Я научу тебя мечтать

— Поработаем?.. — а следующим вечером Билли Холидей уже стояла на сцене, будто недосягаемая сущность божественного происхождения в своём сверкающем платье и новых бриллиантовых серьгах, которые, очевидно, появились в её ушках после минувшей ночи, проведённой вовсе не так божественно, как могло показаться при первом взгляде на неё. Честер сделал глоток пива из своей огромной кружки и смерил певицу сочувственным взглядом. Она продавала свою любовь так же, как продавала свой дивный голос. Не то время, чтобы осуждать людей простого происхождения за неблагородный образ жизни. Редкий из них мог теперь похвастаться чем-то подобным. Пианист медленно приблизился к роялю, медленно сел, опустив одну ногу на педаль и столь же неторопливо поднял крышку. Ослепительная улыбка клавиш заставила его бросить мрачные мысли — он прикоснулся к ней. Чувствительный к его ласкам инструмент тут же запел, и Билли от него не отставала. Она начала тихо и не спеша в томном ритме, который задал Честер. Лёгкая хрипотца в её голосе напоминала о слезах, когда она запела песню о несчастной любви. Парень слушал мелодию её голоса, не разбирая слов — они не были важны. Её песня звучала как её исповедь. Пианист хорошо понимал, как можно разговаривать музыкой, не прибегая к пространным объяснениям. Иногда трёхминутной песни с несколькими простыми строчками незатейливой лирики более чем достаточно. Более чем. — Спасибо… — прошептала девушка, закончив петь. — Когда ты начал играть, я вспомнила свою старую балладу, которую написала в тринадцать лет… Удивительно, как ты угадал… Знаешь, я не исполняла раньше эту песню со сцены… Никогда. Честер продолжал перебирать клавиши. Билли бесшумно приблизилась к парню сзади и опустила свою лёгкую руку на его плечо. Он перестал играть. — Ты неразговорчив сегодня… — заметила певица. — Разве не ты собирался научить меня мечтать? Беннингтон повернул к девушке лицо и криво улыбнулся: — Это дурная привычка, Билли Холидей… — покачал он головой. — А для таких, как мы, она просто губительна… Девушка широко улыбнулась, сверкнув белыми зубками: — Ты говоришь о наркотиках… — она отвела взгляд. — Я думала совсем о другом… Потому что в тебе есть это… другое… Но, может быть, я не достойна того, чтобы это постичь… — Я говорю о жизни, — возразил пианист, и рука певицы сползла с его плеча. — Представь себе каменистые фьорды берегов и буйное море, которое, сколько бы ни было мощным, сколько бы ни билось, никогда не одолеет твёрдой реальности скал. Море прекрасно, переменчиво, глубоко, порой непостижимо, оно источник вдохновения художников и поэтов. Но сколько романтиков утонуло в нём! Не лучше ли воспевать красоту моря, стоя на берегу в безопасности? — Но тогда… — наклонила голову Билли, — все эти песни будут ложью… И даже те, кто боится моря, никогда не поверят им… Честер внимательно посмотрел в её тёмно-зелёные глаза, полные какого-то смутного предчувствия. Словно она на самом деле рассчитывала, что с его губ случайно сорвётся истина. — Давайте сегодня сыграем что-то весёлое? — предложил он, увидев музыкантов их маленькой джазовой банды поднимающимися на сцену. Меланхолическое настроение певицы в этот же миг сменилось на игриво-дерзкое, когда она прильнула к микрофонной стойке и соблазнительно подняла ногу, согнув её в колене так, что глубокий разрез на платье обнажил её сладострастную красоту. При этом она откинула голову назад и нестерпимо сексуально рассмеялась, стоило Честеру пробежаться по клавишам пальцами, будто он вместо этого пощекотал её. — Да!.. — импульсивно выкрикнула она, сморщив носик, когда контрабасист ударил по струнам. — И вот мы здесь…. Она начала петь ритмичную композицию, скосив глаза на пальцы пианиста, что бегали по клавишам, весело подскакивая. Движения её головы и корпуса были столь же резкими, сколь и плавными — пластика тела, доступная лишь представителям этой необыкновенно музыкальной расы. В этот вечер почти никто не сидел за столиками во время выступления группы. Все танцевали, обливаясь потом, спотыкаясь о ноги друг друга, но не в силах прекратить шумный шабаш. Магический голос и энергетика сцены заставляли каждого скромнягу поддаться нежданному импульсу и даже, двигаясь не умеючи, чувствовать себя богом или богиней танцпола. Виртуозно овладев клавишами, Честер не мог оторвать глаз от силуэта певицы и её гибкой тени, которую девушка топтала каблучком изящной туфельки. Она знала, как зажечь публику. Она умела раззадоривать мужчин. И как любой мужчина, Беннингтон сейчас ощутил себя в её власти — во власти её стреляющих амуровыми стрелами глаз, во власти тембра её заманивающего голоса, во власти её движений, когда посещает то обманчивое впечатление, будто всё это представление разыгрывается только для него одного. Но когда бурная музыка утихла и сменилась более спокойными мелодиями, когда Билли Холидей спустилась со сцены, подав руку очередному богатому ценителю женской красоты, Честер понял, что он не сможет расплатиться за её любовь. Парень ещё немного по инерции поласкал клавиши уставшего рояля, а затем спустился в бар, чтобы пропустить несколько порций в ожидании распорядителя, который заплатит ему за этот вечер. Певица давно пропала из поля его зрения. Наверное, уехала с кем-то из мужчин, которые никогда не услышат от неё тех речей, которые имел счастье слышать Честер сегодня вечером. Эта мысль заставила его улыбнуться.

Что с того, что он не один из них? Он больше, он выше этого. Он тот, кто научит её мечтать.

Смирившись с гораздо меньшей суммой, чем ему платили до появления в группе Билли Холидей, Беннингтон взял причитавшееся ему из рук распорядителя и вышел на улицу, по устоявшейся привычке надвигая поля шляпы на лоб и закуривая сигарету. Поздно. Темно. Прохладно. Ночь — это лучшее время, чтобы быть одному. Те мысли и чувства, которые посещают нас ночью — ими не нужно делиться, как не нужно рассказывать свои сны. Жизнь человека двойственна. И одна половина обязательно должна быть скрыта от остального мира. И причина не в том, что внешний мир способен как-то подавить или уничтожить мир внутренний. Просто он перестаёт быть внутренним, когда что-то из него ускользает во внешний. Все писатели, музыканты, художники, творцы, которых мы любим и ценим — они не рассказали нам и половины того, что они действительно знали. Потому что истину ни от кого нельзя услышать. И её никому нельзя рассказать. Слова были созданы для того, чтобы лгать. Слова всегда искажают смысл. Не от того ли в лингвистических науках так много противоречий и неразрешённых споров? Звук — это не то же самое, что слово. В звуке скрыто гораздо больше смыслов, чем может вместить в себя кем-то искусственно созданное слово. Вдумайтесь. Взять хотя бы стихи. Разве последнее место в стихах занимает звукопись? Вам покажется, может быть, странным, но слова и смыслы в стихах вторичны. Звук и ритм, как в песне — вот, что определяет стихосложение. На каком бы языке ни была написана песня, она не будет понята неправильно. Слова отвлекают. Попробуйте послушать песни, заменив привычные слова звуками, и вы увидите, что она расскажет вам гораздо больше, чем прежде. Как бы хотелось разучиться вовсе понимать смысл сказанных слов и слышать лишь звуки, когда люди говорят. Многое стало бы ясным. Так странно, ведь наоборот все изучают языки, чтобы понимать друг друга. Библейская легенда о Вавилонской башне учит нас, что люди лишились этой возможности и заговорили на различных языках, когда дерзнули достичь Небес и сравняться с самим Богом. А что если и не было никакого языка до этого? Что если слова — это наказание за грех гордыни? Слова породили ложь, но ни на шаг не приблизили нас к истине. Так что книги — лишь половина знания. Слова — лишь половина значения. Что заставит вас быстрее поверить в чувства: фраза «я тебя люблю» или стон и слёзы во время первого поцелуя? Вы очевидно выберете второе. Каждый из нас выбрал бы второе. Но не забывайте, что всё, что вы сейчас прочитали было описано не более, чем теми же словами, а значит, может быть не более, чем просто красивой ложью. Честер добрёл до многоэтажного дома, где он арендовал небольшой пыльный угол, за который уже был должен довольно приличную сумму, и дёрнул тяжёлую дверь на себя. Его до сих пор не выселили только потому что арендодатель умер, а наследники не спешили приобретать в собственность его долги. Круг замкнулся. Неотремонтированное жильё с неблагоустроенной канализацией, в котором то и дело сновали голодные тощие крысы, проще было сжечь, чем привести в порядок. Когда-нибудь этот квартал выкупит успешный застройщик и превратит трущобы в престижный район города, но сейчас никто об этом даже не думал. Крысы и плесень — стали такой же неотъемлемой частью повседневной рутины, как свежая утренняя выпечка за двадцать пять центов. Уставший до степени «вот бы найти у себя выключатель», парень повалился в пахнущую сыростью постель. Но по несчастью ночь была ясной, ни единого облачка, которое бы укутало равнодушную луну, холодно взиравшую на пианиста сквозь разбитое окно без штор. «Надо бы найти приличную квартиру», — так он думал каждый раз, когда возвращался сюда. Но дальше этих мыслей так и не зашёл. Глядя на почти полный диск убывающей луны, Беннингтон вспоминал, какой была сегодня Билли Холидей, воображая себя обеспеченным господином, разжившимся за счёт бесчестной торговли во время «сухого закона». Воображая себя тем, кто увёз бы её в свой роскошный дом из клуба «Soul Song»… Их бы встретила чернокожая служанка, которая заварила бы им кофе. Билли не переставала бы крутить своими бёдрами, а Честер вёл бы себя максимально сдержанно. Он бы не притронулся к ней. Он бы неторопливо беседовал с ней, пока она бы гадала: «Ну, когда же?.. Когда этот негодяй начнёт приставать?.. Скорее бы всё закончилось!..» Он отвёл бы её в спальню и оставил бы одну. Утром она бы с недоумением спросила: «Чего ты хочешь от меня?» Он бы ответил: «Того, что я не смог бы купить ни за какие деньги…»