Про пешеходов и разинь, вонзивших глазки небу в синь

Руки Маяковского дрожат. Он снова слышит щелчок замка на кухонной двери и напряжённую тишину. Владимир знает, чем заканчивается этот щелчок. Ломиться сил нет. Нет их и чтоб встать со стула, подойти к двери в нелепой попытке вновь пробиться к возлюбленной. Сломать бы одним чугунным упорством чёртовы замки. Но не только они теперь останавливают Владимира. Звериный страх увидеть то, что едва ли предназначается для его глаз, заставляет пригвоздиться к стулу. Слова костьми застревают в глотке, Маяковский только рот кривит в горькой усмешке. Глаза скользят по кухонке в поиске пачки сигарет. Вечно она лежит чёрт знает где. Приметив её на подоконнике с Лилиными цветами, слышит первый напряжённый полустон из-за стены. Дотянувшись до пачки, поджигает спичку, резко распахивает окно. Вымещает всю ярость на нём, словно деревянная рама в чем-то виновата. Скрип рамы, глухой стук - всё нипочём. Сигарету зажигает, наблюдая потерянно, как она в пальцах, корчась и прыгая, дымом кашляет «держись» и по кружке веяно свой скелет в чашку кофе, шипя и чирикая. Чудится, будто и она насмехается над бедственностью положения. Он так больше жить не может. Любит, конечно, ещё как любит. Сам Бог такой любви испытать не смог бы, а Володя получает этот дар, чтобы так просто разбазарить. Скрип кровати и новые, более раскрепощённые вздохи. Маяковскому двадцать семь, и, в конце концов, как бы он не изменял этой женщине, все равно с пёсьей верностью приползал назад, позволяя себя закрывать. Покупал французские платья и парфюм. Чулки и украшения, на что получал одно, может, два благодарственных, милейших письма, и хранил. Берег их у сердца, где бы ни был. После очередного сладкого женского стона срывается. Судорога заставляет ладонь затвердеть кулаком и громыхнуть по столу. Сил нет больше здесь сидеть. Когда дверь на кухню отпирается, он слышит тяжёлые удаляющиеся шаги. Осип, как же он мешает, весельем улиц напоённый, заставляет испещрять своё сердце ревностью. Сигареты кончаются. Отрывая себя от стула, Владимир хватает пальто, шарф, который подарила Лиличка, и уходит из дому, хлопнув дверью. Кажется, его ухода никто не примечает, только иконка падает с комода. Кутается сильнее от мороза, поднимает воротник, затягивает туже шарф, едва успевая дышать на руки, чтоб не отморозить их на ветру. Покупает пачку «Нашей марки», отворачивается от дома, отмеченного пепельной точкой в сердце. На мосту, на Невском проспекте, прислонившись к фонарю, Маяковский наблюдает, как на пятки ночи наступает рассвет, заставляя снег засверкать стеклянной пылью. Ему уже и Ленинград тесен и душен. Кажется, улицы сами обвивают его холщовой веревкой, складываясь в петлю на шее, а под ногами Нева, и деться-то некуда. Прячет руки в карманы и посильнее кутается в темно-синий шарф. В последний раз бросает взгляд в сторону недоступного дома и направляется в Окна сатиры Роста. Дом искусств должен скоро открыться, а Володе надо хоть немного отвлечься. Закусив сигарету, он сдержанно выдыхает дым, ощущая, как расслабляются мышцы и становится немного легче физически. Когда сигарета кончается, Владимир расстроенно цокает и ускоряет шаг. Вскоре доходит до дверей "сатиры", дёргает ручку — заперто. Хотя неудивительно, ещё и семи утра нет. Ни один нормальный сторож не поторопится на работу в такую рань. Человек вообще высыпаться должен. Маяковский разочарованно садится на ступени, прячет руки в карманы, подальше от холода. Следовало бы пойти хоть в ближайший кабак, чтоб обогреться, но шевелиться уже не хочется. Потому берёт очередную папироску в зубы, чиркает спичкой, подкуривая, греет пальцы о слабый огонек. — Что-то ты рано, Володь — окликает его кто-то с боку. Маяковский поднимает голову, оглядывается и, завидев Бурлюка, хмурится. — Давид? Который час? Бурлюк качает головой, вытаскивает часы, чеканит: — Шесть тридцать две. Володь, ты уже пьян или все ещё? — продолжает острить Бурлюк, поднимается к нему, машинально дергает входную дверь. Что ж он счастливый такой? — Я и не пил, — небрежно прерывает остроту Маяковский, зевает устало в кулак, жмурится от холода. — Тогда чего ты уже здесь? И где этот чёртов консьерж? — несдержанно Бурлюк снова дергает ручку. — Может, пьёт? Ключи у кого запасные? — Вестимо, у Осипа, — хмыкает Давид. — Блять. — Поднимайся, может… пойдём по стакашке пропустим? — по интонации мата вылетевшего из уст Володи, Давид смекает, что дело совсем не ладное дома. Потому быстро ретируется, меняя тему. — Шесть утра. Я спать хочу, а не пить. — Писал всю ночь? Маяковский только горько хмыкает, бурчит что-то невразумительное себе под нос, поднимается на ноги. — Ладно, бес с тобой. Тебе там чая нальют, а я хочу проснуться счастливым. У нас ещё программа на вечер назначена, ты выбрал, что будешь читать? — Бурлюк тянет Володю на себя, помогая подняться. Наблюдает сонно, как очередной окурок летит в сугроб и гаснет, недовольно шипя. — Поэму. — О чём? — Обо мне. — Не ново, Володь. Ой как не ново. — качает головой Давид, на что Маяковский только губы кривит в усмешке. — Ну, пойдём, расскажешь, что надо сделать, чтоб стало новей. Утро мужчины встречают в кабаке «Бродячая собака». Маяковский пьёт дурно заваренный кофе, а Бурлюк не отказывается от стопки водки и моченого чёрного хлеба, натёртого чесноком. К двенадцати возвращаются в "сатиру", где Владимир, успевши пообедать пирожками с картошкой, принесёнными Асеевым, и престылым чаем, принимается за работу. Список плакатов для родины только множится, а времени на них он не всегда находит, однако сейчас сам Бог велит. Потому, закусывая сигарету, проводит первые наброски кистью. Хмыкает, представляет готовую картинку, загодя гордясь собою. Володе претит делать эскизы, да зарисовки. Кистью он орудует сразу по белоснежному холсту, утверждая, что уже видит результат и нече марать бумагу. К вечеру большая часть Окон сатиры Роста прибывает на литературный вечер. В белокаменном пятиэтажном доме культуры Маяковский уже окончательно веселеет, предвкушая достойный вечер в кругу поэтов и поэтишек. Сегодня здесь должны состояться чтения космополитов поэзии. И его, футуриста, певца революции, пригласили одним из первых. Он поднимается на пятый этаж в большую залу, едва ли не порхая, несмотря на свой вес и рост. Чувствует себя легко и свободно, светящийся счастьем. Первым делом оглядывается в поисках Ахматовой. С ней Володя дружен не первый год и прекрасно понимает все её печали, а она отвечает ему взаимностью, нередко подставляя дружеское плечо. Совсем недавно, в конце, кажется, сентября, о них даже статья вышла в журнале «Дом Искусств». Странная, интригующая дружба получается, но Маяковский всегда с теплотой вспоминает Анну в большой компании. Она пишет в модернистском стиле, приближенном к футуризму, и потому нравится творчеством, несмотря на эту вечную любовь к какому-то Богу. — Вон она, с Есениным и Анатолием, — кивает Бурлюк. — Нашла с кем разобщаться. Маяковский смеётся, но не отвечает. Оставляет своих товарищей у одного из столиков и направляется к группке имажинистов. — Куда эть вы? — словно из-под земли вырастает перед Маяковским юноша в рубашке со значком какого-то молодёжного союза на груди. — Вам с билетиком-с в первые ряды слушателей. — К имажинистам, — сухо поясняет он с натянутой почтительной улыбкой. — Как же-с, футурист и к имажинистам? Стало быть, водитесь с ними? Как вы к Есенину относитесь? — с подозрением спрашивает паренёк, явно озадаченный появлением любимого поэта вблизи у столиков имажинистов. — Я к Есенину не отношусь, — исчерпывающе громыхает Владимир, огибая приставучего юношу в желании поскорее отделаться от лишних вопросов. Подходит к кружку любителей поэзии, здоровается с Ахматовой, ласково приветствует её и без разрешения уводит прочь от столика Мариенгофа. Имажинисты смотрят на него недобро, даже враждебно, но не освистывают. Побаиваются. Только Есенин, не замечая, кричит подлить ещё пива, размахивая кружкой направо и налево. Володя обнимает Ахматову в приветственном жесте, бережно придерживает за талию. Роста она, может, и невысокого, но женская статность бесконечно нравится Владимиру. Маяковскому приходится пригибаться, а Анне привставать на носочки, как делает это Лиля, похлопывая по широкому плечу. Ахматова всегда мила с Лилей Юрьевной и Осипом Максимовичем, хотя о любовнице поэта была наихудшего мнения, но скрывает это, как всякая женщина, умело, творчески. Потому всегда была желанным гостем их дома и самого Маяковского. Володя сдержанно здоровается с Цветаевой, улыбается ей уголками губ. Слухов о ней ходит много, особенно позабавила его сплетня о том, что она совершенно не любит детей и колет их булавками. Доля правды в этих словах была, но слухи довели её до абсурда. Женщина она, конечно, роскошная. Ядовитая на язык и миловидная, словно гремучая змея. Мужу она никогда не была верна, и Маяковский всегда с опаской на неё поглядывал, всё бурчал в неудовольствии, мол: «Даже чёрт боится мыслей, что зреют в светлой, женской голове». Он приглашает Анну за стол, добродушно охаживает её, предлагает напитки, но перейти к волнующей теме не успевает. Конферансье громко оглашает: «Маяковский, просим вас на сцену» и скрывается в закулисье. Шумок в рядах присутствующих выростает в шум. Его пронзает чей-то юношеский голос, искренний и звонкий: — Маяковский в зале! Хотим Маяковского! И сразу целый хор голосов, нестройный, но убедительно громкий и горячий: — Маяковский, на сцену! Маяковского хотим слушать! Маяковский! Маяковский! На сцену! Гремят аплодисменты, свист, тянуть нельзя, а потому Владимир только шепчет Ахматовой: — Подождешь меня? — Конечно, потом обязательно спрошу за обещанную выпивку, — кивает она, самодовольно улыбаясь, и жестом просит официанта о кружке сидра. Володя, позабавившись, направляется на сцену. С листов он не читает собственные стихи давно, считает непотребством, моветоном. Потому выпрямляется, деловито поправляет полосатый галстук, разглядывает сквозь софиты знакомые и не очень лица и откашливается. Сегодня решает зайти сразу с козырей, как в старые–добрые времена. Вскидывает руку, обращая на себя всеобщее внимание зала, и басит: — Внимание, сенсационное сообщение! Необычайное происшествие в зале суда! Разбиралось необычное дело, дети убили свою мать! — зал ахает. Заявление кажется странным. В рядах возрастает смущённое перешёптывание. Но Маяковский продолжает — Они оправдывались тем, что мать была большая дрянь — продажная и распутная, но дело в том, что мать была всё-таки поэзия, а детки её — имажинисты! Зал галдит, кто-то даже с кулаками на сцену вырваться пытается. На что Маяковский только смеётся, благородно предлагает дуэль с каждым, кто обижен его словами. Имажинистов это задевает очень сильно. Не успевает Володя и рта раскрыть, чтоб продолжить, как взобравшийся на столик Есенин с кружкой пива в правой руке вызывающе кричит в ответ: — Скончался младенец, горластый парень десяти лет от роду. Издох футуризм. Давайте грянем дружнее: футуризму и футурью — смерть. Академизм футуристических догматов, как вата, затыкает уши всему молодому. От футуризма тускнеет жизнь… — чётко по памяти чеканит Есенин строки из первого имажинистского журнала, смотрит на Владимира Владимировича с хитрецой. Маяковский словно только этого и ждёт. Не тая улыбки, горделиво вскидывает голову, заложив руки за спину. — Ах, вы всё ещё живы? Простите, не приметил сразу. — Не удивлён. Дальше своего носа, товарищ Маяковский, вы всё равно никогда не видели, — в тон ему скалится Есенин, машет рукой. Костюм его кремовый колышется в такт крику. Сергей весело размахивает во хмелю кружкой, пачкает пивом находящихся внизу товарищей, но совсем не примечает этого. — Пусть и так, да только кровь, батенька, на ваших руках. Обозлённый совсем по-детски Есенин даже подпрыгивает от негодования. Рвёт на себе галстук, ерошит блёкло-золотистые кудрявые волосы, кричит своим звонким, чистым и тоже сильным голосом: — Не мы, а вы убиваете поэзию. Вы пишете не стихи, а агитезы! Густым басом отзывается ему Маяковский: — А вы — кобылезы… Чтоб заставить Маяковского замолчать, Есенин читает свои стихи. Маяковский гордо стоит, слушает и читает свои. В ответ. Аудитория положительно беснуется. Свистки, аплодисменты, крики. Маяковский читает спокойно, отчётливо, прекрасно. Наступает тишина в зале. Владимир Владимирович на это самодовольно хмыкает, смотря, как распаляется Есенин. Он делает шаг вперед, к краю сцены, подзадоривая, отвечает грозно, слагает оскорбления в рифму. Чеканит каждое слово: — И это свет наш? Поэтическая жила Раздевающая догола Комфортабельная мина Коровенка в перчатках лаечных Слов торгаш Приезжий Деревенский балалаечник. Люди шумят, шушукаются. Оскорбления аргументированы, бьют в цель. Есенин смеётся на весь зал и швыряет об устланный кафелем пол пинту с остатками пива, крича в ответ: — Ах, сыпь, ах, жарь, Маяковский — бездарь. Рожа краской питана, Обокрал Уитмана. Не выдерживает и Давид. Забравшись на стол, он кричит, что есть мочи, заглушая гомон: — Ну что вы, товарищи?! Разве можно просто так словами швыряться? Устройте пожарище. Предоставим вам поэтически разгуляться! — вскидывает руку вверх, сжимает демонстративно её в кулак. Бурлюк, скандируя, вовлекая в интригу весь зал: — Дуэль! Дуэль! Дуэль! Вскоре каждый, подняв кулак, кричит одно и тоже. Катаев и Мариенгоф подхватывают Сергея Саныча под белые рученьки, тянут на сцену. Его, низкорослого поэта, кажется, как святыню несёт на руках река людей. Сергей не противится воле народа. Он всё равно не против оказаться на этой холодной сцене в очередной раз, чтоб обратить на себя взгляд толпы и заставить сердца людей замереть своими строками. Выброшенный волной рук на сцену, Есенин горделиво оправляет выпавшую из причёски прядь, наблюдает за залом. Люди, не переставая, скандируют, желая увидеть на поэтическом сражении двух упрямцев. Володя наблюдает за этим, с иронией изогнув бровь. Толпа, как пушинку, проносит Сергея к сцене, а тот и рад, кобылезник. Брюки щегольские поправляет, да головой кучерявой трясёт, отгоняя хмель. На колкие замечания со стороны достопочтенного Маяковского издает тихий смешок и качает головой, отказываясь напрямую принимать любую грубость на свой счет. Сергей будто бы знает, что двумя словами в сторону друг друга не закончится их дуэль, если поэтическую перебранку можно так назвать. Внутреннее желание дать ответ на эту самодовольную улыбочку разгорается с новой силой. — Чтоб меня так же несли во гробу и обязательно со смехом! — кричит Владимир в толпу и подлавливает есенинскую шляпу, что выбрасывает кто-то из людей чуть позже самого поэта. Под общий хохот подаёт широкополую красавицу дуэлянту и громко интересуется: — Ну что, товарищ? Разберёмся раз и навсегда, кто поэт, а кто нет? — Маяковский неотрывно глядит сверху вниз в голубые очи Есенина. Тот, порядком захмелевший, но ещё не пьяный, только шляпку выдёргивает и язык показывает в качестве исчерпывающего ответа. — Нам нужен судья и секунданты, — кричит Бурлюк, разбавляя ликующую атмосферу, — Владим Владимыч, кого хотите в секунданты? — Вас, Давид Давидович, иначе вы не кончите во все горло в залу голосить! — задорно отвечает Маяковский, подходит к краю сцены, дабы подать руку этому старому сорванцу, что запрыгивает на сцену, минуя всякую лестницу. Бурлюк, окрылённый пивом, светом софит и всеобщей взбудораженностью, расцеловывает Володю в обе щеки, похлопывает по плечам со счастливейшей улыбкой. Что ж за человек этот художник? Просто солнце, когда так светится. — Анатоль! — прерывает радостный поток бурлючьего бреда Есенин, не сводя глаз с Мариенгофа. — Окажи мне эту честь. Анатолий довольно кивает, расплывается в улыбке. Торжествует, ведь выбрали именно его, а не Клюева или Катаева. Поправляет залаченную причёску, гордо взбирается по лестнице, подходит к Сергею, собранно шепчет ему что-то на ухо. Пока все вокруг занимаются бурным обсуждением происходящего на сцене, шепчутся, кому же стать судьёй. Сергей, мельком поразмыслив над всем, поднимает взгляд на Маяковского, что стоит всего в паре метров от него, окружённый вниманием секунданта. Тот взбудоражен происходящим поболее, чем сами поэты. Ну и полно ему, дураки радуются любому шуму. — А судья? Кто судьёй будет? — окликает Давид, подзюживая наблюдающих. На этот вопрос поднимается Марина, и зал стихает. Интригующий шёпот катится по задним столам и замолкает. Мэтры, собравшиеся на сцене, заставляют боязливо примолкнуть. Намечается что-то величавое, об этом позже ещё не раз в газетах упомянут. — Если вы не против — не то спрашивает, не то утверждает Цветаева, уверенно шагая к подиуму. — Отчего ж, я только рад — с иронией брякает Володя, целует её ручку. Марина улыбается сдержанно на этот выпад, подходит к Сергею, расцеловывает его в обе щеки по-русски. Все готовятся к началу чего-то великого и интересного, снова шепчутся. Марина поднимает руки вверх, призывает залу к полной тишине, кажется, затихли и портьеры, колышущиеся от хождения взволнованных секундантов. Скромно кашлянув, она обращается ко всем присутствующим. — Если всем так интересна дуэль двух представителей своего направления, то я беру на себя право проследить за честностью её проведения, а вы выберете победителя. Одна пуля, - одно четверостишие. Ни драк, ни рукоприкладства, секунданты, прошу вас следить за этим особенно чутко. — Марина строго смотрит на Давида, скользит предупреждающим взглядом по Анатолю. Оба они вытягиваются по струнке, кивают. Лица их принимают самое серьёзное выражение. Цветаева поправляет волосы, изящно ведёт пальцем по ушку и, не тише Маяковского, диктует свои правила. — Первая пуля будет… Сергей Александрович, от вас, а пока… Дуэлянты! К барьеру! — Маяковский шагает навстречу к Есенину — пожать друг другу руки в знак дружественной схватки. Разворачиваясь по направлению к Владимиру, Сергей делает пару шагов, практически касается головой плеча Маяковского. Приходится чуть искоса смотреть на него снизу вверх, что всегда неудобно. И в кого этот человек вырос таким камнем, что не обойти, не перепрыгнуть. Володя с усмешкой наблюдает сверху за Сергеем, очень медленно, с оттяжкой протягивает ему большую, мозолистую руку. — Очень-с рад вас видеть на коне — шепчет Есенину, стоило только маленькой ручке попасть в его плен — уважьте меня дуэлью, опереточный, посмотрим на вас во всей красе сызнова. — Всенепременно, только не смейте грубить судьям от горечи поражения. — парирует Сергей, но руку из хватки вызволяет не сразу. Чувствует через перчатки сумасшедший жар, исходящий от руки Владимира. Маяковский подмигивает, разворачивается спиной к сопернику, делает три шага прочь, поворачиваясь к залу, поглядывает на Серёжу искоса. Терпеливо ожидает первую пулю. Есенин не спешит, пальцы осторожно поддевают края перчатки, что чуть сползает с руки от радушного рукопожатия, натягивает обратно. Оглядывает зал и пару раз хлопает в ладоши, дабы быстрее заглушить шепотки на фоне, а также поднять взор всех на сцену. Шум стихает, не слышно ничего, окромя одного кашля и трескучего ожидания. Сергей демонстративно делает шаг вперёд, указывает в сторону Маяковского с блуждающей улыбкой на устах, начинает: — Что ж вы читаете, дьяволы?! Я ли не ваш поэт? Каждый из нас умеючи Смог бы сложить куплет. Вписывать слово в строчку - Еже ли в сердце зной, Вижу словно покойника ночью Поэзию тянет в могилу футурий строй На последней строчке Сергей едва ли не кричит, косо смотрит на Маяковского. Атмосфера накаляется, видно было, что никто не желает уступать вахту первенства другому. Есенин замолкает и складывает руки в раздумье на груди, полностью отдаёт сцену сопернику. Зал тихо переговаривается, слышатся недовольные ругательства. Цветаева громким кашлем тут же приостанавливает. Володя улыбается во все тридцать два зуба, принимает первую пулю, выпрямляет спину, горделиво мотает головой, оборачивается к Есенину, с нескрываемой усмешкой выдерживает томительную паузу. — Как вы смеете называться поэтом И стишки чирикать как перепел? Сегодня надо кастетом крошиться миру В черепе В своей манере кончает Маяковский, выставляет руку вперёд, сложенную в форме пистолета, изображает ответный выстрел. В зале раздаётся облегчённый смех. Имажинисты, сидящие у сцены, буквально двинулись к Маяковскому. Поэт только весело отмахивается от них рукой, пародирует кривляния имажинистов с присущей своей легкостью. Публика хохочет. Из всех рядов несутся ответные восклицания, замечания, громкая брань имажинистов. Улыбка на улыбку, глаза в глаза, злоба Есенина сменяется азартом, и он вновь выкрикивает куплеты, уже вдохновенней. Володя слушает этот бесконтрольный вой ожившего лампадного масла. Кажется, он готов парить всю ночь, лишь бы дуэль не заканчивалась. Она наполняется новыми красками, Марина следит, чтоб всё было чинно и по правилам. Одного её недоброго взгляда хватает, чтоб нарушители сконфуженно замолкали. Хороша женщина. Невысокая, худая, с причёской в виде цветка и в платье, расшитом под старину, таит в себе странное очарование и негласную угрозу обществу. Есенинские выпады Владимир терпит, иногда гримасничая, но совсем не мешает выступать. Изредка затыкает футуристов, когда не срабатывает Цветаева, выпады Есенина бесконечно больно задевают и Окна сатиры Роста, и самого Маяковского. Громоздкое нетерпеливое: «Тихо! Пусть читает!» Владимира Владимировича раскатывается по всему залу и перебивает любой ропот. В глазах Есенина читается озорство и прыть, стоит залу вновь замолкнуть, он выдаёт новое четверостишие. Аудитория положительно беснуется. Свистки, аплодисменты, крики. Поэты читают озорно, отчётливо, прекрасно. И «стихия» усмиряется, охваченная восторгом зрелища. Наступает тишина. Стихи Маяковского звучат перед разношёрстной толпой посетителей литературных диспутов действительно, как «ласка, и лозунг, и штык, и кнут». Они побеждают не только словесной выразительностью, но и политической насыщенностью. Уходя с вечера, их будут повторять и те, кто сначала не хотел слушать Маяковского. Но, несмотря на шум в зале, Цветаева миролюбиво простирает руки и объявляет: — Убитых нет! Победило товарищество! — предотвращает споры и драки, констатирует истину. — Прошу пожать друг другу руки на прощание, господа дуэлянты! Володя, уже немного успокоившись, с испариной на лбу и неземным счастьем в глазах, осторожно склоняется, протягивает руку. Рукопожатие нежнее, мягче, морщинки у глаз Маяковского от улыбки собираются сетью московского кольца. Слегка вспотевшие ладони вновь оплетают перчатки Есенина. Владимир заражает своей энергией, заставляет перешагнуть дух соперничества, улыбнувшись в ответ. — Надеюсь, в следующий раз, я вас-таки одолею, товарищ. Ласково басит Владимир. — Надейтесь, горластый, — парирует Есенин в своей манере. Отбрасывает взмахом руки кудри назад, чтоб не мешались, выпускает руку Владимира. Бурлюк оказывается рядом очень быстро, уводит друга. — А?! Как ты его! Ей-богу, если бы не эти имажинисты на фоне, ты бы выиграл! Пойдём, Володь! Пойдём, отметим! — поправляя лямки щегольских подтяжек, покрикивает подсевшим голосом Давид, утягивает Владимира со сцены. — Я не буду пить, Давид, подожди минутку. — Маяковский поворачивается к Сергею с лёгкой праздной улыбкой — обещайте свидеться. Сыграем с вами ещё на этой сцене, а потом до бильярдной? Там Мишка в основном с Борисом играют, загуляем! — Бросай ты это дело, пойдемте-с. — настаивает Давид, с нетерпением потопывает ногой. — Обязательно — легко кивает Есенин. Что ему, гуляке, дай только сыграть, да снова поершиться! — Ну, до встречи — машет Маяковский Сергею, разворачивается на квадратных каблуках лакированных туфель, идёт с Бурлюком за столик. Игриво улыбается Анне, предлагает прогуляться. Взять с собой бутылочку вина и пройтись по Невскому. Ахматова никогда не отказывается от идей Маяковского, потому берёт у него из серебряного порта сигаретку и кивает на выход. Поздней ночью, направляясь компанией в одно из самых поэтичных мест Петербурга, Владимир провожает взглядом рабочих девушек. Они возвращаются в своё холодное убежище Гензеля с его «благородными сиротами и вдовами», хором декламируя: — Кто там шагает правой? Левой! Левой! Левой! Всем ясно без слов, что, какую бы ничью не провозгласил судья, левое искусство селится в людях не левее сердца. Цель же для поэтов сейчас проста и досягаема — кутить всю ночь, прожигать деньги и читать стихи Неве, пуская тысячи рифм в воду. Давид спьяну едва не падает в реку, Анна смеётся над ними до колик, а потом, посерьёзнев, забирается на каменную ограду, держа Володьку за руку, и читает свои лучшие стихи. Бурлюк затихает, а Маяковский ловко удерживает Ахматову, в глубине души желая проводить так долгие вечера всегда. Но всё заканчивается с рассветом.