Я научу тебя мечтать

— Ведь ты тоже хотел что-то сказать мне?.. — встревоженный голос девушки остановил парня в дверях. Честер нерешительно обернулся и увидел, что Билли вскочила и будто порывалась бежать за ним. Но, может быть, ему это только показалось. Тем не менее её грудь взволнованно вздымалась, а напряжённый взгляд настойчиво впивался в побледневшее лицо пианиста. — Да так… — он проглотил комок. — Один пустяк… — Скажи… — певица всё же спустилась со сцены, но приблизиться к Беннингтону так и не посмела. Она будто искала что-то — любую зацепку, чтобы понять, зачем ей понадобилось вообще приходить сюда сегодня. Пианисту мог бы сообщить эту новость уже давно осведомлённый распорядитель, совсем не обязательно было делать это лично. Но вчера, прощаясь с ним в дверях, она сказала: «До завтра», она не смогла сказать ему: «Прощай». А следовало бы. Чтобы не стоять здесь теперь, испытывая эту странную неловкость и жар в висках. — Хотел сообщить, что влюбился в тебя… — поколебавшись немного, тихо проговорил парень, смело посмотрев в растерянные от неожиданной прямоты тёмно-зелёные глаза певицы. Он усмехнулся: — А надо было просто отправить открытку… Честер поджал губы, облизал их и уже неторопливо вышел за дверь, оставив Билли стоять там в виде ледяной скульптуры. Он знал, что она не примет его чувства. Теперь у неё нет времени, чтобы тратить его с ним на романтические мечты…

***

Эта зима сделала Нью-Йорк таким необыкновенным местом. Что здесь только не происходило. Из-за морей в город свободы стекались не только отбросы, но и с большой охотой сюда рвались европейские сливки. В Нью-Йорке публика была как нигде благодарной, особенно когда дело касалось искусства. В сочельник горожан поджидал особенный сюрприз. Некогда модные в Париже Русские Сезоны добрались и до Бродвея. Сергей Дягилев умер, а его детище множилось по миру, не желало остановиться, как и сам импресарио, громко смеявшийся в лицо своим недугам. Балет «Весна священная» на музыку Игоря Стравинского был совершенно сказочно-языческим и даже мистически пугающим. Странно, что его ставили зимой прямо накануне главного христианского праздника. Возможно, именно такая странность и привлекла внимание растосковавшейся публики. Билеты быстро разошлись. Остановившись у мрачной афиши, мокнущей под снегом, Честер изучал тонкий силуэт некой русской девушки в национальной одежде, празднующей своё избрание стать жертвой для Бога Весны. Пианист прочёл либретто в одной из бульварных газет. Это была та древность, которую зовут дикой. Но в чём же дикость? Разве этот сюжет не повествует о высокой нравственной культуре? Девушка танцует, добровольно преподнося в качестве жертвы свою юную жизнь, трепещущее сердце в ожидании весны, которую она уже не увидит. Она это делает с радостью и ликованием на милом лице, потому что верит, что её жертва дарует её племени тёплую весну и благосклонность богов. В чём же дикость? Разве не то же самое сделал для нас Христос? — Слушай, парень, купи билет… — до локтя Честера дотронулась чья-то нервная рука. Беннингтон обернулся и увидел низенького человечка, закутанного в пальто и шляпу так, что торчал один только длинный нос крючком. Он протягивал ему какую-то смятую марку с изображением, похожим на то, что музыкант разглядывал на афише. — Что?.. — Честер растерялся от внезапного предложения. — Спектакль уже сегодня… — Всё верно, через да часа… — всё так же нервно пробормотал незнакомец. — Это последний… Я уступлю за пятьдесят… — Центов? — пианист уже потянулся в карман. — Долларов!.. — возмутился спекулянт. — Пятьдесят долларов!.. Я купил его за сотню, это место в партере, парень!.. Беннингтон разочарованно вытащил из кармана смятую двадцатку и с грустной улыбкой продемонстрировал её незнакомцу так, как тот демонстрировал ему билет на представление. Крючковатый нос обречённо шмыгнул, и из-под шляпы показались блестящие глаза: — Забирай за двадцать… — Но это мои последние деньги… — рассмеялся Честер, оглядываясь на изображение балерины на афише. — Я вообще-то ещё не ужинал… — Искусство — лучшая пища, бери! — настойчиво тряс билетом человечек. Пианист переводил задумчивый взгляд с длинного носа на балерину и обратно минуты две, пока тот всё потрясал билетом, горя нетерпением избавиться от ненужной вещицы хоть себе в убыток. Беннингтон вздохнул, приподняв шляпу и тут же водрузив её на место: — А впрочем… — уговаривал он себя, протягивая руку за билетом. — Я неплохо пообедал… И даже выпил кружку пива по милости Шона… Завтра должны уже заплатить, обещали… — Бери, завтра будешь жалеть, что пропустил гастроли! — незнакомец нагло забрал у Честера двадцатку и вложил в его ладонь билет. И след его простыл. Парень хмыкнул, ещё немного полюбовался оригинальной афишей, со вкусом выполненной одним из представителей русского модерна, а затем отправился по Пятьдесят третьей улице в сторону Бродвея. Пусть образ этой прекрасной язычницы ненадолго затмит тоску по Билли Холидей. И пианист уже начал воображать себя Богом Весны, отказавшимся принять страшную жертву и снискавшим за это любовь луноликой красавицы… Но реальность распорядилась его мечтами иначе. В театре было накурено и шумно. Кажется, Честер видел Коко Шанель, а с ней какого-то серьёзного господина в очках и большим носом. Возможно, это и был Игорь Стравинский, такой же необъяснимый, как его музыка. Но совершенно точно он видел здесь её… Он, согласно купленному билету, расположился в партере на седьмом ряду. Стоило ему повернуть голову и лишь начать разглядывать собравшийся передовой свет Нью-Йорка, как её профиль вычернился в полумраке. Прошло ещё совсем немного времени, но ему казалось, сколько бы времени ни прошло, он узнал бы её и в кромешной темноте. Слева в переднем ряду сидела Билли Холидей и сквозь бинокль разглядывала необыкновенные декорации Николая Рериха, с заметным волнением ожидая начала представления, о котором, очевидно, была немало наслышана от своих новых музыкальных друзей. — Леди Дэй… — не удержался парень, и она вздрогнула, хоть его голос прозвучал очень тихо, едва различимо в гуле голосов собирающейся публики. Но вот свет в зале погас, и осветилась сцена. Всё смолкло и замерло. Теперь, когда прочие дамы поднесли к глазам свои бинокли, Билли опустила свой. Она слегка повернула головку с элегантной светской причёской и бросила косой взгляд назад, проверяя, не почудилось ли ей. — Леди Дэй… — шёпотом повторил Честер, и девушка подняла на него глаза, такие большие, испуганные, удивлённые и радостные. — Как ты здесь…? Но тут на парня принялись шикать, он сконфузился, а певица рассмеялась в свой кулачок, украшенный блестящими кольцами. Они смотрели друг на друга, совершенно потеряв интерес к тем диким пляскам, что приводили остальных зрителей либо в бешеный восторг, либо в негодующий трепет. После спектакля, выбираясь из душного зала под шум оваций, Беннингтон успел в задорной суете схватить певицу за руку. Наскоро одевшись у гардероба, они выбежали на улицу вместе, вдыхая прохладный воздух позднего декабря. — Голова болит!.. — хохотала девушка. — Ну что за ужасная музыка!.. — Это тебе не джаз, — Честер пожал плечами, не веря своим глазам, не веря, что встретился с ней вновь не во сне, а в реальности. — С кем ты пришла сюда? — Одна пришла… — широко улыбнулась Билли, и закусила пухлую губу. — Для меня достали только один билет… — Для меня тоже… — усмехнулся парень. — Ты не проводишь меня?.. — девушка отвела взгляд. — Кажется, у нас есть незаконченный разговор… — Разве?.. — Беннингтон спрятал задрожавшие руки в карманы. Леди Дэй приблизилась к нему и взяла его под руку, кутаясь в свою мягкую белую шубку. Парню казалось, что он в своём поношенном, облезлом пальто рядом с такой роскошной девушкой выглядит просто нелепо. Но, вроде бы, Билли так не думала, прижимаясь к нему всё теснее, пока они медленно двигались по тротуару в неопределённом направлении. — Да, если ты не соврал, что влюбился в меня… — опустила голову Холидей. — Я думала о тебе… — Как ты обо мне думала? — Честер остановился и заставил девушку взглянуть на него. Её глаза утопали в ресницах — она прятала их глубину, опасаясь, что смысл выскочит впереди её слов. Нежная улыбка, образующая ямочки на её щеках, и приподнятый подбородок будто намекали: поцелуй меня. Но пианист был слишком зачарован музыкой её расстроенного дыхания. — Я думала… — тогда несмело проговорила Билли, — я думала… Но всё же фразу ей продолжать не пришлось. Чары рассыпались, как только улыбка растаяла на её губах, обратившись в слёзы, блеснувшие на длинных ресницах. Честер поцеловал Леди Дэй, одну руку положив на её затылок, другой обхватив её талию и прижав девушку к себе. Он не собирался больше играть застенчивого мальчишку. Даже если Шон прав, и утром певица не найдёт причин остаться с ним, всё равно оно того стоило. Ночь с Билли Холидей стоит разбитого сердца. Горячий поцелуй согрел их среди уличного холода, но они оба не переставали дрожать. Будто они совершали преступление, позволяя поцелую быть столь чувственным, чем-то большим, чем просто экзальтированный поцелуй двух музыкантов на Бродвее. Честер случайно задел бриллиантовый гребешок на затылке девушки и испортил её причёску. И теперь, когда она отпустила свои короткие волосы и улыбалась ему со смазанной помадой, всё ещё боясь открыть глаза, теперь он увидел её такой, какой никогда не видел с другими мужчинами в баре Soul Song…