Шестой лимб

Когда он вошел в зал суда, там уже собралась целая толпа — Локусяне, едва прослышав о грандиозном скандале, поспешили на открытое заседание. Зал в любом случае не уместил бы всех любопытствующих, поэтому охрана впустила самых шустрых, тех кто пришел ранним утром. Элой не знал, была ли охрана в курсе, что он уже не только не участник процесса, но даже и не судья. Самоотвод в его случае означал конец работы в суде, так как мог быть взят всего один раз, он же и последний. И все же, несмотря на то что зал уже был забит под завязку и никого не пускали, его пропустили беспрекословно. Он вошел и занял место, с которого была видна скамья подсудимых, кожей почувствовав, как на него устремились сотни глаз. По толпе пробежал гул голосов. Еще бы! Гроза обоих миров, первый судья, которому никто не осмеливался даже в глаза взглянуть, сейчас стоял, сиротливо жавшись к стене, вместо того, чтобы сидеть в своем высоком кресле. Прошло несколько тягостных минут, и в зал вошел Жан в сопровождении охраны. Элой забыл обо всем и уставился на него немигающим взглядом. Он шел с высоко поднятой головой. Полы его серебристо-фиолетового камзола распахивались в такт широким уверенным шагам, и было видно невооруженным глазом, что каждый из этих шагов исполнен презрения к происходящему. Он занял свое место в окружении охраны, даже не посмотрев в сторону Элоя. Следом за подсудимым в зал вошли верховные лимбы, которых Йозеф всегда вызывал на важные заседания. Возглавлял процессию невозмутимый Винсент — первый верховный темный лимб, за ним шел Камил, блестя черными персидскими глазами, далее следовал прекрасный и немного грустный Майк, а за ним — Эмилия, которую вытащили из Лондона специально на это заседание. Фрио, конечно же, отсутствовал, видимо, зализывая раны. По залу прошел ропот, который был прерван объявлением: — Верховный судья Локуса, хранитель времени, правосудия и баланса! Преклонить колени перед верховным судьей! Йозеф появился в зале, сопровождаемый Сайлентом и Лиз. Элой бросил на них мимолетный взгляд. Йозеф осунулся, шел, тяжело ступая, мантия его была наглухо застегнута под самое горло, что, как было Элою хорошо известно, означало признак крайнего напряжения. За ним энергично вышагивал Сайлент, по случаю повышения завязавший свою гриву в нелепый огромный пучок, того гляди норовивший съехать вниз. Лиз, как обычно, была в своем амплуа, не удосужившись даже надеть судейскую мантию и отдав предпочтение местному костюму, черный блеск которого делал ее еще ярче и стройней. Они торжественно прошли через весь зал среди почтительно опущенных голов и заняли свои места. Йозеф уселся на трон в центре, Сайлент занял место первого судьи, Лиз — место второго. «Наконец-то сбылась твоя мечта, придурок», — подумал Элой, глядя, как довольный Сайлент устраивается поудобнее в его кресле. Йозеф громко объявил: — Уважаемые господа, — он нашел глазами Элоя и метнул в него хмурый взгляд, — именем Закона Локуса я, верховный судья, объявляю заседание открытым. Элой поднялся с колена вместе с остальными зрителями, верховные лимбы уселись на свои места. Йозеф продолжил: — Сегодня мы рассматриваем дело об убийстве Теодора, сквайра, — снова взгляд в сторону Элоя, — бывшего первого судьи. Он начал зачитывать обстоятельства происшедшего. По залу опять прокатился ропот. Все смотрели на Элоя, перешептываясь между собой. Сайлент ерзал в кресле, Лиз развалилась на своем месте и сразу же потеряла интерес к происходящему, достав извечную пудреницу. А Элой ничего не слышал из-за оглушительного тиканья часов. Часы затикали у него в голове еще вчера, когда он на негнущихся ногах выполз из подземелья, так и не сказав Жану ничего из того, что хотел сказать. Спускаясь в подвал, он думал, что хуже уже не будет, он достиг дна: потерял работу, потерял доверие Йозефа, потерял Тео и почти потерял Жана. Но его последнее «уходи» заставило Элоя потерять самого себя. Он уже не чувствовал боль, хотя был живым, а взгляд его остановился, хотя мертвым он еще не был. Да, он совсем отупел и не подумал даже о том, как Тео мог вообще попасть в дом. Ведь ключи были только у него самого и Жана. А вот Жан — подумал. Элой всю ночь просидел, уткнувшись носом в руки, прокручивая в голове события последних дней и пытаясь понять, что же он упустил. Но мысли были вязкими, непослушными и лишь прыгали в такт бесконечному «тик-так». Элой знал, что это был обратный отсчет. Его выгнали с поля, игра скоро закончится, а счет уже заранее известен. Жана уведут, он его больше не увидит. Он действительно все проморгал. Первый раз в жизни, но зато как эпично! Суд не будет долгим. После обстоятельств дела заслушают обвиняемого, потом выскажутся верховные, потом судьи, и вопрос будет решен. Он стоял в таком напряжении, что заболели сжатые челюсти. Ну должны же быть зацепки! Очнулся он, лишь услышав голос Жана. — Да, мне есть, что сказать, — Элой вздрогнул, не узнав его голос, настолько он был холодный и уверенный. Жан поднялся со скамьи подсудимых и, вскинув голову, обвел взглядом всех присутствующих. «Серебристый призрак», — прокатилось по залу, народ зашумел, и Йозефу пришлось призвать всех к порядку. — Я, Жан, шестой верховный лимб, лимб сострадания, хотел бы сразу сообщить уважаемому суду, что в свою защиту по делу Тео мне сказать нечего, кроме того, что я не признаю себя виновным. Я не убивал Тео. Однако доказательств у меня нет, а обстоятельства дела свидетельствуют против меня. Поэтому я целиком и полностью полагаюсь на торжество закона и оставляю решение за вами, — он склонил голову в знак почтения к суду. Элой пожирал его глазами, но Жан так ни разу и не посмотрел в его сторону. Было очевидно, что Элоя он из своей жизни вычеркнул окончательно. — Однако, — продолжал Жан, — я хотел бы попросить уважаемого верховного судью принять мой встречный иск о мошенничестве, причем мошенничестве в особо крупных размерах. Элой чуть было не открыл рот: «О чем это он?» — Ни для кого не секрет, что перед смертью у меня было большое состояние, даже очень большое. Которое, к сожалению, у меня отобрали. Отобрали не самым честным путем. В зале опять поднялся шум. Йозеф стукнул молотком и недовольно крикнул: — Тишина в зале! Продолжай, Жан. — Спасибо, Сир. Я понимаю, что меня скорее всего осудят, и скорее всего приговорят к смертной казни, так как это убийство уже второе в моей странной биографии. Но все же перед смертью я бы хотел получить свое состояние назад. Будучи обычным человеком, я работал в благотворительном фонде и знаю тех, кто действительно нуждается в деньгах. Это больные дети, операции и лекарства для которых почему-то стоят баснословных денег в мире людей. Это старики, которым нужна помощь. Это бездомные, которым иногда нужно всего лишь поесть чего-то горячего и переночевать под крышей. В общем я знаю, как распределить свое состояние и сделать так, чтобы хотя бы моя смерть принесла немного пользы. После этих слов Жан внезапно повернулся к верховным светлым лимбам и спросил, глядя в упор на одного из них: — Так ты отдашь мне мои деньги, Майк? В зале повисла тишина. Элой уже не мог сжимать челюсти, потому что нижняя самопроизвольно уехала вниз. Сайлент перестал ерзать, а Лиз оторвалась от зеркала и с интересом взглянула на Жана. Майк сидел, растерянно хлопая своими синими глазами, и явно был в полнейшем замешательстве. Молчание прервал Йозеф: — Жан, потрудись, пожалуйста, объяснить, что ты имеешь в виду и при чем тут Майкл. — Конечно, — голос Жана пронзительно звенел в тишине, набирая обороты, — конечно я объясню. В архиве остались мои документы, среди которых я нашел дарственную, подписанную моей рукой и заверенную нотариусом. Согласно этому документу все мое имущество переходило в собственность некоего аббата, покровителя и управляющего детским приютом, — Жан сузил глаза. — И вроде бы все логично: лимб сострадания передал все деньги на нужды приюта. Только есть нюанс: и нотариус и несчастный аббат скоропостижно скончались через месяц после моей собственной смерти. В старых газетах есть колонки с некрологами. — И что же? — удивленно спросил Майк, поднимаясь со своего места. — Ты считаешь свои глупые домыслы достаточным основанием, чтобы обвинить меня в мошенничестве? — Обвинить тебя? — злорадно усмехнулся Жан. — Нет, Майк, обвинить вас. Прежде чем деньги были переданы твоей Церкви в качестве благотворительного взноса, они семьдесят лет пролежали в одном очень надежном европейском банке. Семьдесят лет — срок, в течение которого можно было предъявить права на деньги, оставшиеся в банке. Лимбы живут долго, они могут себе позволить ждать. И, сверкнув своими чудными глазами, он посмотрел налево, туда, где восседали темные. — Сколько раз за это время ты успел их прокрутить, Камил? Все взоры обратились к Камилу, но тот, в отличие от Майка, и глазом не повел. Только усмехнулся, поднял взор к потолку, как бы призывая Всевышнего в свидетели того, что шестой лимб повредился рассудком, и спокойно произнес: — Ты считаешь, что документ, заверенный нотариусом, был поддельный? Так пусть судьи проведут графологическую экспертизу, в чем проблема? Жан, не обращая на него внимания, продолжил: — После получения «благотворительного взноса» Церковь Святого Майкла начала расти как на дрожжах. Храмы строились один за другим. Прихожан становилось все больше, а пожертвования текли рекой. Вера, в общем, не самое плохое чувство, и я мог бы закрыть глаза на такой расклад, к тому же я ведь все равно умер. Тут Жан опустил голову слегка в бок, губы его дернулись, и он проговорил задрожавшим от едва сдерживаемой ярости голосом: — Только вот что за все это время Церковь Святого Майкла сделала для людей? А я скажу что. Она росла. Росла, чтобы собирать еще больше пожертвований, продавать именные кирпичи для строительства очередного храма, да религиозные побрякушки, когда строительство заканчивалось. Куда шла выручка, как вы думаете? Я работал в благотворительности и знаю, что нет лучшего способа отмывать деньги. Ах, да. Простите, забыл. Майк поддерживал детей-сирот, отстегивая приютам копейки на их содержание. Ты же ведь оттуда набирал учеников в свои церковные интернаты, да, Майк? Может, нам вернуться в мир людей и послушать, что эти мальчики расскажут о тебе?! — последние слова он почти выкрикнул. Майк изменился в лице. Вся его ангельская чистота внезапно куда-то испарилась, обнажая в его лице черты скорее воина, чем святого. Он распрямил плечи, сжал кулаки и, вскочив со своего места, подлетел к Жану. — Да как ты смеешь! Взметнулась рука, алой молнией сверкнули кольца, а вместо грома раздался звонкий шлепок. Жан свалился, сбитый с ног пощечиной, от которой у него закапала кровь из носа, а на щеке осталась тонкая кровавая полоса. Толпа ахнула. Элой через весь зал рванул к нему, поднял и начал аккуратно вытирать кровь, удивляясь, как можно было ладонью расцарапать кожу. — Куда вы смотрите? — прошипел он оторопевшим охранникам. — Осторожно, Майк! Умышленное причинение вреда обвиняемому строго карается законом Локуса! — разорвал тишину звенящий голос Лиз. Часы в голове Элоя остановились. Он вспомнил. Тогда, у Йозефа в гостинице, она сказала не так. Майк зацепился за ее кофту, и тогда она сказала: «Осторожно, Майк! Причинение вреда сину, равно как и нанесение ущерба его имуществу, строго карается законом». Зацепки, преступники всегда оставляют зацепки. … А крыльев взмах — в кольце воспоминанья. — Снимай кольцо, Майк, — прозвучал в тишине ледяной голос Элоя. — А? — Майк ошарашенно посмотрел на Элоя, все еще прижимающего к себе Жана. — Эл, ты о чем? Какое из моих колец тебя интересует? — То, которое ты носишь камнем внутрь и за все им цепляешься. То, которым ты рассек Жану щеку. То, которое досталось тебе после его смерти. Майк, я два раза не повторяю, но для тебя сделаю исключение, — он встал, аккуратно посадив Жана на скамью. В раскрытую ладонь скользнул кинжал, — снимай кольцо или я отрежу твои чертовы пальцы и сниму его сам! Все замерли, уставившись на них. Майкл отшатнулся от Элоя и побледнел так, будто его осыпали мелом. Он судорожно сдернул одно из колец с пальца и, швырнув его на пол, выкрикнул с плохо скрываемым отвращением: — Психопат! Да! Да! Кольцо было у меня! Подавись! Только это ничего не доказывает! Элой спрятал оружие, поймал звякнувшее и покатившееся по полу кольцо, украшенное розовым сапфиром, и кинул его Сайленту: — Приобщи к делу. «Не отдавай», — одними губами проговорил он, и Сайлент его понял, подтвердив кивком. Элой повернулся к своему старому приятелю: — Майк, это ничего не доказывает, кроме того, что ты был в доме Себастиана, когда произошло его убийство. После смерти Жана его браслет разделился на три артефакта. На три, Майк. Ты ведь не знал об этом, да? Два достались нам с Сайлентом. Я ношу браслеты, и мне достался браслет. У Сайлента — ошейник, и ему достался ошейник. А у тебя кольца, Майк. Третий артефакт достался тебе, — Элой повернулся к судьям. — Сайлент, ты язык проглотил? Но Сайлент напряженно замер и оставался нем как рыба, полностью оправдывая свое имя. Элой понял, что теперь он скорее умрет в кресле первого судьи, чем откроет рот и сознается в даче ложных показаний. Из создавшегося тупика был только один, не совсем законный выход, которым Элой в суде ранее никогда не пользовался, но всегда берег на крайний случай. Времени на раздумья не было, он схватил Майка за грудки и спросил, глядя ему в глаза: — Майк, так кто убил Себастиана? Отвечай! — Я… — выдавил Майк, глядя на Элоя глазами, полными ненависти и отчаяния. — Если б ты только знал, как же я тебя ненавижу, труп ходячий… — Вставай в очередь, — хмыкнул Элой в ответ, отпуская его. Майк обернулся к темным, явно ища поддержки. — Я протестую, — раздался спокойный голос Камила, — судья оказывает давление. Элой оглянулся на Йозефа. Он сделал все, что мог, и дальше уповать приходилось лишь на решение верховного. Йозеф посмотрел на Камила из-под очков и сухо изрек: — Элой уже не судья. Показания, данные Майклом, принимаются судом. Камил равнодушно пожал плечами. Он явно больше не собирался влезать в это дело, предоставив Майку выпутываться самому. Зал зашумел, послышались выкрики: «Вот это да!», «Как же так!», кто-то закричал: «Ничего себе, Майкл, святоша!» Йозеф, выждав, пока страсти поулягутся, заговорил вновь: — Тишина! Обвинения по делу об убийстве первого судьи Себастиана, выдвинутые в отношении шестого верховного лимба, Жана, снимаются. Майкла, четвертого верховного лимба, приказываю заключить под стражу по подозрению в убийстве. Майка обступила охрана, Элой же внутренне ликовал: он добился своего, даже не будучи судьей. Между тем, Йозеф продолжил чуть дрогнувшим голосом, не глядя на Элоя: — Сина Элоя, бывшего первого судью, заключить под стражу. Ему предъявляется обвинение в незаконном убийстве Жана, шестого лимба. В отношении Камила, второго верховного лимба, возбудить административное дело о мошенничестве в крупных размерах без меры пресечения в виде ареста, — он встал и оглядел зал. — Я приношу свои извинения всем собравшимся, а также отсутствующим локусянам за ту неразбериху, которая творится сегодня в зале суда. Надеюсь, это все на сегодня и мы можем продолжить заседание по делу об убийстве Теодора. Он сделал знак охране, здоровенные сины из охранки скрутили Майку руки и надели наручники. Элой же, как свергнутый небожитель, удостоился чести быть закованным своим преемником. Сайлент, с видом царя, только что прошедшего процедуру инаугурации, сошел вниз с судейского возвышения и взял Элоя за руки, чтобы защелкнуть наручники. «Черт с ним, — подумал Элой, призывая всю свою силу воли, чтобы не убить этого тщеславного придурка прямо в суде, — главное, одно обвинение с Жана сняли, и ему теперь грозит всего лишь тюремный срок, а не смерть». Он обернулся, чтобы в последний раз посмотреть на Жана. Тот задумчиво вертел в руках кольцо. Элой дернулся назад, встретился взглядом с Сайлентом, но тот только тихо сказал: — Так будет лучше, Эл. Элой в отчаянии попытался вырваться, но Сайлент уже крепко держал его, заломив руки за спину. И тогда Элой закричал. Он кричал, срывая голос, кричал так, что дребезжали цветные витражи в высоких окнах: — Нет! Жан, нет! Не надевай! Пожалуйста! Не надо!!! Но было поздно. Всех присутствующих ослепила яркая вспышка, и одновременно с ней грянул оглушительный грохот. Жана подбросило к высоким сводам зала суда, и над людьми, пришедшими сегодня от скуки понаблюдать за громким процессом, распахнулись огромные фиолетовые крылья.