Про пешеходов и разинь, вонзивших глазки небу в синь

Володя просыпается в темноте. Брошенные в огонь Есениным письма Лилички давно стали горстью пепла, обменяв себя на тепло в новой кровати. Странно, увлечённый Серёжей, он даже и не вспомнил о них, а Есенин, бросая в огонь остатки прошлого, волосами потрясал. Гребень путался в прядях, Володя забывался, разбирая колтун за колтуном. Книга отправилась в огонь самой последней, полыхая ярче всего и согревая их ночью. В коробке остались лишь разбитые духи и высушенная морковная помада. Стоит выбросить это в мусор и забыть окончательно. Весь взъерошенный, Володя пытается подняться с диванных подушек, но останавливается, только приподняв голову. Виноградными лозами рук по груди его оплетает Серёжа, посапывая. Маяковский смотрит в темноту в желании разглядеть контуры лица мужчины, осторожно заносит руку, пальцами касаясь вихров, ведёт вниз, по прямому лбу, касается средним пальцем переносицы, кончика носа, губ, получает поцелуй в затвердевшую от мозолей подушечку пальца. — Я тебя разбудил? — Я давно лежу без сна. Думаю. — О чём? — О том, что, если бы мир сузился, до размеров ванной комнаты, я бы и тогда мог писать и быть абсолютно счастливым. В такой темноте есть только фантазия. Володя неспешно ведёт кончиками пальцев по щеке Есенина, очерчивая контуры лица. Пропасть между губами неумолимо сокращается, целуясь, они образовывают единое горло, позволяя друг другу дышать. — Я бы не смог жить в комнате, где только тьма. Мне надо видеть тебя, — шепчет Маяковский, сжимаясь в объятиях, приникая лбом ко лбу, всем существом желая оказаться слитым с Серёжей. Ленивые, сонные объятия, неторопливые поцелуи, наполненные тоской, горечью и радостью встречи. Когда они привыкнут к спокойной жизни, то обязательно покинут богемный Ленинград на время. Володя летом купит билеты в Тифлис, на серные ванны, подлечат оба нервы и душу. Обязательно сходят до виноградника, может, съездят до родного дома Маяковского — в Багдати. Невыразимая нежность, желаемая быть высказанной хоть кому-то, заставляет задуматься о посещении могилы отца. Самый важный в жизни человек, с которого начался сам Володя, заслуживает первым узнать такие новости. Пусть не ответит, расстроится, но эту тайну стоит доверить синему небу и родственной душе. Серёжа суетится, разжимает объятия, садится на подушках, Маяковский за ним, целует, чувствует, как пальцы вплетаются в волосы, как массируют кожу головы. Врастая руками в мякоть голых плеч, Володя опирается спиной о стену, Есенин особо резво берёт инициативу в полной темноте. Под смелыми руками, их наглыми поползновениями под рубаху, Маяковский улыбается тьме. Кажется, он сорвал тот самый куш, о котором мечтает любой азартный человек, когда ставит на кон всё. Серёжа был выигрышем у судьбы, когда ставкой стала собственная жизнь. Он вошёл в его сердце не как гость, так приходят в царство, где все реки ждут одного его отражения, все дороги — его шагов. Рубашка повисает на локтях, спина особенно остро чувствует холод кафельной стены. Есенин садится на колени, лишая движения, заполоняет всю комнату собой. Рубашки на нём нет давно. Под пальцами горячая кожа, милые кости, беспощадное сердце. Володя слышит над ухом сбивчивое дыхание, та самая воспеваемая Серёжей фантазия играет с ним злую шутку. Без света видит, как Есенин жмурится, стоит Володе оттянуть резинку штанов, как он делает тоже самое, чтоб не уступать Маяковскому ни в чём. А когда находит в себе силы открыть глаза и посмотреть на Володю, даже зная, что не увидит его, Маяковский грустно улыбается. Отчётливо представляет эти большие, голубые глаза, расширенные желанием зрачки, невыносимо трогательные, слишком грустные, в них больно смотреть физически. Серёжа прикасается губами к щеке, слепо тыкается в переносицу, скулу, требует помощи, толкается бёдрами, прижимается животом к животу. Володя помогает ладонью обхватить их двоих. Хриплые тихие вздохи, приглушённые телами, их маленькая вселенная имеет слишком тонкие стены, чтобы оградить себя от других. — Я обязательно арендую когда-нибудь весь дом, чтоб услышать твой голос, — сбивчиво шепчет Маяковский, увеличивая ритм, в один темп с его ладонью двигая по членам, истекающим смазкой. Серёжа приникает лбом к плечу, тихо усмехаясь. — Спорим, я первый услышу твой голос? Ответить сил недостаёт, Володя счастлив, будучи молодым, погрязая в безумии, он влюбился в рязанскую меланхолию. Живот затягивает узлом, и Маяковский не удерживает тихого рычащего стона, когда Есенин проводит пальцами по чувствительной головке в пылу оргазма. Очередной инициативный тычок Серёжи в губы, стоит им только немного прийти в себя. Володя прикусывает резво за язык, на что получает обиженный ответ. — А всё же твой голос был тут единственным. — Чертёнок ты, Серёжа, и грехи столь многие твои прощаются тебе только потому, что любовь у тебя сильная. — смеясь, поучает Маяковский, помогая чистой рукой надеть штаны. Включают освещение, приводят себя в порядок, наконец-то решаются выбраться из нагретой, душной ванной комнаты. Дома по-прежнему холодно так, что пар изо рта идёт. Накидывая на распалённого Есенина своё пальто, Володя просит прибраться в ванной, пока сам сходит за продуктами. Время близится к обеду, стоит заполнить кухню едой, самим поесть. Глядишь, жар от газовой плиты немного улучшит промёрзшее положение. Серёжа смотрит серьёзно и хмуро на ванну, слушает о покупках и тяготится чем-то. Обращая на себя внимание, Володя касается его подбородка. — Так люблю тебя, что даже становлюсь небрежен и равнодушен к миру. Ты совершенно свой, точно всегда был частицей меня, — Маяковский заговорщески улыбается, целует в уголок глаза, едва касаясь губами нежной кожицы. — Я привёз из-за границы лучшие костюмы, загляни в коробки. Там подарки маме, сёстрам и тебе. — Я тоже люблю тебя, хоть нравишься ты мне не очень. Особенно, когда подкупаешь так прямо мою радость, — в тон отвечает Серёжа, но веселеет. Володя идёт одеваться, обнаруживает в кармане пиджака бархатную коробочку, которую так долго вёз Есенину в подарок. Да, события ночи заставили забыть его обо всём. Решая отдать её позже, перекладывает в карман брюк, надевает свитер и, целуя Серёжку в щёку на короткую разлуку, направляется за покупками. Если сможет купит мясо и крупы, а ещё лучше картошки, будет праздник желудка. Хорошо бы было и сала раздобыть, на нём картошку потомить. За жалобным желанием желудка Володя спешит в магазины. Серёжа, оставаясь один, кутается в пальто сильнее, утыкается в ворот носом, вдыхает запах сигарет «Ира». Стоит так недолго, вдохновенно ощущая себя нежным и любимым. Взгляд цепляется за коробки, интерес к вещам заставляет пойти за ножом. Вскрывает осторожно, разбирает платья, чулки, юбки, в мягком бархатном мешочке находит несколько серебряных брошек. Володя привёз намного больше, чем просили его сёстры или мама. Туфельки на каблучках и без, письменные принадлежности, лаки для волос, карандашики для глаз. Осторожно перебирая вещи, Есенин улыбается. Кажется, Володя скупил все парижские и мексиканские бутики. Любит же он широкие жесты. Складывает назад, открывает следующую, в ней лежат свёртки крафтовой бумаги. На каждой нарисован воробушек. Возможно, Володя сначала хотел их отправить почтой раньше, но, передумав, решил привезти так, в одно время со своим прибытием. Вытаскивает всё, разворачивает. Рубашки, брючные костюмы, туфли, даже шейные платочки и носки, очень белые, с ниткой люрекса. Такие можно надевать на выступления и беречь от пыльных улиц. Маяковский взял всё в светлых тонах. Белые, молочные блузы, шёлковые, хлопковые, с накрахмаленными воротничками. К каждой из них можно повязать платочек, подобрать галстук. Мерить одежду он не спешит, уж слишком холодно, чтобы выбражать перед зеркалом, а эта полоса на шее только вид испортит. Берёт голубой платок, подходит к зеркалу ближе, повязывает его на шею, скрывая бордовую борозду. Она притягивает к себе излишнее внимание. Ещё месяц на люди ему выходить только в одежде с высоким воротом, но как тихо в его сознании становится после произошедшего. Свешивает всю одёжку в шифоньер. Теперь он вроде как общий, так что Серёжа может занять половину, а когда комнатки нагреются, обязательно примерит подаренное перед Маяковским. Всякой красоте нужен зритель. Володя приходит спустя почти час. Серёжа как может обогревает квартиру. Вытаскивает свечи, расставляет их по углам кухни, зажигает. Окна закрывает полотенцами, чтоб холод не проникал от деревянных рам. Скучающий, сидит за столом, в пальто не по размеру, уткнувшись носом в ворот, греется. Книжку перед собой положил, читает. Володя проходит, громко что-то восхваляя, в красных от мороза руках свёртки с продуктами. — Я мясо купил и картошки! И сала смог, всего чуть-чуть, но купил! Серёжа смотрит на него, покрикивающего, разгорячённого, как добытчик радуется косуле, так и Маяковский с неимоверной лёгкостью и гордостью преподносит свою добычу. Сияет счастливый, совсем не замечая рук, красных от холода, шмыгающий носом, у него вид не поэта, но абсолютно счастливого, деревенского мужичка. Есенина трогает эта картина. Он видит мир как-то особливо ярко и ясно, а от простого житейского счастья не сдерживает смеха. Володя ставит свёртки газет на стол, раскладывает продукты, не понимая, что так веселит Серёжу. Моет руки, ставит на конфорку сковороду и принимается разделывать свежее мясо. Отсмеявшись вдоволь, Есенин вызывается чистить картошку. Её он берётся готовить сам, по-деревенски, убеждая Володю, что так он ещё не пробовал и нигде не испробует. Маяковский не спорит, только тянется к губам, убирая с них шерстинку своего пальто, целует торопливо, возвращаясь к готовке. Горящие конфорки, завешанные окна и истлевшие свечи помогают немного протопить комнату. Батареи тоже работают на пределе своих возможностей, потому пальто снимаются и вешаются на спинки стульев. Оба сидят в свитерах за столом, обедают. Володя рассеянно хвалит блюдо, забывая, что сам же готовил половину, говорит какие-то глупости, а в руке под столом держит коробчёнку, решаясь. — Вижу, что уже смотрел подарки. Платок тебе очень идёт. Я взял все цвета, которые были в лавке Парижа, подумал, что тебе лучше знать, какой надеть. Да и костюмов у тебя с собой ведь много привезено было? Теперь сможешь к любому подобрать украшение. — Да, они хороши, спасибо. — Сигары нашёл? — Нет. — Значит, не все коробки открыл, — улыбается Володя и словно решаясь, тянет руку из-под стола. — Но главный подарок всё равно у меня. Есенин губы кривит в усмешке. — Это кольца? Я же просил без этой номинальной дури. Я твой, но рабства не люблю… — Я знаю! — обрывает Маяковский и раскрывает коробочку. В ней покоятся две пары серебряных запонок с гравюрами. — я знаю, что ты совсем не терпишь рабства, я чисто в быт. Серёжа вытаскивает ближние запонки, разглядывает их, оглаживая буквы «С.Е». — Я знаю, что без рабства. Я твоим именем тебя кольцую, чтоб только я мог произносить его и видеть. Есенин кивает, улыбаясь, ногой в волнении качает. Очень по-детски, обойти просьбу, всё равно сохранив свою немереную тягу к безделицам. В коробке остаются такие же, с гравюрой «В.М». — Ты очень буржуазен, нельзя так деньги тратить. — отчитывает, шутя, а сам к вторым таким же тянется, прокручивает их в руках, обещая себе первым застегнуть их на манжетах Володи. Маяковский, словно застигнутый врасплох, открывает рот силясь что-то сказать, и тихо оправдывается: — Я же только на те деньги, которые выиграл у англичан и французов! Я ни копейки крестьянской… Честно! Серёжа снова смеётся, гладит его по руке возвращая запонки в коробку, ставит её на окно. — Я верю, что ты их на выигранные взял, верю, они, может, от этого ещё лучше носиться будут. А рубахи, что ты привёз, к ним идеально подойдут. Я надену их в новом году. Володя улыбается, почёсывает мизинцем бровь. — Точно, новый год, а мы ещё ничего не сделали. Надо успеть всё сладить. Я сейчас же за еловыми лапами, только к Брикам и к тебе, подождёшь? Серёжа кивает, относит посуду в раковину, открывая кран. Маяковский со спины подходит, целует его в кучерявую голову, обнимая за плечи. — Счастье моё, — шепчет в волосы, с улыбкой. — Я ненадолго, а потом вернёмся к обычным дням. ЛЕФ, стихи, быт, а летом повезу тебя в Грузию или в тёплую Украину? Хотя жаркая Грузия намного лучше. Там такие горы и реки! Решайся, за полгода с нашими заработками мы сможем там ещё и бесплатно у людей выступить. Порадуем их, хочешь? Володя говорит много, быстро, одна мечта цепляет другую, и Есенину приходится выключить воду, вытирая руки, повернуться к нему лицом и поцеловать, заставляя умолкнуть. Иначе через пару идей Маяковский бы непременно дошёл до грузинского тридевятого царства. — Съездим в Грузию, убедил. Мне там и подлечиться будет возможность. Ванны серные будут в самый раз, а то грудь порою давит, как бы не жаба. Беги за лапами и вещами, да к ужину домой. — Поцелуй на счастье, счастье, — просит Володя, не выпуская Есенина из объятий. Вдвоём получается всячески теплее. Серёжа тянет Маяковского за ворот свитера нагнуться, сам принципиально на носочки не встаёт, целует последний раз, прикусывая нижнюю губу, а у самого сердце заходится, сжимается, и ноги слабнут, весел был и вдруг, теперь, виденье гробовое. Внезапный мрак и что-нибудь такое. — Иди быстрее, — тихо просит он, пытаясь отделаться от наваждения. — К ужину буду, ты дождись! Улыбается Володя счастливо, одевается теплее и, махнув рукой, уходит. Ни в этот день, ни в следующие два он не возвращается.

***

      Серёжа в нервозности ждёт его весь вечер, ночью толком не спит, утром чувствует себя совсем разбитым. В голову лезут странные мысли, и если вечером можно было обвинить Маяковского в нерасторопности, ночь в предательстве, то утром только в убийственном несчастье. Есенин даже вскрывает третью коробку, находя в ней сигары. Обрезает кухонным ножом, подкуривает. Горько и страшно. Само ожидание выматывает, заставляя сильнее затягиваться, кутаться в свитер, а по ночам засыпать в ванной комнате, укрываясь одеялом и сверху — пальто. Классику на растопку не трогает и мыслью. Последний день декабря, а Маяковского нет. И слёз нет на эту тягость, а давит изнутри жаба грудная, совсем не болезнь. Другая жаба… Так холодно становится на улице и в доме, хотя, кажется, даже летом было холодно. Возможно, потому что Маяковского не было рядом. Тело трясётся. Вот бы прижаться, уткнуться, утонуть и забыться, закрыв глаза, вдыхать аромат табака, с холодом смешанный. Вспоминает совместную ночь в ванной и тёплое утро, от памяти щиплет в носу. Володя как мороз, едко въедается в Есенина и заставляет чувствовать. Не вытерпливает, вскакивает на ноги, одевается решительно. Пойдёт к Брикам сам, если Маяковский решил остаться с ними, то он им всё расскажет. На бесчестие бесчестьем отвечать, таков закон, чтобы сберечь себя. Спешно собираясь, выбирает одежду особенно праздную. Рубаху с высоким воротом подвязывает голубым платком, затягивает сильнее, чтоб не спал, обнажая синяки. По дороге покупает небольшой презент семейству — конфеты к праздничному столу. Какой дрянной и низкий поступок замышляет он против Маяковского? Идёт по подворотням, как последний вор, в квартиру Бриков. Их адрес Серёжа знает хорошо, это центр ленинградского авангарда и не знать злачного места всех чекистов — невозможно. Всё нутро его трепещет от нетерпения и ужаса. Страшно даже подумать, что ещё немного, и ненависть, горечь и презрение займут в его сердце место, принадлежавшее некогда любви. Серёже до ужаса хочется скандала. Заехать Маяковскому в глаз, обругать последними словами, раскрыть перед его женой все карты и уйти жить. Впервые жить так ярко и резво, от ненависти и злобы, как хватать раскалённый морозом воздух полными лёгкими. В глубине сознания, конечно, цель Есенина иная. Он почти жаждет не найти там Володю, а если увидеть, то при смерти, чтоб можно было оправдать его обман. Любая деталь, которую бы мог увидеть Серёжа в совершенно здоровом облике Маяковского, тут же стала бы оправдательной к жизни. Ступая по скользким заметённым проулкам, он без конца ищет оправдание всему, что говорил и делал Володя, к своему ужасу, находя их во всём. Вокруг, и при таком морозе, влюблённые встречаются, как ведётся: у памятников, парков и витрин. И только он, шатаясь как придётся, среди свиданий чьих-то бредёт один. Поднимаясь по лестнице каменного дома к квартире, в которую он так спешил и мысленно бежал прочь, нашёптывает прилипчивые строки, с каждым повторением старательно чеканя шаг, чем твёрже поступь, тем увереннее будет держаться маска счастливого баловства. — Я вас люблю, хоть и бешусь, Хоть это труд и стыд напрасный… Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад! Стучит в деревянную дверь, выставляя конфеты вперёд. Прислушивается к шуму за ней. Танцевали там или прыгали, совершенно не ясно, но всё так быстро смолкает после стука, что Есенин невольно пятится, желая покинуть это место, вырисовывающееся у него особенно демоническим образом. Создаётся впечатление, что дверь сама сойдёт с петель, а за ней будет стоять чёрный. Но, легко отворившаяся, она не таит за собой когтистых лап, нет ожидаемого пламени и чертей. Тонкая светлая рука с изящным красным маникюром держит обычную ручку, большая голова, обрамлённая венчиком рыжих волос, высовывается из-за двери. Густо накрашенные карие глаза смотрят на Серёжу с удивлением. Чёрные зрачки переходят в ресницы и темнеют от волнения. У Лили Юрьевны торжественные глаза; есть что-то наглое и сладкое в её лице с накрашенными губами и темно-рыжими волосами. Эта самая обаятельная женщина много знает о человеческой любви. При этом Есенин признаёт, что красота музы Маяковского неконвенциональна, нетипична; на беглый взгляд Лиля кажется некрасивой. Слишком большая голова, сутулая спина, тонкие ноги, крашеные волосы, а на истасканном лице наглые глаза, но вот она улыбается, поднимает горящий взгляд, умело выделенный карандашом Houbigant, и Серёжа нервно сглатывает. Понимает, почему мужчины выпрыгивают из себя, чтобы ей понравиться. Понимает, почему Маяковский каждый раз возвращается к ней. — Сергей Александрович, какая радость, что вы к нам! Какими же судьбами? Новый год встречать? Проходите, у нас гости собираться ещё не начали, но вы из них самый желанный. — улыбается Лиля, распахивая дверь и мягко принимая коробку конфет. — Да, день добрый, меня Владимир Владимирович приглашал ещё весной, возможно, я много себе позволил, храня обещание так долго… — Мы только рады вам, проходите, раздевайтесь, на улице холодно так, небось совершенно измёрзли. Лицо ваше красное, как мой маникюр, — веселится Лиля, однако лишнего себе не позволяет. Всё чинно у этой женщины, по этикету да по душе. Серёжа разувается, раздевается, платок оправляет, проверяя, не видно ли чего… Костюм на нём новый, привезённый Маяковским из Америки, голубой с тёплым подкладом. Рубашка белая, с высоким воротом, подвязана на манер девятнадцатого века. Кудри уложены осторожно на бок, пробор сделан так усердно, словно водой с сахаром предварительно волосы обрызгивал. С кухни доносится песня Лемешева. Судя по качеству исполнения, пластинка совсем новая. Лиля ведёт Есенина за собой, нахваливая его вид. Сама Брик, чудесно одетая, отклоняет все милые замечания Серёжи насчёт своего платья. «Подождите — настаивает она в коридоре. — Вы ещё не видели его во всей красе. Не хвалите полумеру.» Проводит его в кухню, по размерам больше напоминающую среднюю столовую. У Айседоры, когда Есенин ещё имел на неё виды, была собственная столовая и отдельная кухонька, на которой она никогда не хозяйничала. Но знала цену хорошему приёму и правильному интерьеру. У Бриков же это целое искусство. Плита без следов жарки, духовой шкаф рядом с ней. Кухонный гарнитур выделан из тёмного дерева. Вероятно, раньше это место принадлежало людям первой величины, пока Маяковский не снял эту часть квартиры для себя. В том, что это сделал именно Володя, Серёжа не сомневается. Абажур над столом, за которым сидит Осип, обмотан прозрачной фиолетовой тканью и опущен низко. Лиля неспешно садится на ближайший стул, улыбаясь. В фиолетовом свете Есенин смотрит только на её руки: ухоженные, белые, с безупречным красным маникюром. Маяковский привёз ей из Мексики коробку разноцветных гавайских сигарет. Москва ещё не видала такого аксессуара, Серёжа ахает, когда она в своём фиолетовом платье закуривает фиолетовую сигарету в тёплом фиолетовом свете. Она умеет поражать людей, играя своими образами легко и непринуждённо. — Вы голодны? Щеник к празднованию салатов достал, ёлку купил и нарядил, он у меня таким хозяйственным становится. Есенин вздрагивает, переводит взгляд с Лили на холодильный шкаф, оглядывает кухню нервозно и только сейчас замечает Володю. На кафельном полу, у ног Осипа, сидит он, опираясь спиной о бок диванчика, вертит в руке пустую, измятую пачку сигарет. Остекленелым взглядом упираясь в потрёпанную «Сафо», грустно ухмыляется, чувствуя на себе чужой взгляд. На нём лучший брючный костюм, волосы чисты, а на шее чёрной полосой виднеется собачий ошейник. Вероятно от одного из псов, которых Володя часто таскал в дом Бриков, спасая и выхаживая. — Щеник, поприветствуй гостя, — мягко просит Лиля. Её не смущает, что муж сидит за столом, а Володя, которого на людях она так же называла супругом, упираясь босой ногой в стену — на полу. Ему нет места среди людей. У кухонной плиты, близ Маяковского, стоит миска с едой, которую не меняли, а подливали к старой еде новую, не глядя, расплескивая всё по полу. К ней, по всей видимости, никто не притрагивается уже два дня. — Добрый день, Сергей Саныч, чем обязаны вашему визиту? — безэмоционально тихо спрашивает он, чувствуя, как внутри болезненно сжимается сердце. Он не заслуживает быть на привязи, а Серёжа совсем не заслуживает видеть его таким… Сломанным. Не сказать, что в голосе слышится грусть или скорбь, но есть в нём, глубоко спокойном, — усталость. Как будто накричался человек на том берегу реки, долго звал, потом сказал себе тихо, без боли: «не слышат». Есенин еле отводит взгляд от миски, заставляя себя посмотреть на Маяковского ещё раз, но тот буравит взглядом только пол. — Володя, ты слишком смурной! Посмотри на гостя и поприветствуй его нормально. Ты так со всеми собрался здороваться? Наши друзья из ЛЕФа такого не оценят, — назидательно продолжает Лиля. Склоняется к Володе, звякает железо, натягивается цепь, скрываемая от глаз Есенина до этого ножкой стола, наманикюренная ручка смело дергаёт её, Маяковского по инерции качает вперёд. Володя молчит, сохраняя остатки достоинства, лишь бы окончательно не погубить себя в глазах Есенина. Серёжу бросает в жар, он делает тяжёлый шаг вперёд и останавливается в постыдном бездействии. Положение их никчёмно. Он уверен в том, что Лиле многое стало известно и прощание пошло не по плану, иначе бы Володя не оказался в таком плачевном состоянии. Всё внутри переворачивается. Образ Маяковского, который целовал его перед уходом, задыхаясь от восторга рассказывал, как достал продукты, совсем не вяжется с тем, что видит он сейчас. Слёзы на глаза лезут, глядя на ошейник на шее возлюбленного. Маяковский поражает своей покойностью, скорбью, гордостью в таком унизительном положении. Надо вызволить его из тонких женских нитей ревности, забрать себе, скорее, домой. — Щенёнок, ну иди ко мне, чего противишься? — продолжает нежно ворковать Лиля, словно и вовсе не унижая человеческого достоинства. Тянет его на себя, целуя в губы. — Лиля, ты пугаешь гостя, — тихо обращается Осип. Глаза его опущены в пол, всё тело выражает собой как бы странную смиренность, стыд. — Ничуть не бойтесь, Сергей Александрович, проходите, садитесь. Это процесс воспитательный, так полезнее, уж я то знаю, — продолжает она, затягиваясь сигаретой. — Ось, пожалуйста, подай на стол борща, салатов, неси шампанское, вино, непременно «Риандор»! Осип поднимается молча. Ему совсем неуютно здесь, рядом с таким Маяковским, ещё и при гостях. Он не знает, какую игру ведёт его жена, но мешать ей не спешит. Постепенно на столе появляется горячий борщ, торт, шампанское, салаты, вино, всё свежее, вкусно пахнущее. Ося отсаживается на угол стола, Серёже освобождает место рядом с Лилей. Она явно очень увлечённо смотрит на него. Володя сидит около дверного проёма, ведущего в его комнату, не движим, плечом опершись о бок дивана, отвернувшись от гостя, сильнее жмёт «Сафо» в кулаке. Псу курить нельзя, а играть с шуршащими бумажками всегда пожалуйста. Стоит повернуть голову, и цепь, лежащая у ног, скреплённая с ошейником, противно звякает, напоминая о новом статусе. Серёжа нервно сглатывает, глаз от Володи отвести не может, не зная, как себя вести, каменеет, игнорируя свободное место около хозяйки вечера. Уйти бы, сбежать, убеждая себя, что в этом нет ничьей вины, но разве не убьёт этим собственноручно своё сердце? Душу предательством не испепелит? Остаётся, вынужденный смотреть на этот кошмар, не смея изменить. Измучается, местами с Маяковским поменяется, но обязательно спасёт его из рук этой женщины. Следовало настоять, не пустить Володю никуда. Бить кулаками, кричать, грозить суицидом. Предчувствовал неладное же. — Ну, пройдёмте к празничному столу, — сухо одобряет Есенин приглашение Лилички. А сердце сжимается. Ему ничего не полезет, даже для вида. Внутри клокочет злоба, слепая ярость от беспомощности. Он совсем не знает, как вести себя в доме Бриков. Если бы Серёжа понимал, что им известно, что задумала Лиля, мог бы возмутиться, взбаламутить воду, закричать, заскандалить, в конце концов перевести все стрелки на себя или вовсе обвинить Бриков в сумасшествии. Володя тоже хорош, ни намёка не даёт, ничего. Голову отвернув, сидит. Дурак! — А что ж наш товарищ футурист за стол не садится. Он, что же, пёс, дабы ютиться в уголке кухни? — решается Есенин, — Не гоже на новый год так сидеть. Вставайте, Владимир Владимирович. На полу сидеть конечно здорово, но вы нарушаете все рамки приличия. — протягивает руку, дабы помочь встать. Серёжа знает, что от Бриков уж он-то точно не получит за самоуправство. Его в такие цепи не заковать. Только Володя отдёргивается от руки как от огня, звеня цепью, такой большой и громоздкий, отползает в угол кухни, чтоб подняться на ноги. — Простите, но вероятно не сегодня, — бормочет он, желая уйти подальше от Есенина. Бел как лист бумаги, глаза за тёмными мешками блещут чем-то страшным, пустым. Он спал вообще? Если человеком его не назвали, не дали ли ему тут какой коврик или подстилку? Мерзость! Какая мерзость! Маяковский молчит, больше всего боится запятнать Серёжу, он уже раскрыл себя тем, что явился без приглашения. Лиля всё поняла, не могла не понять, захоронит его рядом, если Есенин не покинет этот дом так же просто, как пришёл сюда. Надо выдворить, отстранить. За это время он снёс не мало унижения и снесёт ещё, но если вмешается Есенин — погубит их двоих. Стоит крепче встать на ноги, тут же пересекается взглядом с ним, вздрагивает. Серёжа, преисполненный какой-то глупой, мальчишеской упорности, стоит в метре, губы поджимая. Понял? Нет, ничего не понял. Остаётся здесь, сам что-то задумывает. Есенин впрямь упорствует. Как бы дурно ему не было, глядя на Володю, бросающегося от него в угол как от огня, растерянного, одинокого, со всеми проблемами, он даже теперь пытается справиться со всем сам. Самодовольный идиот, всё время только на себя полагается, а ещё коммунистом называется. Брик не успевает ещё убить в нём то, что так любит Серёжа. Сломила, но это ведь всё ещё Маяковский. Его Маяковский. Отворачивается, садится за стол, ругая себя. Пока мялся в доме, навязывал измены, из Володи делали собаку, планомерно разрушали его, разве что человеческий облик сохранили. Лиля, не вынося тишину, проговаривает названия салатов, тянет Есенину бокал вина. Осип ставит тарелку горячего, наваристого борща перед гостем, просит тост. Серёжа что-то говорит, чокается с Бриками, забывая, как дышать. Взгляд его прикован к Володе. Что с ним вытворяла Лиля? Совсем женщина с ума сошла, чтоб на людей надевать ошейники. Ревность, бьющая через край — вот что руководит властолюбивой ей. Совсем заигрывается в танцах безумства. Остаётся только ему сохранять адекватность. А руки дёргаются сами, дабы подойти и снять ошейник, к себе прижать, крепко обнять и, как бы ни пытались их разделить, цепляться и кричать: «Моё! Не отдам! Я в нём своё сердце оставил!».

***

Маяковский является в дом Бриков, стоит часам пробить шесть. Время ещё есть, чтоб забрать вещи, поблагодарить за всё и, наконец, проститься. Слишком долго они друг друга пытали любовью, праздные дни сменялись мраком, всё было, и многое ещё будет, но теперь любовь другая, любятки иные. Заходящее солнце играет в окнах родного дома, вселяя надежду. Хоть на улице и минус двадцать, а в безветрие хоть пальто сымай, да грудь распахивай погоде. Подходит к двери «Маяковский. Брики», здороваясь с соседями. Улыбается, подмечая, что алюминиевую надпись с его фамилией не меняли. Значит ждут и верят. Звонит в звонок, дверь открывает Ося, крепко обнимает его, с радостными восклицаниями зовёт Лилю, осведомляется о здоровье. Володя даже расцветает от подобного начала, прижимает старого друга к себе крепче, наговаривая милости. Мол, тоже скучал, да вспоминал их карточные игры по вечерам. — Лиля тебе очень будет рада, она скучала и очень ждала, — кивает Ося, пропуская его в комнаты, помогает снять пальто. Отходит навести привезённого Володей чая. Можно заварить покрепче, погорячее. Заварные трубочки подаст к столу. Праздник будет. Лиля сидит на диване в рыжем платье и через серебряный мундштук курит сигаретку. С улыбкой встречает Володю, похлопывая по дивану, просит присесть рядом. — Волосик, мой милый, — нежно обращается, выдыхая дым в лицо. Тянет к нему белые руки с серебряным маникюром, опирается о плечо готовая к поцелую, она раскрывается, улыбается, рукава рыжего платья шуршат по брюкам, рубашке. Как же красиво она одежду носит, как наготу её преподносит. — Я рада, что ты вернулся. Не беспокойся, приму, прощу, приласкаю. Твои подарки исправили твою вину за тот сухой уход, а теперь поцелуй. — Я пришёл поговорить. — без лишних притязаний обрывает её Володя, вместо поцелуя отодвигаясь дальше. Как же пленительна эта женщина, и как сильна в Маяковском иная любовь. — Лилёнок, Лиля, я хочу завершить наши отношения. — Ты нашёл кого-то лучше меня? — Лучше тебя не бывает, ты это знаешь. — Тогда почему ты выбираешь заведомо хуже? — Потому что она не хуже, она другая. — убеждённо отзывается Маяковский, поднимаясь на ноги. Ему тяжело говорить о новой любви с человеком, который всё так же ему бесконечно дорог и родственен. Даже если любви тут нет, душа, когда она родственна, не отпустит так просто. — Чем тебя не устраивает моя любовь? — Ты меня давно уже не любишь, а если любишь, то совсем не так, как я тебя. Я это очень хорошо знаю. Я по мановению твоего пальчика сажусь дома реветь два месяца, а по мановению другого срываюсь, даже не зная, что думаешь, и, бросив всё, мчусь назад. — Так я маню тебя, оставайся. Я тебя прощаю и принимаю любым. Хочешь гулять с девушкой — гуляй, но принадлежи как раньше мне и всё будет хорошо. Разве я тебе мешала когда-нибудь иметь другой сексуальный интерес? Я понимаю твоё желание быть с разными телами. — Ты не поняла всего. Я нашёл себе любящее сердце. Теперь у меня будет своя маленькая семья. А ты будь счастлива с кем хочешь. Не могу же я требовать у твоего сердца больше, чем оно может мне дать. — Чушь, Володя! — Брик вскакивает. Лицо её идёт красными пятнами от злости, она не потерпит к себе такого унижения. Но не столько пугает её измена, сколько острое ощущение поражения. Не будет Володи, пропадёт её имя с ЛЕФовских журналов, гостей на её вечерах будет меньше, но самое главное, что скажет Осип? Как он сиял, когда узнал, что Маяковский остаётся, что делает имя Брика новой страницей своей жизни. Осип правда полюбил Володю всем сердцем, а Лиля вынуждена была принять правила игры. Что будет, если её счастливая жизнь закончится из-за такого эгоиста, как этот Маяковский? Он никогда так не поступал с ней, сколько женщин прошло через его руки, всегда был рядом. Даже самая смелая фамилия не могла затмить её ни в чём, только если не пойти от обратного. Лиля знает, как сильно рискует, но всё же решает бросить совсем смелое, ненавистное предположение. — Кто он? Я его знаю? Володя дёргается, поднимает на неё глаза, и Брик всё понимает. Выпрямляется, улыбаясь. Маяковский для других является непомерной загадкой, Лиля же читает его как открытую книгу. Они десять лет живут вместе, бок о бок, и уж она-то научилась понимать и угадывать настроения и желания Володи только по взгляду. — Совсем стыд потерял, Маяковский? — усмехается, садясь на диван и мягко расправляя платье. Контроль над ситуацией снова возвращается в её руки, торжествуя, Брик оглаживает ногти, находя в этом успокоение. — Всё не так, — запинается Володя, понимая, что проиграл. — Я всегда, слышишь? Всегда! Всегда хотел быть значимым пятном в твоей жизни. Быть рядом, наливать тебе кофе, обнимать тебя, грея своим присутствием под тёплым пледом. Читать утренние газеты в кроватной неге и неторопливо спорить о завтрашнем ужине. Но всего этого не хотела ты, поэтому всё время врала, а я верил. — Вспыхивая обвинениями, с горечью смотрит на неё Маяковский, губу кусает, желваки его ходят устрашающе, только страха Лиля не испытывает. Боится здесь только он. — Поэтому ты нашёл себе мужика? — холодно обрывает Брик. — Я просто люблю. Это нормально любить и быть любимым. — Конечно, так кто это? — Разве это важно? — Мне нужно знать, на кого писать донос. Не могу же я просто так это оставить. — всплёскивая руками, посмеивается Лиля. — Как же я могу нарушать закон, скрывая и тасуя мировоззрение коммуны собственным желанием? Что мне делать? Уничтожать прокламации, призывающие лечить больных людей? И что же они? Будут сокращать рождаемость? И это-то после жертв Мировой войны? После Гражданской войны? Нет, Володенька, нельзя так. Выбрасывай всю эту гадость из головы и возвращайся ко мне. Я тебя вылечу, обещаю, ой как исправлю. — Весело подмигивая, Лиля поднимается с дивана, приближается к супругу, оглаживает щёку, сжимает пальцами кожу, пока та не краснеет. — Неужели тот мужчина о тебе позаботится лучше меня? Мерзко, как же мерзко представлять, что тебя касались мужские ручонки. Ну же, Володенька, где этот больной тебя хватал? Эти глаза-небеса, огненно карие, горячие до гари, как страшно в них смотреть, как пугает его эта решимость, насмешливое спокойствие. Такие обещания исполнятся в любой момент. Она не шутит, никогда не шутила, а теперь Маяковский видит ясно луч гильотины, слышит скрип виселицы и почти ощущает запах пороха. Сам снёс бы, но только если потянут, то не одного его. — Лиля! Лиличка! Лилёнок! — падая на колени, как подкошенный, от безвыходности и горя Володя отбрасывает всякую гордость. Горячо молит, целуя её ручку. — Милая, пожалуйста… Отпусти меня. Хорошая моя, перестань, позволь быть счастливым! Да я же полюбил, всем сердцем, всё так же болезненно, но ответно… — Я тоже люблю тебя ответно. Не уж то мало тебе, подлецу, моей любви?! — восклицает Брик, отталкивая его от себя. — Да я тебя прямо здесь исправлю! Сейчас же сюда! На коленях ко мне, иначе один звонок в ЧК, одна весточка от меня Агранову, и тебя по этапу к расстрельной стенке, а все творения сожгут в огне! — срывается Лиля, Маяковский обмирает, вжимаясь в стену. — Найду… Слышишь?! Я найду, кто тебя сделал больным, и изничтожу и его карьеру, кем бы он ни был, хоть помощником вождя, а знаешь, кто мне в этом поможет? — Лиля… — Не смей! Я заставлю тебя стать правильным, потому что люблю тебя! — взъяриваясь гарпией, повышает голос Брик, топая ножкой. — Пожалуйста, одумайся, я же не брошу вам помогать с Осей, всё будет как раньше. — Я против полумер. Хочешь, чтоб я не тронула твоего больного дружка, останься здесь, оборви все связи. Я тебе в этом помогу. Забрасывая ногу на ногу, Лиля тянется за очередной сигареткой, даёт время Володе прийти в себя, обдумать услышанное и тихо, но твёрдо требует. — На колени. Маяковский делает шаг, второй, третий на негнущихся ногах и падает на колени перед Лилей. Молчаливо опускает глаза в пол, пока женщина гладит его по волосам. — Осик, принеси сюда ошейник от Бульки, с цепью вместе. Он там, в прихожей лежит. Слышится шарканье ног в коридоре, звон металла, Осип пристёгивает ошейник к цепи и, растерянный, вместе с чаем, на подносе несёт его. — Зачем он? — интересуется у жены, ставя на журнальный стол поднос, глядит на Маяковского испуганно. Кажется, вот-вот, и тот даст волю эмоциям. Лиля не отвечает, застёгивает на шее Володи ошейник, затягивая так сильно, что при сильном вдохе можно слышать характерный сип. — Лиленька, а ты не перебарщиваешь? — мягко интересуется Осип, пытаясь ослабить ошейник, а лучше снять, в желании хоть как-то помочь Володе. — Это процесс воспитательный, да, Щенёнок? — убирая хлопком руки мужа, она тянет Володю на себя за цепь, заставляя приподнять голову. — У тебя нет сердца, а я чуть было не вручил тебе своё. — горько шепчет Маяковский, глотая обиду. Лиленька смеётся, дёргает ошейник сильнее, заставляя Маяковского тихо захрипеть от удушья, давясь собственными словами. — Я обязательно увижу твоего больного друга и тогда уничтожу вас двоих… Если, конечно, ты не хочешь стать моим, Щенёнок. Будешь делать всё как обычно. Писать мне, любить только меня, а если будешь совсем тряпкой, я не премину вытереть тобою пыль с нашей лестницы. Маяковский молчит, не в силах что-либо противопоставить, даже глаз не поднимает, ему страшно видеть то, что стало с его любовью. — Ну, иди сюда, ко мне, на четвереньки, и голос подавай. Давай, Щенёнок, я тебя спасу.

***

Володя качает головой, лай до сих пор костью в горле стоит, а гость их нежданный только усугубляет и без того печальное положение. Звякает цепь в пальцах Лили, хрупкая ручка дёргает Маяковского назад. Володя подаётся за натяжением, засипев. После нескольких суток голода, без сна, он был не в силах сопротивляться. Едва не падая в ноги Лиле, удерживается, нагибается к ней так низко, что она почти касается его губ. — А вы говорили за стол его с нами садить. Нет-нет, Сергей Александрович, как вы только посмели о подобном помыслить. Он далеко не человек. Вот проходит очеловечивание под моим надзором. Да, Щененок? Ну-ка, голос! — она дёргает вновь цепь, но Володя молчит, до такого он не опустится при Серёже. — Голос, Щен! — свирепствует Лиля. — Милая, — нежно окликает Ося. Брик оборачивается, опуская цепь. Есенин так и замирает с бокалом вина в руке. — Простите, Сергей Александрович, но вы только представьте себе. Он… — она нагибается ближе к Серёже. — Гей! Мужеложник! — женщина качает головой. — Представьте только себе, жить мужчине с мужчиной, целовать им друг друга… Омерзительно. Но я его люблю… Да, щеночек? Вот и решила не сдавать Волосита, а заняться лечением. Думаю женщин ему привести из борделя. Терапия, так сказать. Слыша о подобном, Маяковский дёргается. Изменять Есенину с какими-то шлюхами после проведённых с ним ночей? Хочется вернуться домой, лечь на разложенный диван, обнять Серёжу и лечить душу. Разве он не заслужил хоть каплю тепла теперь? Но как теперь можно, после всего, что тут делалось, после поцелуев Лили, всех низких, нечеловеческих поступков, опустившийся, теряющий человеческий облик, Володя не коснётся Есенина боле. Не измена пугает его так, как надлом, произошедший внутри. Маяковский, поддерживающий во всём Серёжу, желает быть той опорой, которую нельзя выбить из-под ног. Но теперь ярче всего ощущается в этой опоре слом. Кого он теперь удержит? — Ну какой же из него мужеложник? Он к вам вон как ластился всегда. Подарки, поэмы, заграница. Да и сейчас только вас любит. А вы, Лиля Юрьевна, его на цепь, как пса. — спокойно парирует Серёжа. Да, возможно, Брик всё поймёт. Найдёт управу на них двоих. Но лучше двух, чем одного. Есенину это не страшно, он просто из упрямства за Володей на тот свет перемахнёт. — Он сам признался, что любовь у него другая. — Это не повод винить в мужеложестве. Всё же, это бросит огромную тень на его карьеру. — Поверьте, Сергей Александрович, я знаю Щена как облупленного. Он для меня голенький всегда. Любое изменение я сердцем чую. Не мужчина он больше. — Ну, что возьмёшь с этих гомосексуалов? — продолжает Сергей лениво, наблюдая, как Лиля выпивает залпом свой бокал. — Лишь бы других людей не совращали, а так пусть живут себе на здоровье. Его дело с кем быть. Не стоит так зверствовать, сам поймёт, если не настолько испорчен, — хмыкает Есенин. — Вы слишком лояльны в таких вещах. Возможно, потому что сами имели знакомство с Клюевым. Серёжа нервно сглатывает, кивает. — Да, знакомство, имел. Он хороший поэт. Только поезд коммунизма его давно переехал. — Кстати, где сейчас Николай Алексеевич? — Не имею ни малейшего понятия. Я посадил себя под принудительный домашний арест, чтоб продолжить писать. У меня поэма готова. С января начну предлагать её в редакции. На хлеб зарабатывать. — К слову, знаете, ведь Щенёнок совсем не ест, представьте себе, второй день уже, даже не знаю, как его кормить, решили пока голодом оставить, как вернётся в разум, сам поест. — буднично комментирует Лиля, пока Серёжа подливает ей ещё вина и убирает бутылку за спину. Ближе к батарее. Брик внимательно следит за реакцией Есенина на каждое своё слово. Играется, проверяет, подозревает. Серёжа держится спокойно, улыбается ей мило, заставляет себя не смотреть на Маяковского. Оскорбления от него, спокойного, надменного, точно достигают Володи. Обижают, может. Лиля Маяковскому сесть за стол так и не позволяет, всячески пресекая эту тему у Есенина. Всё слишком далеко заходит, нисколько не пьянея, она продолжает расспрашивать Серёжу о Клюеве, словно подбивая признаться в том, чего он не делал. Вспоминает и то, что Володя спасал его пьяного от мороза. Есенин не отрицает, только в показаниях путается. Называет то квартиру Асеева, то Мариенгофа. Ссылается на опьянение, плохую память, затыкает рот салатом, чтоб успеть обдумать следующий шаг. Под насмешливым взглядом Лили, Есенин теряется, а Осип, вероятно уставший от абсурдизма происходящего, выходит купить сигарет себе. Сигареты жены он не берёт, только нежно улыбается её предложению и выходит на свежий воздух. Серёжа тоже был бы не против возыметь такой метод избегания общества Лили, но его задачей стояло не сохранение рассудка, а спасение Маяковского. Будучи не только пьяницей с длительным стажем, но и умелым спаивателем, он вынужден решиться хоть на какое-то действие, пусть даже самое низкое. Берёт бутылку вина, крутит её в тёплых руках, читая этикетку и нахваливая выдержку. Разливает по бокалам, невзначай проверяя, достаточно ли она нагрелась у батареи. Сам вызывается проговорить тост, поднимается с места, размахивая бокалом, проливая на голубой рукав пиджака. Требует распробовать вина, подержав во рту. Делая вид, что отпивает для дегустации, гоняет слюну языком. Потом снова отпивает, уже по-настоящему делая глоток, чтоб смочить горло. Садится обратно. Предлагает Лиле раскурить вместе её табака. Расхваливает цвет и качество. Маяковский точно знал, что брать этой женщине, крепкой и вольной, напоминающей осенний ясень. Володя меняет праздную городскую осень на простую, рязанскую. Может, от возраста, может, от тоски, но он устаёт от снобизма окружающего города. Тянется к лесам Грузии, возвращается домой и находит себе мужчину, пахнущего домом. Замогильным покоем, весельем спокойной жизни. Комплименты из уст Есенина следуют очень мягко, выверенно, не перегружая слух, вплетаются в беседу о стихах Клюева, о новой поэме Эрлиха. Поразительно, насколько тесно Лиля знакома с творчеством имажинистов. Абсолютно любой стих она так или иначе знает наизусть, может вспомнить хоть строчку, суть, прочитать куплет. Лиля курит ещё одну, предлагает Есенину, он соглашается с охотой. Берёт из её сигарет красную, курит не в затяг, но мастерски это скрывает. Ещё в начале своей карьеры, создавая образ деревенского мужика и хулигана, Серёжа выучился играть пьяного, картинно курить, зажимая сигарету в зубах. За столом становится всё шумнее, он перетягивает всё внимание на себя, хохочет заливисто. Порывается читать своего «Чёрного человека», ставит тёплую бутылку на стол и снова разливает по бокалам. Предлагает на брудершафт до дна. — Мне бы только смотреть на тебя, Видеть глаз златокарий омут И чтоб прошлое не любя Ты уйти не смогла к другому. Шепчет он, двигаясь ближе к Брик. Она мягко улыбается, не сводя тёмных кратеров глаз с его губ. Серёжа непозволительно близок, сам подсаживается, руку свою переплетает с её и выпивает бокал до дна. На щеках у Лили загорается румянец, она становится легче на подъём, пьянея от тёплого спирта и табака. Кладёт голову Серёже на плечо, отворачивается от Володи, громко нахваливает стихи Есенина. Пытается мазнуть губами по щеке, но Серёжа снова клонится к бутылке, выливает остатки в её бокал. — Давайте поднимем наши бокалы за новый, двадцать шестой год! — Праздно восклицает Есенин, заслышав, как стукает входная дверь. Нехотя входит Осип, покручивая в руках пачку «Camel». Брики берут бокалы, Серёжа поднимает свой, белозубо улыбаясь. Выпивают ещё по тосту, и Лиля выдыхается. — Скоро гости явятся? — вкрадчиво спрашивает Серёжа. — Через час, может меньше. — Скоротаем время? Может, карты у вас есть? Давайте на интерес играть? Лиля оживляется, просит мужа принести карты. Из кухни она не выходит ни на секунду. Володю не замечает, но Есенина караулит исправно. Даже если напряжение спадает с её плеч вместе с алкоголем, она продолжает расспрашивать, смеясь, подбивать Серёжу на скабрезные шутки, грубость. Маяковский молча слушает их разговор, съёживаясь от пренебрежительного, весёлого тона Есенина. Поднимает взгляд, осторожно смотрит на Серёжу. Хочется верить, что он знает, что делает, и эти карты затевает не просто так. В этом надломе собирается вся драма слов, сказанных Есениным, они проходятся прямо по сердцу. Здесь, в месте, где его считают за пса, последнее отторжение его личности ломает писателя. Он отворачивается к окну, чувствуя, что в этой драме Брики лишены смысла. Вся его жизнь лишена смысла. Сидит как верный пёс у Лиленьки под боком, хмурой тенью портит праздник, всем своим видом олицетворяя безвыходность положения, но, кажется, всеми остаётся незамечен. Осип приносит карты, Серёжа их игриво тасует, повторяя: — Не влюбляйся, красавица, Он картёжник и пьяница. Предлагает в покер, ставит сначала деньги. Рублей десять из кошелька достаёт, кладёт к ставке Бриков. Сначала подогревают интерес игрой в дурака, потом, назначая Осипа дилером, играют в покер на деньги. Ставки увеличиваются. Серёжа проигрывает крупные суммы, рука у него постоянно слабая. Лиля смеётся, издевательски называя его «Федькой». Есенин только злится, начинает партию за партией, ставит новые суммы на кон, наконец-то срывая куш. Удача попеременно улыбается им. Под конец, бросая карты, Лиля жалобно тянет: — Скучно! — Так увеличьте ставки. — подзюживает Есенин, тасуя карты, играясь с ними, находя то туза, то джокера в рукаве своём. — Мне нечего ставить, нет ничего интереснее денег. — Тогда поставьте Маяковского! — смеётся Серёжа, показывая на цепь пальцем. — Разве в нём есть интерес? Зачем вам Щеник? — По Ленинграду выгуляю. Знаете, как завтра запестрят газеты? У Толстого, вон, тоже с медведем гуляли в «Войне и мире». А чем я хуже? Чем Владимир Владимирович не медведь? Лиля смотрит на него внимательно. Смеётся и, подцепив цепь, роняет звенья на Есенинские деньги. — Играем! — улыбается она, закуривая. Серёжа принимается мешать карты, а самого то в жар, то в холод бросает. Это единственная партия, которую он должен выиграть. Дилером становится Осип. Раздаёт он небрежно, карты приходят на руки никчёмные. Лиля стучит пальцами по столу. — Бет, — указывает пальчиком на Володю. Есенин кивает, кладёт ладонь на деньги, тихо проговаривая: «Колл» Смотрит ещё раз на карты, загибая нервно кончики. Осип следит за игрой, находясь во главе угла. Выкладывает три карты на середину, и Серёжа замирает. Лиля глаз не сводит с его рук, лица, выискивая повод сдаться или наоборот наступить. Ставку никто не повышает, и Осип выкладывает ещё карту. Серёжа сбрасывает две карты с рук, меняет на иные, Лиля делает то же самое. Наконец, появляется последняя, пятая карта. Есенин нервно вглядывается в комбинацию карт. Если бы Пушкин знал, как страшна может быть карта, когда играешь не на главу романа, а на любимого человека, «Пиковая дама» не вышла бы в свет.

«А◊, 7♤, 2♡, 9♧, Т♧, »

— Ставил я на пиковую даму, а сыграл в бубнового туза. Эхом вторит картам на столе Есенин. Лиля никак на свои не реагирует. Выдержке этой женщины стоит позавидовать. Спокойно подкуривая сигаретку, она тянет время, заставляя Серёжу нервничать. Выдыхая дым в фиолетовый абажур, шепчет. — Не логично. И всё ж, не логично. — Что вам кажется не логичным, Лиля Юрьевна? — мягко осведомляется Есенин, удерживая свои карты вспотевшей ладонью. — Ося изобрёл теорию «логичной любви». Пассаж такой, что только холодная, выверенная любовь имеет право на счастье. Я верно говорю? Осип кивает, смотря за игрой. — Любовь не должна жечь или гореть. Я бы сказал, что это вода в реке. В ней всё понятно и неизменно. Ты знаешь что ждать, ты знаешь, что сам не изменишь вектора движения и потому это самая правдивая, настоящая любовь. — Простите, Осип Максимович, но по мне это глупость, — тихо прерывает Есенин. — Весь концепт логичной любви разбивается о довод того, что мы люди. Люди не могут быть прудами. Если они, вдруг, перестают изменяться, то в пору проверять наличие пульса, — взгляд скользит по Володе. Тихому, сникшему, видно, он не в первый раз слышит эту теорию. — Любовь к изменяющемуся человеку всегда будет разной, иногда она будет меньше, иногда больше, но бесконечно ровного огня быть не может, ровно так же, как поджигая полешку, мы не ждём огня равного по всему периметру. Любовь, как и смерть — существо. Если вы чувствуете постоянно одну любовь, значит либо вы умерли, либо чувства ваши. Серёжа вскрывает карты, выпадает у него хорошо, но не отлично. Приходят два туза, дама, девятка и валет. Смотрит на руки Брик. Взмокшие ладони, напряжённые пальцы, улыбаясь, она ласково говорит, не сводя глаз с собственных, невскрытых карт. — Потому ваш приход совершенно не логичен... Вы выиграли, Сергей Александрович. Дарю. Есенин молчит. Сам не верит счастью, смотрит на Володю, решительно поднимается, подходит ближе, желая стянуть эту мерзость с шеи. Это его Маяковский, он сумел обыграть и судьбу, и Брик. Он справился. Достал его из ада, победил. Но стоит Серёже дрожащими от волнения руками освободить его от ошейника, Володя шумно вдыхает полной грудью, глаза наслезняя свободой. Поднимается не сразу. Из-за длительной гипоксии чувствуется лёгкая слабость и дезориентированность. Комната плывёт, а Лиля смотрит, губы поджимая недовольно. Но проигрыш есть дело чести, и не выполнить условие нельзя. Маяковский едва ли может мыслить трезво, но эти горящие глаза видит чётко, в них до сих пор улыбается мадонна. Чувствуя, как тело его пытается поднять Серёжа, Володя сам, опираясь на пол, встаёт, отряхивая штаны, будто до этого ничего не было, не происходило. Спину держит прямо, только не улыбается, не смотрит ни на кого. Есенин отбрасывает поводок с ненавистью на пол, хватает Маяковского за руку, уводя прочь из квартиры. Больше никто сюда не вернётся. Лиля только улыбается им вслед, поднимает бокал, наполненный вином, переворачивает карты, оставшиеся у неё. «Туз, Туз, Король, Валет, Девять». Она победила. Входная дверь громко хлопает, Серёжа никогда так не спешил покинуть чужой дом. Маяковский едва ли двигает за ним ногами, спускаясь по ступеням. Дышать легче, лестничные пролёты тают под ногами. Останавливается между первым и вторым этажом. Обнимает Серёжу со спины, прижимается, утыкаясь в затылок. — Ты мой предсмертный бред, воробушек? — вопрошает совсем тихо. — Если да, то ты лучшая смерть, которую я посмел бы желать. Есенин мягко гладит его по руке, поворачивается, целует в губы, улыбается. — Дурак ты, Володя. Я тебя спас, а ты про смерть. — Получается, мы теперь квиты? — Да. — Я рад. — Пойдём домой? Володя хрипло смеётся, переплетает пальцы, спускаясь следом за Серёжей вниз по ступеням.

***

Лиля спокойно поднимается, подходит к телефону. — Здравствуйте, соедините, пожалуйста, с товарищем Аграновым. — Лиля! — шикает на неё осуждающе Осип, на что жена только рукой машет, чтоб не мешал. — Яков Саулович?.. Здравствуйте, вы один?.. Замечательно, Яша, это Лиля Юрьевна, узнали? — женщина мягко смеётся. — Яша, бросьте, у меня для вас информация есть кое-какая… Сейчас? Нет, сейчас я жду гостей, но ближе к двенадцати буду свободна… Я буду только рада увидеться с вами… Только вернёте меня потом мужу? Чтоб до боя курантов обязательно! Хочется встретить новый год в кругу семьи… Нам хватит и часа, Яша, неужели вы не верите мне?.. Замечательно, очень жду вас. Лиля вешает трубку, садится за стол, наливая себе остывшего чая. — Что же ты делаешь? — глухо спрашивает Осип, закуривая. — Я? Исполняю свой гражданский долг. — За что ты с ним так? Лиля отставляет кружку, убирает рыжую прядь с лица. — Я больше не его муза. Он больше не поэт. Исписался. Осип не отвечает. Уронив голову на руки, молча курит.