логово под корнями поваленного дерева возвращаться не хотелось. Ну, что там? Холодное оно и пустое. Сердце старого Нуцала согрелось впервые за долгое время. Никто никогда раньше не благодарил его за то, что он делал. Его либо восхваляли, либо бранили и желали издохнуть, но чтоб вот так просто сказать, спасибо, мол, такого не случалось. А Хабибулла, не помня зла, поблагодарил за самый пустяковый поступок. Вот что не давало покоя Нуцалу. Песня, которую он безуспешно пытался вспомнить, сама собою возникла в его растревоженной памяти. Эй, молодые! Какие из вас удальцы? Так ли ходили в Загорье Наши отцы? Красною сделаем из голубой Алазань. Вытопчем колос на царских Нетронутых нивах. Пусть неприятель Свинец наш возьмёт себе в дань. Мы заберём себе тамошних женщин Красивых. Да, так и есть — всю жизнь положил он на то, чтоб убивать, грабить, приумножать богатство, похваляясь собственной храбростью. А что оставил по себе, чем прославился? Какими стали его потомки? Гордились им или поспешили списать его исчезновение на болезнь и больше не вспоминали? И взгрустнулось Нуцалу от того, что такая бесполезная, беспутная получилась у него жизнь, что в человечьем облике, что в волчьем. Но когда-то ж и ей настанет конец, а имя Нуцала если и уцелеет, то в проклятиях людских, тогда как вечного бедняка Хабибуллу всякий помянет добрым словом. А что останется от Хабибуллы спустя годы? Да хотя бы этот сад, весною радующий людей цветами, осенью дарующий плоды. Хотя бы этот сад, что Нуцал столь долго и безуспешно тщился уничтожить! — Ты увёз меня из отчего дома и силой подчинил себе, но над сердцем моим ты не властен, царь леков! — так отчётливо прозвучал вдруг в его ушах гневный женский голос, что волк невольно вздрогнул. Дарижа, должно быть, тоже не простила его. Впрочем, он и не просил у неё прощения. Краем уха только довелось ему слышать, что ханша, словно вырвавшаяся из клетки птичка, вернулась обратно в Гурджистан, в отцовский замок. Давно это было, так безумно давно! Да и вчерашние события произошли будто б несколько лет назад — такая широкая полоса разделила жизнь Нуцал-хана на до и после. Неприкаянная вышла нуцалова жизнь, словно одинокое, отторгнутое от родных корней дерево, которое ураган клонит да треплет как угодно, ветки на нём растут вкривь и вкось, плодов добрых оно не даёт. Бесполезное, одним словом, дерево. Но и для такого Хабибулла нашёл ласковое слово, невольно заставил тянуться к свету. Любви у Хабибуллы хватало на всех. И милосердия тоже на всех доставало. Жизнь его честная и несокрушимая, как тот дуб, что произрастает в Долине испокон веков. И грозами тот дуб било, и кострами палили, и ветер на него налетал, откатываясь ни с чем — никто не смог сокрушить его, всё он перенёс, оправился от увечий и по-прежнему дарил всем прохладу в летний зной. Теперь Нуцал твёрдо знал, что ему надо сделать. И неожиданно легко стало на душе, словно лопнул мучивший её нарыв. Вздохнув, волк прикрыл глаза и заснул наконец спокойно. Спал он до тех пор, пока не вернулись Хабибулла с ребятами. — Не убежал! Нуцал не убежал, дедушка! — радостно сообщили они. — А я вам что говорил? — подмигнул Хабибулла. — С нами веселей, чем в лесу, а, Нуцал? — Вуф! — фыркнул волк. Старик знал, что на зверином языке это значит «Да». Хабибулла выпряг из тележки Кирата, после чего отвязал от тополя цепь и забросил в шалаш — волк притворился, будто ничего не заметил. Он спокойно позволил переменить повязку, отметив с удивлением, что рана почти не болит, и глядел потом, как старик с помощниками хлопочет над обедом. Так хотелось Нуцалу повторить понравившийся всем трюк, что не выдержал он, поднялся, подобрал сухую ветку и положил в кучу дров, чтоб и его вклад в приготовлении обеда тоже был, и чтоб предательский ком больше не сжимал горло. Когда суп забулькал в котелке, исходя духовитым паром, явились, откуда ни возьмись, Сирси и Васирси. Уж чего-чего, а возможности до отвала набить животы предприимчивые братья никогда не упускали. Сами, небось, проторчали полдня на озере или проспали под деревом, надвинув на лица козырьки от солнца, но к котлу подсели наравне со всеми, словно работали, не покладая рук. Дедушка вопросительно посмотрел на близнецов, но ничего не сказал, да и не в обычае у него прогонять гостей от накрытого стола. Чегери, пожав плечами, выделила им по порции супа, подала ложки. Сирси и Васирси, дуя на горячее варево, проворно смолотили всё, что им положили — этот труд им привычен. И оба покосились на котелок — не дадут ли добавки. — Эх вы, лоботрясы, только ложкой в миске и можете работать, — упрекнул их Осман. — Нуцал вон и то заслужил еду. А вы, что полезного сегодня сделали вы? — Лягушки не в счёт! — вставил Мурад. Васирси в оправдание пробурчал что-то неразборчивое. Сирси важно надул щёки. Не на тех, мол, напали. Но так уж получилось, что именно проказники-братья разрушили последнюю преграду меж угрюмым волком и людьми. Самыми первыми пообедав, Сирси и Васирси подмигнули друг другу и, насмелившись, подошли к Нуцалу. Волк сел, мирно склонив голову, и вильнул хвостом, подбадривая мальчишек. — Можно тебя погладить, Нуцал? — спросил Сирси. — Разреши нам, Нуцал! — добавил Васирси, скорчив умильную рожицу. От такой простоты Нуцал растерялся. Опыт, подкреплённый неудавшимся возвращением во дворец, научил его осторожности. Люди, встретив зубастого зверя, куда охотней хватались за палки и ружья, никто не дерзнул протянуть ему руку дружбы. Да и не напрасно: к Нуцалу руки не тяни, по локоть отхватит. А ведь потребность в дружбе и ласке всё-таки жила в волчьей душе, пусть и загнанная в самый дальний её угол. Это было одно из того немногого, что сохранилось в нём от человека. Не было у Нуцал-хана друзей и никто не любил его с тех пор, как пришёл он в Долину и объявил тамошним жителям: «Слушайте все меня! Я теперь здесь хуребачи!». Можно ли его погладить? Нуцал переступил передними лапами и в ожидании вытянул шею, зажмурив глаза. Дескать, если так хочется, то гладьте, доблестные братья, только не против шерсти. Хотя вам дозволю и против. Сирси и Васирси принялись легонько поглаживать волка. Все в изумлении смотрели, как огромный зверь, смиренно повизгивая, распластался на траве, подставив беззащитный бок и живот. Нуцал, в общем-то, помнил, что такое поведение непозволительно для волка. Но так приятно, когда почёсывают за ушами, под подбородком, где самому не достать, и теребят густой меховой воротник на шее! Опомнившись, Нуцал ощутил, что уже не только близнецы гладят его, но и все другие дети, радостно смеясь, ласкают и тормошат — и вырываться не стал. Он ещё сильнее замолотил хвостом и даже легонько боднул широким лбом ладонь Османа, а затем тронул носом щёку Чегери. Хабибулла стоял поодаль и задумчиво наблюдал за ними, еле заметно улыбаясь. Он слушал деревья. А деревья, как известно, никогда не лгут: они попросту не знают, что такое ложь. Давние годы предстали в памяти старого Хабибуллы. Вспоминал он, как в последний раз тащился с хурджином в Бухару, как нашёл белый персик у подножия Нуратау, как взошёл на костёр и не сгорел, как впервые осматривал тогда ещё Волчью долину и, почувствовав на себе чей-то внимательный взгляд, обернулся, увидев большого серого волка. — Снова ты?! — потрясённо прошептал зверь, дёрнув остроухой головой. — Я думал, Азраил* давно забрал тебя на тот свет… И словно пошатнулись Сирагинские горы. Голос, издаваемый волком, Хабибулла так ясно помнил, что узнал бы и из тысячи тысяч. — То же самое я думал о тебе, Нуцал-хан, — так же тихо ответил он. Долго длилась их с Нуцалом вражда, оба они к ней привыкли, конца-края ей не предвиделось. Но даже ей суждено, значит, прекратиться. Потому что нельзя же, в самом деле, всю жизнь провести в ненависти, хоть когда-то надо её отпустить. И понял неожиданно Хабибулла, что растаяла неприязнь к старому врагу, как тает снег под лучами весеннего солнца. Когда так случилось? Вчера ли, когда поднялся ему навстречу Нуцал, чтобы встретить пулю? Или, может, на рассвете? А то в саду, когда волк принёс мешок с синичником? Наверняка уж не сказать, но главное, что это произошло. Вечером утих сад. Заблестели в небе первые звёзды, окружили луну, словно послушное стадо своего пастуха. Хабибулла, скрестив ноги, сидел под тополем, разглядывая небосвод сквозь прорезь листвы. В это самое время тихонько подошёл к нему Нуцал, уткнулся лбом в плечо. Хабибулла машинально почесал волка за ухом. — Выслушай меня, о Хабибулла, — заговорил Нуцал, вздохнув. — Тяжело мне душу наизнанку выворачивать, да ничего не поделаешь, надо. Я ведь привык считать тебя причиной всех несчастий, ибо ты дважды свергал меня с трона. Мне давно следовало понять, что в бедах моих виноват только я сам. Но упрям я нравом, точно… — волк усмехнулся. — Да, точно бойцовый баран. Помнишь, как раньше дрались они по праздникам на радость народу? Так же и я бился, лоб готов был до крови расшибить, хоть и понимал, что сила не на моей стороне. А чего, спрашивается, достиг? Я не знаю, поверишь ли ты мне, Хабибулла, имеешь ты полное право не верить… Стыд гложет меня, а я раньше ничего подобного за собою и знать не знал. Много зла я тебе причинил, столько, что никакой мерой искупить нельзя, а ты вместо того, чтоб отплатить той же монетой, помог мне в беде. Знай, мудрый Хабибулла, я по-прежнему в твоей власти, ты волен делать со мной что угодно. Об одном лишь прошу… Нуцал отстранился, умоляюще взглянул на старика. — Прости меня, Хабибулла! Прости, если сможешь! Не гони меня, позволь служить тебе, как и самый преданный раб не служил бы. Старик покачал головой. Голос его слегка дрогнул. — Рабов мне не надо, Нуцал. Для того и боролся, променяв на саблю плуг землепашца, чтоб не осталось в нашем краю ни подневольных, ни угнетателей. Всегда я старался, чтоб меня окружали друзья, неважно — люди ли, звери или деревья. Вот в друзья возьму тебя, если пойдёшь. — В друзья?! Меня? — изумился волк. — Молю, не шути так, Хабибулла! — И не думал шутить. Сам знаешь: Хабибулла слов на ветер не бросает. Задрожал Нуцал. Заозирался по сторонам, как будто десятки враждебных ружейных дул нацелились на него. — Но деревья твои что скажут? — спросил. — Деревья? — Хабибулла провёл ладонью по бороде. — А вот дождёмся Праздника Урожая, тогда сами у них узнаем. Ну так как, пойдёшь ко мне? Нуцал со стоном вновь прильнул головой к плечу старика. Долго они сидели так, молча, поскольку всё самое важное меж ними уже сказано, рухнула годами возводимая преграда. Давно перевалило за полночь, когда отправился дедушка к себе в шалаш, а волк свернулся клубком под тополем. Отступила боль в покалеченной лапе. Снилась Нуцалу тёплая морская волна, она мягко обволакивала его и влекла куда-то. Волк, не сопротивляясь, покорно плыл, куда волна указывала. Нечасто посещали его подобные мирные сны, обычно видения бывали злы и тревожны. То его преследовали, то сам он кого-нибудь ловил, щёлкая зубами. Так сладко спалось, что пробуждаться не хотелось. Но защебетала на заре синица Тити и чуть погодя удивлённо вскрикнул Хабибулла: — Вот так чудеса! Нуцал забарахтался, ничего не понимая спросонок. Неужто старик впервые проспал рассвет? Хотел Нуцал встать, но не получилось отчего-то, тело сделалось странно неуклюжим, непривычным, да ещё и крупным каким-то. Выросло, что ли, за ночь? Тогда Нуцал догадался открыть глаза и поднести к ним переднюю лапу. Да нет, не лапу! Сдавленно охнув, он растерянно уставился на ладонь с пятью пальцами. *Азраил — ангел смерти, помогающий людям перейти в иной мир.