Шестой лимб

Поднимаясь по лестнице, Элой злился на всех. Он злился на Яна за его упрямство и смелость, граничащую с глупостью. Он что, серьезно думал, что он его вот так отпустит одного? Да черта с два он его отпустит! Он злился на неожиданно струсившего Тео, отказавшегося идти с ним под предлогом того, что кто-то должен ждать в машине. Но Элой не мог его винить. Фрио был квинтэссенцией страха, это был ходячий ужас, от которого в радиусе десяти метров стыла кровь в жилах и нервные импульсы посылали мозгу лишь один сигнал — бежать быстро и без оглядки. Но больше всего Элой злился на себя. Фрио был подающим надежды лимбом, когда на человечество обрушилась война, и страх захлестнул все вокруг. И никто не ожидал, что маленький лимб, совсем еще ребенок, вдруг получит практически неограниченный источник энергии, дающий ему сверх способности. Он был по-детски бездумно жесток, не знал границ и не умел, а главное не хотел управлять силой. Единственное, что его интересовало, это страх, который испытывали его жертвы перед смертью. И чем сильнее был этот страх, тем могущественнее он становился, и тем неистовее было его стремление к новым, все более изощренным убийствам. Спустя некоторое время всем стало понятно, что он просто безумен и если его не остановить, то мир погрузится в хаос. Он был личным демоном Элоя, но судья боялся не его. Откровенно трусить он начинал, когда видел самого себя. Память упрямо подсовывала застарелые унижение и боль под аккомпанемент своего же довольно ухмыляющегося лица. Но в этот раз все было по-другому, он больше не мог себе позволить сбежать. Ян все правильно сказал: невозможно всю жизнь бегать от своих страхов. Нужно было поставить жирную точку, поэтому к пятому этажу злость и страх переросли в решимость. Да пошло оно все к черту. К черту! Он не отдаст Жана этому садисту. Во всяком случае он не получит его, пока жив сам Элой. И даже если у него всего один шанс на миллион, то он намерен его использовать. Впервые за долгое время он был уверен в правильности своего выбора, хотя этот выбор с большой долей вероятности означал для него самого смерть, причем смерть быструю и окончательную. «Главное понимать, ради чего ты это делаешь». Кажется, он понимал. Только вот ничего не получалось. Всякий раз, когда у Элоя в руках оказывалось оружие, он с первым движением отключал мышление и отдавал контроль над ведением боя инстинктам и механике, впаянной в мышцы сотнями лет тренировок. Это освобождало сознание от предрассудков, а тело получало неограниченный ресурс силы. И только в этот раз мозг плевался обрывками рассуждений, а на краю сознания тихо колотилось проклятое «не смогу». Фрио дрался его же техникой. Он угадывал все удары и выпады Элоя на полсекунды вперед. Его невозможно было заманить, подловить, обмануть. «Он не я, он не я, — повторял про себя Элой, — это просто клон. Виктория должна быть жива. А собаку он убил, сволочь. Старую собаку не пожалел», — проносилось в голове. Собака, старая собака… Насколько старая? Внезапно ему на ум пришла одна почти бредовая идея. — Ян! — прокричал он, не останавливаясь и не отводя взгляд от Фрио. — Сколько лет Чарлику? — Чарлику? — прокричал в ответ из-за спины Ян. — Я не знаю, но он старый был! Он у нас уже взрослый появился, мне тогда полгода было! Ошейник. Грязно-розовый собачий ошейник. У кого-то дурацкое чувство юмора. — Ян! Снимай с собаки ошейник и надевай на себя! — заорал он, уклоняясь от лезвия, просвистевшего мимо уха и резанувшего по касательной плечо. — Что? — Ян ничего не понял. — Быстро! Ошейник! Надевай! «Пусть это ничего не изменит, пусть это глупо. Но не попробовать было бы еще глупее. Раз-два-три…Раз-два-три...» — вместо ударов кинжала Элой считал удары сердца. Полыхнула ярко-фиолетовая вспышка, град ударов прекратился, и одновременно зазвенели вылетевшие стекла серванта. Элоя отбросило к стене, и он проделал приличную вмятину в картонной перегородке старой квартиры. Сверху на лицо посыпалась какая-то труха вперемешку со штукатуркой. На секунду глаза рефлекторно зажмурились, хотя он прекрасно понимал, что это может стоить ему жизни. В ушах стоял гул, кто-то жал на клаксон огромного грузовика. Когда он вновь открыл глаза, вместо грузовика над ним возвышался Жан. Он был в одежде Локуса. Стройную фигуру обтягивал серебристо-серый камзол, украшенный изысканным фиолетовым орнаментом. Его длинные полы расходились от пояса книзу, открывая того же цвета тонкие брюки и высокие светлые сапоги, оказавшиеся как раз на уровне глаз Элоя. В руке у Жана был меч, с эфесом, инкрустированным россыпью розовых сапфиров. Серебристый призрак. Он был величественен и прекрасен, и Элой замер, глядя на него сквозь ресницы, засыпанные штукатуркой. Неожиданно Жан улыбнулся ему очень тепло, по-дружески и занес меч над головой. Соседи застучали по батарее, и в ту же секунду на лежащего Элоя обрушилось белоснежное лезвие. «Он все вспомнил». Эта мысль могла стать для судьи последней, если бы летящий на него клинок не встретил на своем пути препятствие — точно такое же белоснежное лезвие. Раздался звон и скрежет металла о металл. — Элой, вставай! — сквозь пелену в ушах он услышал рядом сдавленный голос Яна. Жан, одетый в серебро, легко отбросил меч, вставший у него на пути, и сделал короткое движение в сторону, туда, где был голос. Звон упавшего на пол металла отозвался в ушах Элоя гулкой канонадой. Он воспользовался моментом и вскочил на ноги. Слева от себя он заметил Яна, который был все в той же куртке и джинсах, только сейчас он почему-то стоял на коленях, прижимая обе руки к животу. Перед ним на полу лежал меч с изящным эфесом, украшенным розовыми сапфирами. «Он не может знать про тебя все», — стукнуло в голове. Элой, сам не понимая зачем, коброй метнулся к мечу и, схватив его, сделал неожиданный для самого себя выпад. Он не шибко хорошо владел мечом, это было оружие, не предназначенное для него, — неуклюжее и тяжелое, в отличие от невесомых и маневренных кинжалов. Они были продолжением его рук, и с их помощью, будучи таким же легким и маневренным, он мог справиться с любым, противостоящим ему, холодным оружием. Сейчас, ощутив в руке непривычно тяжелый меч, он целился Фрио в шею, пытаясь нанести рубящий удар. Фрио опередил его на знакомые полсекунды, молниеносно блокировав удар. И одновременно оставив без защиты всю правую сторону. В левой руке Элоя блеснул короткий серебристо-черный клинок, который в то же мгновение вошел по самую рукоятку в правый бок двойника. Фрио отшатнулся, удивленно посмотрел вниз, на темное пятно, расплывающееся по серебристой ткани, и проговорил: — Локус дал тебе второй кинжал?.. Значит, ты научился драться левой… Элой отбросил меч и шагнул к Фрио, вытирая кинжал от крови. Он раскрыл правую ладонь и сразу же ощутил привычную прохладу черненой рукояти. — Поучись и ты, — холодно произнес он, и правая рука Фрио, отрезанная по локоть, со стуком упала на пол. Ее пальцы продолжали сжимать меч. В тот же момент Фрио, заливая пол кровью, сделал шаг вперед и растворился в воздухе. Следом исчезла отрезанная рука с мечом. Элой бросился к Яну. Он все еще стоял на коленях, со страшно бледным, смертельно бледным лицом, глядя перед собой стеклянными глазами и продолжая прижимать к животу красные мокрые пальцы. Элой подобрал лежащий рядом меч, подхватил Яна на руки и выскочил на лестницу. Он летел вниз по ступеням так быстро, как будто от его скорости зависело спасение обоих миров. — Тео, помоги! Меч — в багажник! — приказал он, аккуратно укладывая Яна на заднее сидение и сам усаживаясь туда же. — К Аркадию, скорее! "Мерседес" с визгом вылетел из двора, застроенного старыми пятиэтажками. — Там Виктория. По-моему, жива. Вернешься за ней и отвезешь тоже к Аркадию. И… — он запнулся, не отрываясь от бледного лица у себя на коленях, — мы всю квартиру разгромили. Приберись потом немного. — Что у вас там случилось? — равнодушно спросил Тео. «Там случился Фрио», — то ли сказал, то ли подумал Элой. — Больно, — прошелестели сухие губы Яна. Его взгляд уплывал. — Я знаю, знаю, — шептал Элой, склонившись над ним, — пожалуйста, потерпи, пожалуйста. Тео, быстрее, он теряет сознание! Кожу лица, засыпанную штукатуркой, стянуло маской, саднило плечо, задетое кинжалом в драке, на спине от удара о стену запеклась кровь, приклеив к ране одежду, но он ничего не чувствовал и уже плохо осознавал окружающую действительность. Весь мир ограничился бледным пятном у него на коленях, а извне темной грибницей тянулись нити знакомой морозной пустоты. Элой пытался поймать угасающий взгляд серых, с хромированными прожилками глаз, потому что только он удерживал от того, чтобы сорваться в колючий холод, в котором нечем было жить и незачем было дышать. — Тео, черт, да быстрее же!

***

Он стоял в коридоре клиники и терпеливо ждал. В этой истории Элой играл на чужом поле, и ожидание — это все, что ему оставалось. Открылась дверь операционной, и вышел Аркадий. Между хирургической маской и шапочкой промелькнул усталый взгляд. — Будет жить твоя… хм, девушка. Ничего там сильно не задето, остальное заштопали. Кстати, могу взять тебя на кафедру пластической хирургии. Будешь преподавать студентам операции по смене пола. У тебя неплохо получается, — усмехнулся Аркадий. — Спасибо, — единственное, что смог выдавить из себя Элой. В груди стоял ком. — Элой, — Аркадий стал серьезным, — Жан — лимб. Он будет в порядке через пару дней. Ты лучше побереги себя, на тебя смотреть больно. Ты что, ремонт делал? Весь в цементе каком-то. Умойся, что ли. С этими словами он развернулся и ушел, снимая на ходу перчатки. Элой побрел в туалет. Стоя над раковиной, он долго умывался и поливал голову холодной водой, пытаясь смыть штукатурку с лица, волос и шеи. Потом замер, уперев руки в края раковины и глядя, как, кружась, бесследно исчезают в черноте сливного отверстия его слезы, перемешанные с водопроводной водой.