Шестой лимб

В голове у Яна все смешалось: растерянность внезапного одиночества, отчаяние, с которым он метался по ночному городу, ужас от неизвестности и шальной мысли, что с судьей могло случиться непоправимое, радость, которую он испытал, узнав его в черном мотоциклисте, и, наконец, гнев из-за пережитого. И все это он разом простил и забыл, увидев его глаза. И то, что кричали эти глаза, перекрикивая горло, было красноречивее любых слов. Сомнений не осталось, и Ян, не в силах более сдерживаться, наплевал на все и отпустил себя. Происходившее далее рассыпалось в памяти горячечными вспышками. Были губы — твердые и прохладные, как он себе и представлял, вмиг им покусанные и ставшие горячими. Были руки — везде: на затылке, отчаянно цепляясь за волосы (зря он все-таки подстригся), на шее, сжимая холку и заставляя чувствовать себя той самой сучкой, о которой так мечтал побитый сквайр, на спине, на бедрах. Были уже успевшие обрасти жесткой дневной щетиной подбородок и шея, которые он, задыхаясь, хватал ртом, потому что просто поцелуев становилось ничтожно мало. «Еще…» — шептал Ян, плотнее вжимаясь пахом и размазывая тягучую смазку по твердому, как мрамор, бедру. Была лестница, на которой, кажется, где-то между первым и вторым этажами Ян стоял, подпирая стену. Ослабевшие ноги на разных ступенях предательски потрясывались, пальцы путались в темных, еще слегка сырых волосах, а взгляд залипал на губах, скользивших по члену. Элой ласкал быстро и жадно, словно боясь чего-то не успеть, глубоко заглатывая, отпуская на миг, чтобы сразу же снова забрать. Яну хотелось невозможного: придержать наступление финиша и одновременно ускорить его. Он метался и кусал губы, то сжимая волосы и пытаясь замедлить темп, то, наоборот, поддавая бедрами и неумолимо приближая разрядку. Внутри нарастала яркая пульсация, готовая рвануть в любую секунду и не шедшая ни в какое сравнение с его баловством в самолете. Только там все было пусть и жалким, зато настоящим. А сейчас надвигающийся финиш скорее пугал — Яну казалось, что как только все закончится, он непременно обнаружит себя в туалете, с собственной рукой на члене. Нога на верхней ступеньке затекла, он попытался ей шевельнуть, но в итоге неловко двинул бедром, головка ткнулась во что-то мягкое, сладко накатило внутри, и Ян, неожиданно для самого себя, кончил, в душе проклиная все ноги и лестницы вместе взятые. Съехав вниз по стенке, он зарылся пальцами в волосы Элоя, прижался ртом к мокрым колким губам и целовал, вылизывал их, упиваясь их новым терпким вкусом и шалея от осознания их абсолютной беззащитности и открытости для него. Некогда холодный и отстраненный обладатель этих губ отсасывал с такой страстью, а сперму глотал с таким откровенным удовольствием, что Ян чуть не задохнулся от внезапно накатившей нежности. Элой обхватил обе руки Яна своими и уткнулся лбом в его лоб: — Жан... Ян тоскливо покосился вниз, соображая, что если они сейчас же не доберутся до третьего этажа, то их снова ждет злополучный диван в гостиной. Судья перехватил его взгляд, и оба, не сговариваясь, ринулись вверх по лестнице. Упав на кровать, они некоторое время молча разглядывали друг друга, будто увидев впервые. В синеватом свете, пробивавшемся с улицы, Элой был похож на античную гипсовую скульптуру, и Ян, все еще не вполне доверяя реальности, склонился над ним низко-низко, вдыхая слабый запах то ли одеколона, то ли геля для душа, смешанного с едва уловимыми нотками бензина. Кончиками пальцев он провел по его шее, поймал нервное движение кадыка, спустился на грудь, живот, погладил внутреннюю сторону бедра, старательно обходя область паха. Не сейчас. У них теперь полно времени. Можно было не спешить и просто наслаждаться этим безумным восторгом, когда лежащий перед тобой древнегреческий бог беспомощно замирает и перестает дышать от простых прикосновений. — Иди ко мне, — прошептал Элой, перехватил его руки, потянул на себя, и Ян мигом оказался на спине. Элой удерживал обе его руки и целовал. Губы целовал, кусая до легкой одури, плечи — нежно, ключицы, — обжигая дыханием, и тёрся, тёрся, тёрся, будто хотел прорасти кожей. Ноги у Яна сами согнулись в коленях, бедра инстинктивно разъехались, и он окончательно смирился с мыслью о том, что предыдущая его жизнь явно не была образцом воздержания. Перехватив его руки своей одной, Элой щелкнул чем-то пластиковым, и секунду спустя влажные пальцы скользнули между ягодиц. — Все-все-все, расслабься, — коротко и жарко задышал он в губы, когда Ян вздрогнул от юркнувшего в него скользкого пальца. — Боги, какой же ты горячий и узкий… — к первому пальцу присоединился второй, заставляя жмуриться, выгибаться дугой от пронизывающего наслаждения и ныть: — Еще… Одна рука в нем, другая его держит. Яна скрутило возбуждение от осознания своей откровенной беспомощности. Все, что он мог — это пошло двигать бедрами и поскуливать что-то нечленораздельное. Он открыл глаза: Элой нависал над ним бледным демоном, часто дыша и уставившись тяжелым немигающим взглядом. Темные зрачки вытаскивали наружу нервы, мешая боль с нежностью, и Ян с некоторым смятением вдруг осознал ничтожность своей страсти по сравнению с тем, что, возможно, творилось с судьей. А следом, обмирая от ужаса, Ян понял: он уже не сможет без него, он готов быть его личной вещью, любимой игрушкой, и пусть Элой выпьет его душу и заберет тело. Он окончательно потерял себя, и то, что до сих пор никак не получалось сказать, внезапно сорвалось с губ одним хриплым выдохом, легко и естественно, как само собой разумеющееся: — Хочу тебя! Как же я тебя хочу… Мне кажется, всю жизнь хочу, а может, и две жизни… — Думать ни о чем не мог… — прошептал Элой, отпуская его. Он нежно погладил, а потом подул и поцеловал нервно подрагивающий живот. — Только ты… Один ты в голове… — пробравшись рукой под поясницу, он сжал ягодицу, мучительно-приятно тиснул подобравшиеся яйца, прошелся по изнывающему члену. Долгожданная ласка отозвалась невыносимым напряжением, которое грозило вот-вот взорваться и затопить с головой. Тонуть один Ян решительно не собирался, поэтому вцепился в руки Элоя и умоляюще выдавил: — Кончай издеваться… Элой поднял глаза, в которых уже царил кромешный ад. Он присосался к уже порядком распухшим губам Яна, а затем быстро перевернул его, заливая обоих прохладной смазкой. Одной рукой подхватил Яна под живот, другую опустил между лопаток. Ян, как послушный школьник, прогнулся и застыл, когда в анус уперлась скользкая головка. Она чуть задержалась, как будто ее хозяин еще раздумывал, и Ян нетерпеливо двинул задом, подгоняя. — Скажи, если будет больно, — выдохнул Элой. — Я попробую остановиться. Пара секунд — и ноги мелко затряслись, бросило в жар, колотящееся на предельных оборотах сердце норовило сбиться с ритма. Ян часто и коротко задышал, пытаясь расслабиться, слыша только свой дерганый пульс и почти такое же рваное дыхание над ухом. В голове образовался вселенский вакуум, в котором билось одно единственное желание — принадлежать, принадлежать ему целиком, без остатка. И Ян, повинуясь зову, решительно насадился на член до упора, вырвав из груди Элоя почти жалобный стон. Оба замерли. — Не отпущу больше никогда… никуда… — с каким-то глухим отчаянием зашептал в затылок Элой. — Никому не отдам… пусть катятся… все… к черту… Ян ловил ртом воздух, комкал мокрыми ладонями простыни и не понимал ни слова. Куда отпускать и зачем? Наоборот, нужно держать покрепче: — Шея… Да… Элой перехватил шею и, слегка придушив, качнул бедрами. Растянутые мышцы запульсировали, пах залило свинцовой тяжестью, Ян открыл рот в беззвучном крике. — Больно? Сейчас, сейчас, подожди, о черт, я не могу… «Трахни меня! — хотелось орать в ответ. — Я твой, твой! Вот он я, перед тобой, хочу тебя, не могу без тебя… И ты тоже хочешь, я же вижу, чувствую, так давай…» Но воздуха в легких не было даже на что-то попроще, и Ян смог выдавить лишь короткое хриплое: — Эл... Но и этого оказалось достаточно. Элой больше не останавливался, а Ян плавился, утопая в водовороте ощущений. «Не отпущу» стучало в пустой голове набатом в такт влажным шлепкам бедер. Ян самозабвенно отдавался, зная, что процесс взаимный… — Мой, никому… слышишь… Боги, какой ты… Чаще? …что скорлупа слетает… — Чаще, да, так… …что он забирает себе частичку Элоя. — Так? Так, Жан? Зная, что они уже не расстанутся. — Сильней… Эл… да, да!.. Как он вообще раньше жил без него? Сладостное упоение от обладания тем, кто еще недавно был безнадежно, но очень-очень сильно нужен, разрасталось и вытесняло мысли, пытающиеся мелькать где-то на периферии. Все пять чувств скрутило в один комок почти болезненного наслаждения, которое скатывалось лавиной и, подхватив, несло Яна прямиком навстречу счастью. — Вместе… — рвущуюся от желания плоть сжали стальные пальцы. — Боги-боги-боги-Жа-а-ан… На один томительный миг вселенная Яна свернулась до размеров микрона, а потом рванула, вынося вон остатки бесполезного сознания. Ноги разъехались, и Ян упал на кровать, задыхаясь и содрогаясь в оргазме. Сверху навалилось горячее влажное тело, а полумрак спальни осыпался звенящими осколками.

***

Утро, вопреки ожиданиям, боли не принесло. Чувствовал он себя прекрасно, да еще и рана на животе окончательно затянулась, оставив в качестве напоминания о пережитом ужасе только ровный розоватый рубец, проглядывавший под нитками шва. «Теперь придется всем врать не только про линзы, но еще и про шрам от операции, — весело думал Ян, разглядывая живот. — Хотя, конечно, можно и правду говорить. Дескать, глаза у меня такие, потому что я, ребята, лимб. Что? Шрам? Ах, да, это меня моим же мечом проткнули. Такое бывает в нашей нелегкой локусянской жизни». Ян сладко потянулся, нехотя сполз с кровати и вспомнил, что его одежда осталась внизу. Покопался у Элоя в шкафу и нацепил его брюки и футболку, которые пусть и были ему велики, зато приятно пахли. Спустившись вниз, он обнаружил судью, как всегда свежего и бодрого, быстро нарезающего что-то на разделочной доске. Он стоял, повернувшись спиной, высокий, худой, и даже в методичном движении руки, клацающей кухонным ножом, чувствовалась скрытая сила. Ян застыл у лестницы и любовался им, лениво облокотившись на прохладную балясину. Он бы хотел каждое утро спускаться в кухню и видеть, как Элой что-то сосредоточенно режет на доске. Элой, видимо, почувствовав его взгляд, повернулся. Темно-серые глаза. Очень темные, почти черные. Самые прекрасные. Почему он раньше думал, что у него глаза пустые, как у манекена? В глазах манекенов нет нежности. — Ты жив? — спросил Элой. В голосе его звучали виноватые нотки. — Нет, — мстительно сказал Ян, но потом сжалился: — Ты ушел, и я умер. — Он прошлепал босыми ногами к судье. — Хотел тебе завтрак приготовить, — Элой вытер руки полотенцем. — Есть хочешь? — Не хочу, — сказал Ян, боднув его головой в грудь. — Ты надел мои вещи, — Элой смотрел на него, как на ребенка, который опять нашалил, — они же тебе велики. И кстати, зачем тебе моя футболка под подушкой? — Нужна, — прошептал Ян, взяв его правую руку и поцеловав в прохладное запястье. Судья был в слегка помятой футболке с короткими рукавами. Оба предплечья несколько раз обвивали тонкие, слегка пульсирующие антрацитовые ленты, начинаясь чуть выше запястий и заканчиваясь почти у локтей. — Я заберу себе все твои футболки. — В кого я превратил Яну? — тихо рассмеялся Элой и прижал его к себе. — В Жана, шестого лимба, — промычал Ян ему в ключицу, — гея и фетишиста. — Жан, — Элой уткнулся носом в его макушку и подышал. — Жан, послушай. Я хочу закрыть это дело. Повешу все на Фрио. — Элой, ты что? — Ян удивленно отстранился. — Ты же сам сказал, что Фрио обычный наемник. Его кто-то нанял. Значит, настоящий преступник все еще рядом. Он найдет другого наемника, и меня все равно убьют. — Это исключено, я никому не позволю, — вид у Элоя стал несчастный. — Спрячу тебя здесь, у меня ты будешь в безопасности. — Ты что, предлагаешь мне всю жизнь просидеть запертым в доме? Ты с ума сошел? — Ян не верил своим ушам. — Я не знаю как, но мы должны довести это до конца. Где-то ходит преступник, который убил директора, свалил самолет с кучей пассажиров, который нанял этого гада Фрио, и все это непонятно для чего. Кому я нужен и почему? Вот что нужно выяснить! — Мне. В первую очередь ты нужен мне, — тихо сказал Элой и покачал головой, — и я не хочу ничего выяснять. У меня плохое предчувствие. Пожалуйста, я тебя очень прошу. Давай я закрою это дело. Пожалуйста, Жан. Ян упрямо покачал головой. — Элой, теперь ты меня послушай. Ты изменил мою жизнь. Я не просил тебя об этом, но и не виню. Оно того стоило, хотя бы ради того, чтобы… быть с тобой. Так это называется? Но я не понимаю, кто я теперь такой. У меня есть браслет, дающий мне чудесные силы. У меня есть меч, дающий мне не менее чудесную возможность нацепить странные шмотки и погулять в прекрасном параллельном мире. Но у меня нет ни цели, ни, как ты сам говоришь, призвания. Я спрячусь в твоем доме, и что? Буду все время… Сколько я проживу, тысячу лет, например? Сидеть и ждать, пока за мной придут? Ради чего, Элой? Что это за жизнь такая? Если я верховный лимб или был когда-то таковым, значит во мне должно быть… Ну я не знаю, что-то особенное. Какие-то способности, которые могут пригодиться людям. Что-то мне подсказывает, что сострадание никогда не будет лишним в этом мире. Элой стоял, сосредоточенно сверля глазами дырку в полу. Ян понял, что он то ли сильно расстроен, то ли озабочен. Он снова прижался к нему: — Мы с этим разберемся, не переживай. Элой легко подхватил его под мышки и пересадил на стол так, что их лица оказались на одном уровне. Он осторожно поцеловал Яна возле левого уха, а потом еще и еще, медленно продвигаясь по щеке к губам. Их губы соприкоснулись, дыхание сбилось, и между ними снова повис сладостный момент, после которого окружающая действительность перестает существовать. В этот момент в дверь очень некстати постучали. — Э-э-л, ты дома? — раздался снаружи женский голос. Элой застонал и оторвался от него. — Это Лиз. Я ее не пущу, иначе от нее не отвяжешься. — Открой, а то неудобно получится, — предложил Ян. — У нас же с тобой куча времени впереди. — Зачем ее принесло? — Элой нехотя убрал руки с Яна и подошел к двери, открывая ее и пропуская женщину внутрь. Лиз перешагнула через порог и моментально повисла на шее Элоя. — М-м-м, я соскучилась, так редко тебя вижу, — протянула она. — Ой, а что это у тебя на шее? — Синяк, — холодно ответил Элой, аккуратно отстраняя ее. Ян спрыгнул со стола и стоял как баран, не зная, что сказать. Он заметил, что Элой косится на него исподлобья. Тут его осенило, что он, должно быть, странно выглядит. По-утреннему растрепанный и в одежде Элоя, из-под которой явственно выпирало то, что, в общем-то, в обычной жизни выпирать не должно. Он попытался быстро проскользнуть к лестнице, чтобы привести себя в порядок, но Лиз его заметила. — О, да у тебя тут Жан! Здравствуй, Жан! Ян застыл у лестницы, уже поставив ногу на ступень. Затем медленно развернулся, натянул на лицо улыбку и помахал Лиз рукой. Она посмотрела на него тем пронизывающим до костей взглядом, которым смотреть могут только женщины. — Мальчики, а что тут у вас происходит? — Жан временно живет в моем доме, — хмуро ответил Элой. — Ага, и в твоей одежде, — съязвила Лиз, разглядывая Яна. — Это сложно не заметить. Я, конечно, знала, что ты с ним работаешь, но не думала, что так… хм… плотно. — Лиз, зачем ты пришла? — не выдержал Элой. Она бесцеремонно прошла в гостиную и уселась в кресло, закинув друг на друга стройные длинные ноги в обтягивающих брюках. Порылась в сумке и достала пудреницу. Ян с легким раздражением разглядывал эту дьявольски красивую женщину с водопадом каштановых волос и яркими красными губами. Она была тут так некстати. — Это, конечно, не мое дело и вообще не мое расследование. Но! Ходят слухи, что вас двоих видели в Локусе, — начала она, открывая пудреницу и любуясь на свое прекрасное отражение. — И что? — спросил Элой. — Это значит, что вы все-таки раздобыли меч Жана? Иначе как бы он мог туда попасть? — говорила Лиз, поправляя кончиком пальца помаду на губе. — Ты это к чему, Лиз? — Да к тому, Эл, — она громко захлопнула пудреницу и серьезно посмотрела на него. — Ты, может, закончишь тут развлекаться и доставишь его в суд? Что с тобой? Мне кажется, ты нарушаешь закон. Элой вздрогнул и вскинул голову: — Это мое дело, и обсуждать его я буду только с Йозефом. Ян, все это время стоявший поодаль, ничего не понял. О чем они говорят? Он решил вклиниться: — Кого в суд? Меня в суд? Брови Лиз изумленно вздернулись: — Ну конечно тебя! Не меня же! — Лиз, хватит! — предостерегающе шикнул на нее Элой. — Подождите, — начал Ян, — я что-то ничего не понимаю. Меня тут вроде как убивают. Так за что меня судить? — Эл, ты что, ему не сказал? — удивилась она еще больше. Элой потемнел и шагнул к ней: — Лиз, замолчи! — Постой, — Ян смотрел на него круглыми глазами, — о чем это она? О чем ты мне не рассказал? — О том, что тебя должны судить за убийство первого судьи, — невинно похлопав длинными ресницами, сообщила Лиз. — Ты же Себастиана убил! — Заткнись! — Элой схватил ее за руку с очевидным намерением выдворить вон. — Элой, о чем она говорит? — тихо, но настойчиво повторил Ян. — Сейчас я ее выставлю, — в глазах Элоя сверкнули молнии, направленные на женщину, и он потащил ее к выходу, — и тогда все тебе объясню! — Да что тут объяснять, когда об этом все знают! — не унималась Лиз, сопротивляясь и на ходу вырывая руку. — Дело-то на весь Локус прогремело. Ты же убил первого судью! Если бы тогда Эл, его сквайр, не перерезал тебе горло, то тебя судили бы еще двести лет назад! Но раз уж теперь ты все-таки жив, то должен понести заслуженное наказание! Ты должен быть в тюрьме, Жан! Элой замер и отпустил руку Лиз. Лицо его посерело, взгляд остановился, и он весь сжался, как шарик, из которого внезапно выпустили воздух. Ян пристально, не отрываясь, смотрел на него. Почему-то перехватило горло и застучало в висках. Должен быть в тюрьме… Элой хотел его посадить… Перерезал горло… И ведь на самом деле за все это время судья ни разу не упомянул, кто же его убил… Как в трансе, в глубине души все еще надеясь получить отрицательный ответ, Ян подошел к нему и тихо спросил, глядя прямо в глаза: — Это правда? То, что она говорит… правда? — Я не... — замялся Элой, и его взгляд снова помертвел. — Да, это правда. Ян повернулся, молча вышел в прихожую, оделся и тихо закрыл за собой входную дверь. Лиз всегда появлялась невовремя.