Про пешеходов и разинь, вонзивших глазки небу в синь

***

Сколько проходит времени, не знает никто, ночь сменяется рассветом, а в доме напротив выключается свет. Стрелки на часах показывают начало восьмого от первого дня двадцать шестого года, в дверь колотят уже минут пятнадцать без перебоя. Серёжа подпаляет сигаретку, затягиваясь, молчит, задерживая дыхание, и выдыхает дым в потолок. — Хорошо. Володя сидит напротив, с усталой улыбкой забирает из пальцев сигарету, затягиваясь неспешно. Выдыхает дым, интересуясь невзначай. — Как думаешь, когда они начнут дверь выбивать? — У меня выносили сразу. Может, из уважения к тебе ещё минут пять-десять подолбят, потом обязательно вынесут. — Хорошо бы. Ты письма все сжёг? — Наши да. — А её? Серёжа усмехается, забирая сигарету, фильтр у неё точечно темнеет, табак неспешно тлеет. Ещё парочку скурят, успеют. Руки нервно вертят кружку с остывшим кофе. Он несколько раз порывался отпить, но губы дрожали, Есенин обжигался, проливал и откладывал, желая остудить ещё немного. Теперь же кофе непозволительно холоден, и пить такой совершенно нет желания. Кружка Маяковского пуста. Он ещё несколько раз поднимался и подливал просто кипятка, чтобы смочить горло. — Ещё когда печку в ванной топил. — Это ты хорошо, вовремя. — Как думаешь, нас расстреляют? — Не знаю. — Только б не в Сибирь. Всякому наказанию есть своя мера. Если мы пойдём как Коля по этапу, я умру в муках. — Нас непременно разлучат. — Мы могли бы… Ну, знаешь, сами. — Сможешь застрелиться передо мной? — Нет. — Тогда может меня застрелишь? — Почему просто не уйти в другую комнату, чтоб никто не видел? — А ты высидишь? Нет, Серёж, так не пойдёт, ты или вешайся, или табуретку освобождай, — мрачно отшучивается Маяковский, забирая сигарету и затягиваясь, чтоб немного сбросить эту нервную жестокость. Находясь в крайнем напряжении, Володя несколько раз пытается ногтём сковырнуть скол на поверхности стола. Возмущённо бормочет о некачественности краски, о том, что надо будет убраться в доме, стоит покрасить стол, сменить обои, они в углах потемнели от копоти. Свечи, которыми обогревал Есенин помещение, оставили неприятные глазу следы. Серёжа опускает голову на руки, грустно вздыхая. Его захлёстывает какое-то странное, тяжёлое отчаяние, небывалая свобода чувствуется за считанные минуты. Кажется, сейчас, даже находясь на стуле под крышей дореволюционного здания, Есенин ощущает себя на вершине мира. Столько несделанного, несказанного, что дух захватывает от количества неиспользованных шансов. Тяжело дыша, жмурится, чтоб не видеть вершины холма. Нижняя губа оттопыривается, будто ещё секунда тишины, и он даст волю чувствам. — Летом поедем в Багдати. Там красиво. Купим купальные костюмы и пойдём на берег Риона. Я тебе покажу те горы, возле которых камнями с друзьями кидался. А ещё там есть куст дикой малины. Я один знаю, где он находится, нашёл случайно, когда от работы домашней убегал в заросли терновника. Малина там крупная, ягоды с твой кулак. Будем знать о нём только ты и я. — Мы. — Будем знать о нём только мы. Сигарета заканчивается, поджигают новую, она снова идёт из рук в руки. Идея взять по сигарете каждому им противна. Невинные касания кожи к коже, глупые реплики при передаче. Сладость самого момента единой смерти на двоих, деление табака и его вреда заставляют держать только одну сигарету в паре дрожащих пальцев. — Твоя рубашка, запонки на ней не те, — подмечает Есенин, беря себя в руки. К чему разводить тоску, если остаются им последние секунды счастья? Они по праву забирают их, пока слепые руки обстоятельств их не задушили, как котят. — Да, домашние. Меня помыли, приодели, расчесали в праздник. Всех позвали. Но теперь от чего-то я уверен, что Коля удивится вдвойне. — Ты только о реакции Асеева думаешь? — смеётся Серёжа, протягивая руки ладонями вверх. В глазах сверкает привычный шкодливый огонёк. — Дай руки. Серёжа зажимает фильтр зубами, Володя протягивает ему раскрытые ладони, приподнимается со стула. Пока Есенин, склонясь над запястьями, меняет запонки на именные, Маяковский утыкается носом о его лоб, отодвигает кудрявые пряди и целует в морщинку над бровью. В дверь ударяют особо сильно, повторяя формуляр, по которому «немедленно надо открыть дверь и не глупить». Володя неловко, пугливо отстраняется, не продолжив ласки, садится на стул. У Серёжи руки подрагивают, но запонки он вкручивает. — Да, не более десяти минут у нас есть. Всё же самим как-то сподручнее. — Я не дезертир. У меня есть идея и любовь, ради которых я готов жить. Удары в дверь стихают ненадолго, чтобы возобновиться с новой силой. Кажется, теперь колотят носком ботинка. Есенин белеет сильнее, Володя забирает у него сигарету, протягивает руки. — На чём мы остановились? — Куст малины… — Да, он будет только наш. — переплетая пальцы, Маяковский с удовольствием смотрит на новенькие запонки, тянется обратно, оглаживает горячие руки Серёжи, пытается улыбнуться, но выходит только нервный полуоскал. — Знаешь, если нас разлучат, то давай запонками поменяемся? Хотя бы одной? — Зачем? — Ну, представь, как я лежу на соломенной подстилке, избитый, среди сотни воров и убийц, и в крохотном свете луны кровавым губами выцеловываю твоё имя. Я могу быть уже другим, совершенно потерянным, голодным и больным, но любовь моя останется прежней… Серёж, я твою слезу поймал. — Дурак ты. Сам табак на меня выдыхаешь, а потом слёзы ловишь. — Прости. — Володя убирает руки, тушит сигаретку, дым от которой идёт в форточку, не достигая лица Есенина. Меняет запонки так, как хочет, выворачивая инициалы Есенина во внутрь манжета, ему свою застёгивает так же. Серёжа пытается успокоиться, сдержать внутренние позывы слёз. Он мужчина и должен держаться. Во всяких передрягах бывал. Может, оттого и плохо ему так, что он знает, какие ещё выпадут на его долю мучения. Володя снова привстаёт с места, наклоняется через стол, у самого в глазах томятся слёзы, невротичное в лице его что-то, он тоже совсем не умеет прятать своего горя. Возможно, потому что на двоих им выпадает единая потеря, так тяжело сдержать её внутри. Есенин шепчет что-то нежное, срывающимся голосом, губы их сходятся тесно-тесно, Володя прижимается как может сильнее, желая последний раз вжаться в тёплое, мягкое, чрезмерно любимое. Понемногу губы его раскрываются и, хватаясь отчаянно за ладони друг друга, Серёжа чувствует, что никогда не был так счастлив, без мысли, без тревоги, без усталости. Всё отходит далеко, только большая радость, комок наслаждения вырывается речью: — Мой любимый, мой болезненно родной, мой. Дверь сходит с петель, Маяковский слышит, как она грохается в коридоре, садится назад, утирая кулаком горячие слёзы, счастливо и широко улыбается. Никогда он не был так спокоен перед будущим. Берёт новую сигарету и спички. Протягивает пачку Серёже, тот поправляет спрятанную запонку, тихо интересуясь: — А когда в Грузию ты хочешь? — В конце мая, думаю. Там горы зеленеют сами...