Шестой лимб

Он умирал. Задыхался от едкого сизого дыма, кашлял, пытаясь выплюнуть собственные легкие, а огонь уже хватал голени, а схватив — не отпускал. Горела кожа, вскрываясь пузырями и обнажая мышцы, горели волосы, съедаемые огнем, горел обнажившийся череп. И он кричал. Кричал от дикой боли, которую живой человек чувствовать не должен. Так не должно быть, это неправильно. Человек не рождается для того, чтобы сгореть заживо. И он воскресал. А потом умирал вновь. Вдыхал тошнотворный сладковатый запах чужой крови, которым была пропитана деревянная плаха. Боролся с приступом липкого страха и давал себе слово, что больше — никогда. А потом его снова охватывала адская боль. И он опять умирал. Больно, так больно! За что ему это? Нельзя же так с людьми, с живыми людьми! Он воскресал, кричал от боли, тело билось в судорогах, и опять умирало. Да сколько же можно! Все повторялось вновь и вновь. Он хрипел от удушья с надетым на голову жестким мешком и в который раз говорил себе, что все, больше — никогда, никогда и ни за что! Но воскресал, и опять был запах чужой крови, и зажатая между деревянными планками голова, и взрывающий барабанные перепонки шорох падающего лезвия. Казалось, что кошмар будет длиться бесконечно, но он закончился так же внезапно, как и начался. Жан понял, что висит в воздухе. Знакомый низкий голос прошептал на ухо: — Все-все-все, все закончилось. Больше никогда не раскрывай их. Он попытался разлепить ресницы и разглядел над собой болезненно изломанные брови Элоя. Жан не висел в воздухе, его держали. Элой держал его на руках, а Жан бестолково хлопал крыльями по полу, не давая подняться неуклюже барахтающемуся Сайленту. Люди в зале помогали друг другу встать, отряхивались от фиолетового пуха и перьев, обескураженно и с опаской поглядывая на крылатого Серебристого призрака, безжизненно висевшего в руках бывшего первого судьи. До этого момента Жан очень старался держать марку. Он так долго готовился, всю ночь репетировал, прокручивая свою речь в голове, следил за осанкой и мимикой. Лишь бы не показать слабость, лишь бы никто не понял, как ему страшно, как больно и одиноко. Он был один, среди толпы незнакомых людей, часть из которых хотела его осудить, а часть пришла просто развлечься и потешить свое любопытство. И Жан знал, что их извращенным мозгам больше всего нужна его слабость. Поэтому нет, он лишит их удовольствия и будет держать себя в руках до конца. Но сейчас воспоминания обрушились на него беспощадной лавиной, и он раскис и сдался. Ведь это Себастиан уговорил его тогда подписать дарственную. Они долго скандалили, Себастиан кричал, что больше не сможет давать ему часы, что им заинтересовался Йозеф и что ему, Себастиану, придется рано или поздно сдавать порученное дело в суд. И что единственный способ закрыть дело — избавиться от денег быстро и без промедления и желательно, потратив их на благие цели. Себастиан заверял, что с деньгами ничего не случится и аббат будет без проволочек выдавать Жану необходимые суммы. Так что документ был подлинным, и Камил знал об этом. А вот Себастиан, похоже, оказался фальшивым. Они так долго дружили и, хотя судья брал небольшой процент за свои услуги, Жан ему доверял. Но ведь Майк убил его не просто так, между ними что-то произошло. Их что-то связывало, и Жан был уверен, что этим «что-то» была та самая злополучная дарственная. Все сошли с ума из-за его денег. Он шестой лимб, лимб сострадания, Серебристый призрак. Призрак — потому что он ни с кем, кроме Себастиана, не общался и в Локусе его видели крайне редко. Он неожиданно появлялся один раз в десять лет и так же неожиданно исчезал, потому что не мог себе позволить бездумно тратить здесь драгоценное время, и занимался тем единственным, что имело для него смысл — отдавал людям свое сострадание, строя приюты и больницы по всей Европе. Вот только сам он сострадания ни от кого не получал ни тогда, ни теперь. В носу предательски защипало, и Жан, чтобы совсем не опозориться, закрыл глаза. Чувствуя дыхание у виска, заботу держащих его рук, слыша тихий голос, он понял, что среди этой толпы, пришедшей посмотреть, как будут судить восставшего Призрака, он нужен только одному человеку. Тому, кому он вчера даже слово не дал сказать, выгнав из тюремного подвала. Он ушел стремительно, Жан видел лишь, как взметнулись полы плаща. Эхо его удаляющихся шагов он слушал уже лежа на каменной лавке и до крови кусая собственную руку, чтобы болью загасить рвавшиеся наружу слезы. Поэтому сегодня он до смерти боялся встретиться с ним взглядом, боялся увидеть в темно-серых глазах боль, которую он мог причинить, или, что еще хуже, равнодушие. — Ему плохо! — выкрикнул Элой. — Сайлент, свинья, я с тобой разберусь потом! Ты же знал, что нельзя ему крылья, знал же, скотина! — Да угомонись ты, вот псих-то, ей-богу, — услышал Жан пыхтение Сайлента. — Сказал же — так будет лучше. Жан, хватит притворяться, лучше скажи-ка нам, кто тебя убил. — И перестань крыльями хлопать, а то еще одно дело пришьют, — это уже Лиз вставила свои пять копеек. — Порядок в зале суда! — заревел Йозеф, теряя терпение. — Всем отряхнуть перья, вы в суде, а не в курятнике! Жан, убирай крылья и слезай с Элоя! И если ты что-то помнишь, рассказывай. Все примолкли, продолжая отряхиваться. Жан открыл глаза, встретился взглядом с Элоем и сказал тихо: — Laisse-moi partir, j'ai besoin de dire la vérité. Элой молча поставил его на землю и вяло побрел к бледному, как простыня, Майку и конвоирам, которые сразу же вцепились ему в руки. — Сир, — начал Жан, как только ему удалось сложить и убрать крылья, — Элой меня не убивал. Все, что он успел сделать, это влететь в дом, свалить меня с ног и, к своему несчастью, выхватить кинжал. После этого его ударили по голове тяжелой чернильницей и он упал на меня, потеряв сознание. Чернильница стояла в кабинете, наверно, до сих пор там стоит, да, Майк? — он опять повернулся к Майку. — Да ты совсем ополоумел, мальчишка? — Майк вскинул голову, длинные белые волосы водопадом рассыпались по его широким плечам. — Каких еще грехов ты решил на меня сегодня навешать? — Какой я тебе мальчишка? — взбеленился Жан. — Да я старше тебя в два раза! Ты тогда еще сопляком был пятнадцатилетним! Но амбициозным и хитрым, как дьявол. Майк, я же предлагал тебе объединиться, вместе мы бы горы свернули. Локус дал тебе кольца веры, вместо сабли алчности, но даже с ними ты составил прекрасную конкуренцию Камилу. Скажи, сколько еще крови должно пролиться, чтобы насытить твое древо, которое ты так старательно взращиваешь? Жан отвернулся от Майка к Йозефу. Тот сидел, подперев голову рукой, и наблюдал творящееся в зале суда с видом театрального эксперта, пришедшего на нашумевшую премьеру. Сайлент, снова занявший кресло первого судьи, смотрел с интересом, а Лиз явно скучала, рассматривая то потолок, то свой маникюр. — Сир, если бы меня убил Элой своим кинжалом, я бы просто умер. Но меня убили моим же мечом, Сир. А с точки зрения Локуса, лимб, погибающий от собственного оружия, совершает самоубийство. Поэтому мой браслет раскололся на три части. Это был второй случай, за всю историю, первый описан в одной старой поэме, — он опять повернулся к Майку. — На последней странице с красивой иллюстрацией, не правда ли, Майк? — Не знаю я ни про какие поэмы и ни про какие иллюстрации. Сир, Жан сошел с ума. Ему нужна психиатрическая экспертиза, — поставил диагноз Майк. Сейчас его глаза лучились той холодной синевой, что бывает на небе морозным зимним утром и заставляет придержать дыхание. — Майк, Локус дал тебе кольца не просто так, наш мир не ошибается. Кольца – оружие на первый взгляд бестолковое, но коварное. Ими ты и задушил Себастиана, только вот сбежать не успел. Потому что пришел сначала я, а потом сквайр. Ты испугался и действовал наугад, но, надо отдать тебе должное, быстро. И все сложилось как нельзя лучше. Элой был без сознания, поэтому ты очень быстро расправился со мной. Даже если бы я хотел, я бы не смог забыть, кто и каким клинком перерезал мне горло! Когда я умирал, кинжал Элоя был у него в руке. Так что не стоит его обвинять, хоть он и сам в это верит. Если достаточно долго в чем-то убеждать человека, то в конечном итоге он обязательно поверит. Туча, осевшая в глазах Йозефа, моментально рассеялась, лицо просветлело, он встал и с плохо скрываемой радостью в голосе объявил: — Есть ли у кого-нибудь из присутствующих другие соображения на этот счет? — У меня есть! — Майкл смотрел на Жана взглядом, в котором читалось, что не будь сейчас рядом охраны, шестой лимб вновь бы не сносил головы. Йозеф раздраженно заметил: — Майкл, свои соображения ты сможешь представить, когда будешь давать показания, причем теперь уже по двум предъявленным тебе обвинениям. Раз больше соображений ни у кого нет, а у потерпевшего нет претензий к Элою, я освобождаю бывшего первого судью из-под ареста. Локусяне опять загомонили, как растревоженный улей. Жан смотрел на Элоя, который стоял, окруженный охраной, и явно был погружен в какие-то глубокие размышления. После слов Йозефа, он беспокойно взглянул на Жана, рывком сбросил с себя руки охранников и отошел на свое прежнее место напротив. Жан заметил сжатые челюсти, и застывшее на его лице напряженное ожидание. — Уважаемые господа, мы возвращаемся к делу об убийстве Теодора. Суд заслушал материалы дела и обвиняемого. Если у кого-либо из присутствующих есть, что добавить по этому делу, прошу высказаться, — объявил Йозеф. — Что тут добавлять, и так все ясно, — печально вздохнул Камил. — В таком случае, суд должен огласить приговор, — провозгласил Йозеф. — Сир, я прошу дать мне возможность задать всего один вопрос, — громко сказал Элой, делая шаг вперед и снова завладевая вниманием всех присутствующих. Йозеф посмотрел на него исподлобья, как бы говоря, что сейчас, когда его незавидное положение чуть выправилось, лучшим выбором было бы не высовываться. Воцарилась тишина, в которой был слышен только один звук — мерное постукивание пальцев верховного судьи по столу. — Задавай, — прозвучал в тишине голос Йозефа. — Сайлент, ты хорошо осмотрел меч? — быстро спросил Элой. — Эл, ты меня за идиота считаешь? Конечно я его осмотрел! Хотя, что там осматривать, все знают меч сострадания, и кому он принадлежит. Я, в отличие от тебя, еще в своем уме… — начал было Сайлент, но осекся. — Сир, вы не могли бы распорядиться принести меч? Я хотел бы кое-что проверить, — попросил Элой, не удостоив Сайлента взглядом. — Принесите меч, — сказал Йозеф после минутных раздумий, а Сайлент опять нервно задвигался в кресле, поглядывая исподлобья на Элоя. В зале стояла тишина. То тут, то там был слышен шепот — люди переговаривались, бросая косые взгляды на середину зала, где сегодня разгоралась нешуточная баталия. Такого в Локусе не было давно. Да что там давно! Никогда не было! Йозеф задумчиво рассматривал Майка, стоящего в окружении охраны, Лиз чуть ли не засыпала в кресле второго судьи, Сайлент нервно барабанил пальцами о подлокотник вожделенного, и теперь ставшего его, кресла. Жан растерянно водил сапогом по полу, собирая в кучку фиолетовый пух и искоса посматривая на застывшего в ожидании, хмурящегося Элоя. На месте верховных лимбов остались лишь Камил, Эмилия и Винсент, обменивающиеся недоуменными взглядами. Томительная пауза закончилась — один из охранников внес в зал меч, завернутый в черную материю, и положил его на стол перед Йозефом. — Разрешите? — спросил Элой, кивком указывая на сверток. — Конечно, Ила, — дал добро на осмотр Йозеф. Элой подошел к столу и аккуратно развернул ткань. — Тупой, — сказал он, поднимая глаза на Сайлента.