Сказки дедушки Хабибуллы

Как ликовал бы Нуцал-хан, как восхвалял бы Аллаха, рассыпься заклятие персикового дерева в тот далёкий теперь год, да пусть хоть через год, через два! Тогда он мог ещё вернуться к прежней жизни, объяснить подданным своё исчезновение. Сказал бы, что совершал паломничество. Нашёл бы, что сказать. Но теперь… Зачем ему человечий облик теперь, когда он отвык от него, когда сам не знал, что с ним делать? Некуда и не к кому идти Нуцал-хану. Давно разрушен ханский дворец в Хунзахе. Гордый род Нуцалов пресёкся, а если кто из дальних потомков и уцелел, то рассеялся по свету. Нуцал провёл ладонями по заросшим бородой щекам, ощупал нос с горбинкой, сообразил, что до сих пор лежит, и попробовал встать. Дрожащие ноги подогнулись от непривычной позы, отчего Нуцал едва не упал. — Осторожно, Нуцал, — приговаривал подоспевший Хабибулла, подставив ему плечо, — вот так, вот так… Опираясь на Хабибуллу, Нуцал кое-как выровнялся. Постоял немного, опираясь на плечо новоприобретённого друга, чувствуя, как дрожат колени. Сделал несколько неуверенных шагов. Сжал и разогнул пальцы, повертел головой, рассматривая предрассветный сад. Тело слушалось его. Тогда Нуцал осознал окончательно, что обратно превратился в человека, даже одежда на нём оказалась та же, что в тот бесконечно далёкий день на Талта. Только тогда сам Нуцал был молодым ещё мужчиной, а вернулся стариком с такой же, как у Хабибуллы, белой бородой. Нуцал не знал, радоваться или нет. Что ему делать, чем прокормиться? Как жить среди людей? Своими опасениями он поделился с Хабибуллой. — А чего же бояться, Нуцал? Ты человек, стало быть, душа у тебя человечья и люди примут тебя, — спокойно рассудил Хабибулла. — Ремесло твоё, правда, нынче не в почёте, да ведь и ты, поди-ка, не только править да воевать умеешь. Алимы вот грамоте тебя учили… — То когда было! Ты же говорил, всему можно научиться, если жизнь заставит, — заметил Нуцал. Он теперь твёрдо стоял на ногах сам, без поддержки. Задумчиво посмотрел на свои ладони, потом перевёл вопросительный взгляд на Хабибуллу. — Верно, говорил, — улыбнулся Хабибулла. — Хочешь, чтобы я тебя обучил всему, что умею сам? Только сразу предупреждаю, труд садовода тяжёл, Нуцал! Что тяжёл, Нуцал и сам понимал, но всё же жизнь под кронами деревьев из Долины Садов представлялась ему лучшим выходом из положения. Здесь тихо, бестревожно, можно понемногу привыкать к новому облику и к новому миру людей, за долгие десятки лет изменившемуся и непохожему на тот, каким помнил его Нуцал-хан. Он смотрел, как пробуждается утро, и всё открывал для себя заново: и птичий щебет, и шелест трав, и запахи, приносимые ветром, и объятое зарёю небо, и удивлённо глазевшего Кирата. — Учи меня, почтенный Хабибулла, — согласился бывший правитель, подмигнув ослику. Он хотел ещё настоять, чтоб не называли его больше Нуцалом, но поперхнулся вдруг, растерянно уставился на друга. А как к нему тогда обращаться? Произошла досадная оказия: за долгие годы, проведённые в волчьей шкуре, Нуцал позабыл… Да, позабыл собственное имя! — Гебек, — вывел его из затруднения Хабибулла, — вот как тебя звали. Это хорошее имя. Нуцал не стал спорить: пусть будет Гебек. И начал учиться. Нелегко же было отвыкать от звериных привычек! Так же мучительно, как и приобретать их. Забывшись, он тянулся к миске ртом, а после спохватывался: у него теперь есть руки, можно взять ложку. А рука, отвыкнув, норовила разжаться и выпустить то, что держала. Нуцал чувствовал себя неуклюжим, словно ребёнок. Или вот сорвать с ветки яблоко — тоже целая наука. Волку Нуцалу достаточно примериться и подпрыгнуть, разок хлопнув пастью. Ныне же надо дотянуться и схватить плод — и это простое действие казалось трудным и странным. Вместе с тем Нуцалу понравилось чувствовать, как пальцы схватывают яблоко, как оно покорно лежит в руке. Или разрыхлить лопатой землю. Что, кажется, тут сложного? Пожалуй, даже впервые увидев лопату, сообразишь, с какой стороны за неё браться. Но надо сначала освоиться, перехватить черенок, а руки, как нарочно, деревенеют от напряжения. Потом наступить, потому что ноги-то тоже есть. Семь потов сойдёт, пока освоишь этот, казалось бы, незамысловатый инструмент! Нуцал изнывал, сердился, прилагал всю свою волю, чтоб не бросить начатое. Он боялся насмешек. Но ни Хабибулла, ни дети ни разу не засмеялись над ним, наоборот, подсказывали и мягко поправляли, если что-то не получалось. Постепенно получаться стало всё чаще и чаще, и Нуцалу начало нравиться то, что он делал. Подражая Хабибулле, он осматривал деревья, учился распознавать их нужды, помогать им, если обнаруживал обломанные ветки, вредителей или растрескавшуюся кору. Хабибулла, казалось, ни минуты не сидел без какого-нибудь занятия. Если он не возился в саду, то плёл корзины, лепил из глины игрушки, мастерил что-нибудь, отвечал на приходящие со всех концов света письма. Даже сухая кизиловая ветвь у него не пропадала понапрасну: Хабибулла обстругивал её, покрывал резьбой, полировал — получалась замечательная трость. Нуцал помял в пальцах комок глины. Он не мог придумать, что из него вылепить, не говоря уж о сноровке — ему просто нравилось холодная податливость глины. Из-под ловких пальцев Хабибуллы выходили животные, сказочные человечки, даже собственной персоной Юхаран с бочкообразным пузом. Вот покрывать готовые фигурки глазурью и отправлять в печь на обжиг было совсем просто, Нуцал с этой задачей вполне справлялся. Хуже было то, что к Хабибулле постоянно приходили люди — кто за советом, кто подсобить или просто перемолвиться словом. Если детей Нуцал не боялся, то гостей-взрослых стеснялся, избегал их расспросов, всякий раз при появлении чужаков удаляясь в сад. Его старались не тревожить. В превращение волка в человека никто, кроме ребятишек, конечно, не верил. В ауле считали, что приютил Хабибулла давнего знакомого, пережившего, видимо, какое-то несчастье, о котором он не хочет рассказывать. Куда исчез волк-разбойник, уже неважно, главное, что перестал тревожить округу. А работы меж тем хоть отбавляй: Праздник Урожая на носу. Надо собрать в огромные корзины урожай, всё распределить, рассортировать, наварить варений, убрать сухую листву, словом, дел хватало всем. Только Сирси и Васирси, скорее, делали вид, что помогают, не понимая, что друзей, может, им и удастся провести, но деревья — никогда. Зато Нуцал, чувствуя общий волнительный настрой, старался по-настоящему. Он собирал орехи, груши, яблоки, перетаскивал тяжеленные корзины, зарабатывая мозоли на ладонях. Намаявшись за день, он так уставал, что засыпал рядом с Хабибуллой в воздушном шалаше, что называется, без задних ног. Хлопоты были, скорее, приятными: Нуцал гордился, что в грядущее торжество вложены и его старания. Раньше волк Нуцал довольствовался тем, что с потаённой завистью наблюдал сквозь щель в изгороди, как пируют дедушка и его многочисленные гости. Злобно ворожил волк, призывая небо пролиться ливнем, омрачив смутьяну радость, да оставались без ответа его мольбы. Настал наконец вожделенный день, воистину, лучший из введённых старым Хабибуллой обычаев Долины Садов. У Праздника Урожая не было определённой даты, дедушка всегда загодя выбирал день и никогда не прогадывал. Не случалось такого, чтоб на праздник разыгралось ненастье, зарядил бы дождь или повеяло холодом. Напротив, солнце припекало по-летнему, золотило паутинки, просвечивало сквозь осенние листья. Даже древний, испещрённый морщинами дуб, казалось, молодел и приветливо махал ветвями. К приёму гостей всё готово. Загодя накрыты столы, ломившиеся от даров Долины Садов, расставлены мягкие стулья, сплетённые самим Хабибуллой. Дедушка ради торжественного случая сменил старый бешмет на белую черкеску с красным башлыком, так усердно начистил хромовые свои сапоги, что на их поверхности играли солнечные зайчики. Нуцал стоял рядом, тоже облачённый в черкеску, только чёрную — всё-таки любил он этот цвет, но башлык выбрал тоже красный. Хабибулла, увидев преобразившегося друга, удивлённо ахнул. Годы не стёрли врождённую горделивую осанку Нуцала, утончённость его черт: всё-таки текла в его жилах настоящая княжеская кровь. Подрагивал от волнения бывший правитель Хунзаха. Хабибулла ободряюще сжал его руку: — Ничего, Гебек, не бойся, это ведь и твой праздник тоже. Правду сказать, я и сам каждый раз боюсь, как впервые. Ну, пойдём встречать гостей? Нуцал кивнул. Дело это — возглавлять торжества — было ему знакомым, правда, давно не выпадало чести главенствовать на празднике. Да и людей, включая строителей, возводивших завод на болоте, он знал. Оставалось преодолеть глубоко укоренившуюся в душе робость.