Шестой лимб

— Какого черта ты творишь? — прошипел Элой. Он прижимал Сайлента к стене, навалившись на него и приставив к горлу кинжал. Сайлент не сопротивлялся и только вяло произнес: — Убери ножик. Поговорить надо. Губы Элоя дернулись. Он еще некоторое время недоверчиво держал Сайлента, потом разжал пальцы, и кинжал тут же сполз в рукав, темной лентой обмотавшись вокруг предплечья. — С каких это пор ты стал выхватывать людей в переходе, чтобы поговорить? — недовольно буркнул Элой, отпуская Сайлента и поправляя рукав. — Мне нужно было в гости к тебе явиться? Ты бы не стал разговаривать. — Я ищу тебя несколько дней. Где ты был? Они были возле дома Сайлента. Элой сразу понял, куда мог Сайлент выдернуть его прямо из перехода. «Как там Жан? Хорошо, что я дал ему ключ, надеюсь, ума хватит тихо отсидеться в доме, пока я не вернусь». — Я что, должен перед тобой отчитываться? Кем ты себя возомнил? — Первым судьей. А ты себя кем? — сказал Элой недовольно. — У тебя опять ко мне претензии? Разговаривай с Йозефом на эту тему. — Не поверишь, Эл, но я хотел поговорить не о тебе, — Сайлент смотрел в пол. — Мир не вертится вокруг твоей персоны, давно пора бы это понять. Я хотел поговорить о Жане. Элой вздрогнул: — Что с ним? — Надеюсь, что ничего, — вздохнул Сайлент, прислоняясь к стене и утыкаясь в нее гривой. — Я знаю, что ты хочешь посадить его за убийство. Элой подозрительно покосился на него: — Это не так. — Эл, — начал раздражаться Сайлент, — не держи меня за идиота. Все знают, что после смерти Себастиана ты слетел с катушек и стал одержим идеей, что Жан или жив, или должен воскреснуть. Элой нервно сжал кулаки, раздумывая, с левой вломить по этой небритой физиономии или с правой. — Да расслабься ты уже. Как ты меня достал. Никогда не мог понять, зачем Йозефу такой псих. — Что с Жаном? — Элой старался говорить ровно, но слово «псих» кольнуло холодом где-то в районе солнечного сплетения. — Он не убивал Себастиана, — Сайлент поднял на него усталый взгляд. — Я был там, Эл. Он его не убивал. Элой напряженно смотрел на него. — Я пришел к Себастиану, когда тот был уже мертв. А Жан пришел позже. — Как ты попал в дом? — недоверчиво спросил Элой. — У меня был ключ. — Зачем Себастиан дал тебе ключ? — не понял Элой. — Эл, ты что, правда дурак? — Сайлент усмехнулся. — Не смотри на меня так. Да, ключ был не только у тебя, сквайра. Ну ты же взрослый мальчик, ну, шевели мозгами. Элой открыл рот. Представить аристократичного Себастиана рядом с этим мохнатым чудовищем было невозможно. Потом, правда, он вспомнил, что несколько часов назад отдал свой собственный ключ, и рот пришлось закрыть. «Он верховный лимб, любитель девушек в цветастых платьях. А я всего лишь судья, хоть и первый, — тоскливо подумал Элой. — Между нами ничего нет и быть не может». — Я зашел в дом и увидел Себастиана, лежащего на полу. Кинулся к нему, дверь оставил открытой. Себастиан умирал, но на нем не было ран, Эл. Он просто умирал. Умирал у меня на руках. В какой-то момент он перестал дышать, а я услышал чьи-то шаги и спрятался в соседней комнате. — Получается, он был убит не мечом? — опешил Элой. — Какого черта ты спрятался? Сайлент пожал плечами: — Привычка. Не хотел, чтобы кто-то увидел меня в его доме. Элой кивнул: — Дальше. — Сквозь щель приоткрытой двери я увидел Жана. Он так же, как и я, сразу бросился к Себастиану. Но следом ворвался ты, выхватил кинжал, подбежал и… — Довольно, я слышал твои показания на суде, — мрачно прервал его Элой. — Давай ближе к делу. Что дальше? — А дальше была эта вспышка. Когда я пришел в себя, на мне было два ошейника — мой и фиолетовый, Жана. Я вышел из комнаты, Себастиан был мертв, из груди торчал меч шестого лимба. Рядом лежал Жан с перерезанным горлом и ты в отключке. — Так вот почему ты оказался там первым! — голос Элоя угрожающе понизился. — Ты просто все это время прятался там, трусливо поджав хвост. А потом радостно арестовал меня и упек за решетку! — Эл, ты провел за решеткой всего несколько дней, пока Йозеф тебя не отмазал, — Сайлент усмехнулся. — Такого психа, как ты, мало упечь за решетку, нужно было снести твою дурную башку. — Я не помню, что там было, — Элой опять сжал кулак, так ему хотелось разбить Сайленту нос и размазать кровищу по этой небритой роже. — Я же сто раз говорил, что только сбил его с ног, а потом… потом я ничего не помню. У меня потом голова болела, меня чем-то ударили. — Хватит повторять одно и то же: «Ударили, ударили…» Тебя никто не бил по голове. Ты не помнишь, потому что действовал в состоянии аффекта, — голос Сайлента стал приторно-ласковым, он верил, что общается с душевнобольным. — В протоколах все записано, можешь освежить. — Какая же ты сволочь все-таки, — тихо сказал Элой. Сайлент бесил своим хамством, ерничаньем, лохматой башкой и небритой, вечно опухшей физиономией. Но выяснять отношения и доказывать что-либо сейчас было неуместно. — Я знаю, что ты меня любишь, — пожал плечами Сайлент, — это взаимно. — Дальше. — Доказательств по убийству Себастиана у меня не было, а дело нужно было закрывать. В итоге убийство повесили на Жана, ведь орудием убийства признали его меч, а сам он тоже был мертв. Так что все складывалось красиво, и дело об убийстве судьи закрыли в связи со смертью обвиняемого. А по второму убийству — верховного лимба — тебя оправдали. Ты же исполнял долг сквайра и защищал своего судью, — он усмехнулся. — Конечно! Единственный и неповторимый. Глаза, которые не лгут. Непобедимый! Безупречный! Беспристрастный! Убрал Ниро — спас оба мира! — Это было гораздо позже, — перебил его Элой, — и ты прекрасно знаешь, чего мне это стоило. — Да, да. Все в курсе, что ты герой, — Сайлент уже не скрывал раздражения. — Пожертвовал собой. — Никто не мешал тебе тогда сделать то же самое, — тихо сказал Элой. Сайлент опять сел на любимого конька, и его понесло, но Элою сейчас не было дела до его амбиций. — Лучше скажи, откуда ты узнал про Жана. — Яну я нашел гораздо раньше тебя, так же, как и ты, совершенно случайно. Я попробовал надеть на нее ошейник, когда она была еще совсем маленькая. Но он не сработал. Сейчас я понимаю, что, видимо, важна последовательность контакта с артефактами. А тогда я решил, что просто ошибся, я ведь не знал, что и у тебя был браслет. Но собаку все же к ней приставил на всякий случай. Чарли был моим псом. — Зачем нужно было цеплять ошейник на собаку? — Потому что собаки обычно ходят в ошейниках, — пожал плечами Сайлент. — Я решил, что там ему самое место. Никто не догадается, и снять его невозможно — Чарли бы не позволил. К тому же он Яну защищал. Она вечно лезла ко всем с помощью и каждый раз попадала в идиотские истории, — он грустно посмотрел на Элоя, и взгляд его затуманился. — Это ведь Жан. — Почему именно сейчас ты мне все это рассказываешь? — хмуро спросил Элой. — Жан когда-то спас от виселицы одного очень дорогого мне человека. С тех пор я его вечный должник. Я рассказываю тебе все это лишь затем, чтоб защитить его. Защитить от тебя, Эл. Я знаю, что ты одержим идеей посадить его. Но я надеюсь, что в тебе еще остались крупицы разума и теперь ты не сделаешь этого. Элой задумался. Рассказ Сайлента внес кое-какую ясность в картину происходящего. Но многое еще оставалось непонятным. — Слушай, а ты давно с клонами дело имел? — С клонами? — на лице Сайлента появилось неподдельное изумление. — Последний раз я видел клона у тебя, когда ты со своим левым кинжалом скакал. — Ладно, не важно, — сказал Элой, понимая, что и Сайлент ничего не знает про соседку Клавдию. — А я все голову ломал, зачем тебя во Владивосток понесло… — Юджин тебе записи дал? — проявил чудеса сообразительности Сайлент и усмехнулся: — Он тебе всегда готов задницу лизать. — При чем тут моя задница? Попробовал бы он не дать, он для этого и сидит в таможенном управлении. И он мой подчиненный, такой же, как и остальные. И твой, кстати, тоже. Так ты за ней следил? За Яной? — Да, присматривал. Когда ты с ней на одном рейсе нарисовался, подумал сперва, что крушение — это твоих рук дело. Но потом увидел, что ты ее забрал, и ушел сразу после вас. — Кто еще был в самолете из наших, не знаешь? — Не знаю, — Сайлент пожал плечами. — А кто там должен был быть? Сайлент, как всегда, страшно тупил. Удивительно, как он до сих пор держался в статусе судьи. Элой прекрасно понимал, что когда-то перебежал ему дорогу и увел у него из-под носа кресло первого судьи, разрушив все его надежды на дальнейший карьерный рост. Но, честно говоря, Сайлент был настолько недалеким, что иногда это удивляло. На месте Йозефа Элой давно бы уже его заменил. Даже Лиз подходила лучше для этой роли. Однако то, что он рассказал… Это лишь подтверждало его собственные догадки. Жан не убивал Себастиана. Значит на месте убийства был кто-то еще. Тот, у кого сейчас находился третий артефакт, и тот, от чьих рук скорее всего умер Себастиан незадолго до прихода Жана. — Сайлент, но ведь это все слова. Откуда я знаю, может быть, это ты убил Себастиана. А сейчас вешаешь мне лапшу на уши. Сайлент вскинул на него глаза. Взгляд у него внезапно потемнел, а губы сжались. — Ты совсем идиот, Эл? — сказал он тихо, а потом вдруг весь вытянулся и заорал, брызгая слюной и с каждой фразой делая шаг по направлению к Элою: — У меня был ключ от его дома! Ты понимаешь это? Я сто лет приходил в себя после его смерти! Сто лет, Эл! Это ты, ты! Ты должен был его защищать! А ты все проморгал! Ты хотя бы знал, чем он занимался, Эл? Какие дела вел? Да ни хрена ты не знал! Потому что ты всю свою дерьмовую жизнь думал только о себе, да выслуживался перед Йозефом! Ты сквайр был дерьмовый, а судья из тебя еще хуже! — Да пошел ты, — процедил Элой, сделал шаг и растаял в воздухе.

***

Уже давно стемнело, а в доме не горел свет. «Спит он что ли, соня», — нервно думал Элой, взлетая по лестнице. Спальня Яна была пуста. Он на всякий случай зачем-то посмотрел под кроватью, под одеялом, перевернул подушку. Под ней, аккуратно свернутая, лежала его собственная футболка, которую он дал ему в первый день. Элой тупо поморгал, глядя на нее. «Где он, черт возьми? — он быстро пробежал по всему дому, заглянул даже в подвал, но Яна нигде не было. — Черт-черт-черт…» У него были очень плохие предчувствия, очень. Наверно, Сайлент прав — он и впрямь дерьмо. Он мог бы выслушать его потом. Сначала нужно было вернуться и удостовериться, что с Жаном все в порядке. Элой побежал в гараж, нацепил экипировку, шлем и выкатил «Ямаху» — он не может позволить себе стоять в пробках. Первым делом нужно к Виктории на квартиру. Потом к Аркадию, Виктория еще в клинике, он может быть там. Потом будет ясно, нужно ли куда-то еще. Сейчас главное — успеть. Взревел двигатель, и Элой рванул в город, навстречу мрачным мартовским тучам, готовящим для жителей мегаполиса месть за несколько случайно выпавших солнечных дней. В квартире Виктории было темно, пусто и чисто. Элоя передернуло два раза: сначала — когда он подумал о Фрио, потом — когда вспомнил про Тео. «Что произошло между ним и Жаном, пока меня не было? Да что вообще, черт возьми, происходит вокруг Жана? На него кидается Майк, — Майк, само смирение! — чтобы убить, а потом Тео, — бабник и гомофоб — чтобы трахнуть. Все как с ума посходили! А Жан... А что Жан? Что он там верещал? «Убью тебя, извращенец»? — Элой горько усмехнулся. — Ну почему, почему с Жаном вечно все идет не так?» Он поехал в больницу. Пришлось звонить и беспокоить Аркадия, чтобы дал распоряжение охране его пропустить. В клинике уже выключили свет, дежурная медсестра дремала на посту. Он быстро прошел в палату к Виктории и убедился, что та спала крепким сном. Облегчения Элой отнюдь не почувствовал, но, глядя на Вику, вспомнил про их дом в поселке, сел на железного коня и рванул туда. По дороге закончился бензин, пришлось потратить еще время, чтобы зарулить на заправку, где он, второпях махнув пистолетом, облил рукав куртки горючим. Приехал в поселок, застрял в мартовском бездорожье, бросил байк и пешком, увязая по колено в чавкающих глинистых ухабах, добрался до дома Вики, который встретил его темными окнами и ощущением заброшенности. Жана не было и здесь. Элой обошел дом вокруг, заглянул на всякий случай в окна и чуть не упал, поскользнувшись на комке сырой глины. Сев на деревянных ступенях крыльца, он уронил голову в руки. «Ну и куда теперь? — отчаяние захлестнуло его душной волной. — Элой, ты идиот. Ты действительно полный придурок. Ты не найдешь его. Его уже нет в живых. Зачем ты дал ему ключ? Нужно было просто запереть его в доме. Запереть и никуда не пускать, и с собой больше не брать. Покупать ему вкусную еду, кучу еды и кормить до отвала. И яйца, яйца эти чертовы покупать только коричневые!» Белоснежным лезвием полоснула над лесом первая весенняя молния. Лезвием меча, однажды спасшего ему жизнь. «Какой же ты идиот, Элой…» Начался сильный дождь, капли разъедали грязные остатки снега, а сердце судьи разъедало тоскливое отчаяние. Еще по-зимнему холодный воздух смешался с дождем, превратившись в мокрую пелену, обрушившуюся на Элоя из дырявого ночного неба. «Вернуться в Локус, он может быть там», — это была его последняя, хоть и очень слабая надежда. Он вытолкал байк обратно на трассу, надел шлем на мокрую голову и выкрутил гашетку газа. Элой мчался по залитому шоссе, дождевая вода разлеталась широкими клиньями из-под переднего колеса. До дома оставалось совсем немного, когда свет фар выхватил из темноты обочины одиноко бредущий силуэт. Поравнявшись, Элой остановил мотоцикл и поднял визор на шлеме: — Быстро сел сзади, — процедил он сквозь стиснутые зубы. Ян уныло взобрался на краешек сиденья позади Элоя. — За что здесь держаться? — За что хочешь, — Элой опустил визор и тронулся. По телу пробежала теплая волна — он почувствовал, как Ян обхватил его. Он катался под дождем несколько часов, но почему-то именно сейчас вспомнил, что ездить на мотоцикле в такую погоду, да еще и с пассажиром — опасное занятие. Асфальтовое покрытие под колесами вдруг стало неровным, а руль предательски дергался в руках. Бросив байк прямо в луже перед домом, он потащил Яна внутрь. — Элой… — начал было тот, едва переступив порог. — Не трогай меня! — снимая шлем и захлопывая входную дверь, взревел судья, хотя его уже никто и не трогал. У него были мокрые взъерошенные волосы, и, по всей видимости, такой дикий вид, что Ян в панике отшатнулся от него. Элой с размаху швырнул мокрый шлем в стену. Оставив вмятину, шлем, как футбольный мяч, отпрыгнул в середину комнаты, покатился и с грохотом ударился о решетку камина. — О чем ты думал! — заорал Элой впервые за двести лет. — Ты что, совсем дурак!? Куда тебя понесло!? Я полночи шарахаюсь по Москве! Ищу тебя! Где ты был!? — орал он, как ненормальный, заводясь еще больше от собственного крика, стягивая и швыряя в сторону тяжелую куртку и пытаясь содрать с ног заляпанные грязью мотоботы, которые прилипли и не хотели сдираться. — Да ты сам дурак! — вдруг заорал Ян в ответ, тоже, видимо, теряя терпение. — Я что должен был думать?! Тебя по дороге перехватил этот табачный орангутанг! Я его узнал! Я тебя искал, придурок! Вернулся в Локус, в суд! Потом в гостиницу ездил, где я его раньше видел! Я же не знал, твою мать, где ты! Может, он убил тебя! Что я должен был думать?! Он стоял у стены, мокрый и такой же всклокоченный, как и сам Элой. Серые с фиолетовыми ободками глаза сверкали, как у маленького злого зверька. Элоя накрыла волна, он начал задыхаться. «Я сейчас убью его. Потом себя. Я псих. Я могу». Он замер, глядя на Яна, и только молча открывал рот как рыба, не зная, то ли кричать, то ли начать дышать. В итоге набрал в легкие побольше воздуха, подскочил к Яну и, опершись двумя руками в стену, заорал прямо ему в лицо: — Идиот! Кто?! Кто меня убьет?! Сайлент?! Да он же ни на что не годен! Я же говорил тебе, что меня может убить только один человек! Я! Я сам! Нет! Два! Два человека! Ты еще!!! Ян вдруг странно посмотрел на его правую руку, упирающуюся в стену. Он кончиками пальцев медленно провел по ней от запястья вверх, аккуратно отодвигая рукав. Элой замер с широко раскрытыми глазами. Ян наклонил голову и губами дотронулся до бледной кожи в том месте, где начинала свою слабую пульсацию лента кинжала. Наступила тишина. А может быть, судья просто оглох от стука собственного сердца. Ян несколько раз поцеловал его руку, дойдя губами до локтя, а потом запустил обе руки ему под одежду и провел по спине. — Ты такой холодный, Элой… Мир вокруг осыпался. Рухнул куда-то вниз, в темную бездну, из которой доносилось безжалостное: «Ты такой холодный, Элой! Никто не будет связываться с такой хладнокровной рептилией!» Но теплые руки оставались на его спине, продолжая гладить и согревать. — Ты такой холодный, Элой, ты же замерз… И если можно было за секунду умереть и воскреснуть, то это было оно. Одной рукой Элой прижал Яна к себе, боясь даже на миг перестать чувствовать его тело. Другой схватил за светлую макушку, целуя, кусая, впиваясь в мягкие, немного детские губы, послушно раскрывающиеся навстречу и пропускающие его глубже во влажное, напряженное тепло. Не было никаких двух миров. Не было Фрио, не было Тео, и давно умершего Себастиана тоже не было. Сейчас для него существовал только этот человек. Хрупкий и одновременно сильный, трусливый и такой мужественный. Все было понятно давным-давно, но почему-то он отчаянно врал самому себе. Прикоснуться, соединиться, слиться, почувствовать его целиком, задохнуться в нем, захлебнуться в нем, раствориться в нем — вот, что он хотел на самом деле. — Жан… Жан… — лихорадочно повторял Элой, стаскивая с Яна мокрую одежду, целуя куда попало и теряя последние остатки разума от его тела, пропахшего холодным мартовским дождем. «Он мой, только мой. Черта с два я его теперь отпущу».