Чертополох и волчья ягода

Машины внизу кажутся нарисованными, как дорогая заставка модного фильма. Цветные спецэффекты, фонари вдоль дороги высвечивают оранжевым длинную ленту асфальта, уходящую в горизонт, дорогие тачки ползут по ней, подсвечивая себе фарами, мерцают неоновые витрины. Воздух сухой и душный, ни намека на дождь уже вторую неделю. Крыша под ногами тоже сухая, металлические листы, нагревшиеся на солнце и неохотно отдающие свое тепло даже в сгущающихся сумерках. Истоптанные удобные кеды цепляются за нее крепко, не скользят. Никакого шанса на случайность. Касаясь пальцами шершавой стены, чтобы сохранить равновесие, Алтан склоняется над краем, глядя вниз. Легкое головокружение, холод в желудке, не то чтобы это пугало, скорее просто игра на нервах. Резкий порыв ветра заставляет шарахнуться назад, подальше от края. — Знаешь, каков главный грех человечества? То, что свойственно каждому, абсолютно каждому человеческому существу. — Способность убивать ради выгоды? Улыбку нельзя услышать, но Алтан словно чувствует загривком, как широко Вадик улыбается. — Я же сказал — то, что свойственно каждому. Алтан скептически вздергивает бровь. Разве на убийство способен не каждый? Если не способен, значит, просто не оказывался в располагающих к этому обстоятельствах. — Любопытство, — наконец сдается Вадик. — Это любопытство. Вот чем можно купить любого. — Это был камень в мою сторону? — Алтан делает шаг от края, разворачиваясь к Вадику. — Ты не слишком-то торопился явиться. — Так ведь и ты не всерьез собирался падать, — Вадик беспечно пожимает плечами. — А если бы упал? — Хочешь, проверим? — ладонь Вадика ложится ему под ключицы, легонько подталкивая спиной вперед обратно к краю крыши. Алтан раздраженно бьет по ней, надеясь, что Вадик не успел ощутить, как сбился пульс. Конечно, успел. Впрочем, ощутил бы, даже не прикасаясь. — Мне некогда с тобой играть, у меня назначена встреча. — Поиграем после? — чужие пальцы ловят его руку, короткое, очень сухое, почти официальное прикосновение губ к костяшкам, и ничего. Никаких новых колечек или других магических атрибутов. Алтан рассматривает свои пальцы, словно впервые их видит. Но ничего не происходит. Просто рука, ощущения тоже не кричат ни о чем новом. Просто прикосновение без последствий. Раньше такого не было. — Не понимаю, о чем ты говоришь. — Да всё о том же, вашество. О том, что всё непознанное любопытно. — Весьма ценное замечание. Можешь провести остаток вечера в библиотеке, там целый стеллаж философских трактатов, а пока заткнись и не мешай мне вести деловые переговоры. ★ [14 лет назад] Присутствие Олега ощущается как темно-синий цвет. У Сережи был такой свитер, зимний, грубо вывязанный толстыми пушистыми нитями. Или, может быть, синее ночное небо, глубокое, с едва угадывающимися тенями облаков. Это спокойный цвет, не ядовитый желтый, не плещущийся зеленый, он равномерно заполняет собой пространство и не мешает думать. Иногда он выцветает до блекло-серого, когда Олега вызывают отвечать на уроке, или когда к нему цепляются одноклассники. Сережа думает, что серый это волнение. Страх ощущается по-другому. Олег в легкой синей ветровке, накинутой на плечи, не продевая руки в рукава, настолько гармонично совмещает в себе два цветовых пространства, что на несколько секунд Сережа просто теряется, рассматривая его. — Мам, мы погулять. С кухни сквозь шум воды доносится что-то одобрительное, Сережа пропускает мимо ушей, глядя, как Олег спешно делает несколько шагов, спрыгнув с крыльца, и уходит из зоны видимости. — Ты чего? Она на кухне и не выйдет... И вообще — чего ты? Мама же к тебе хорошо относится, — Сережа искренне удивлен, и даже вылезает на деревянное крыльцо в одном кроссовке, чтобы посмотреть Олегу в лицо. — Я не из-за этого... Оденься, пройдемся... Синий и серый. И тусклый оранжевый. — Погоди секунду, — так и не натянув второй кроссовок, Сережа возвращается в дом и выходит через минуту с бутербродом в руках. — У меня еще бананы и кола в рюкзаке, но нас звали вернуться поужинать, если что. — Ладно, — Олег слабо улыбается ему. — Пойдем уже. Сережа послушно тянется за ним в сторону парка. Люди почти ничего не говорят о том, что чувствуют. И то, что видит Сережа, тоже почти ничего не говорит, скорее даже запутывает. Отвлекает от интонаций, выражения лица, но при этом не дает подсказок. Почему синий цвет? Почему оранжевый? — Что стряслось? — откровенно признавая, что терпение — не сильная его сторона, Сережа кидает рюкзак на ближайшую скамейку и сам падает рядом. — Вот. Только не психуй. Можешь вылечить? — Олег садится рядом и наконец из-под болтающейся полы куртки показывает руку. Теперь понятно, почему он толком не залез в рукава. — Кто? — Сережа ощущает, как отхлынула от лица кровь. По большей части, ему безразличны окружающие и их дела. Неинтересны, даже если понятны. Но тот, кто посмеет портить жизнь Олегу... — Никто. Не кипятись давай... Я это сам случайно. — Врешь, — Сережа произносит это за миг до того, как понимает — Олег не врет. Ложь ощущается очень ярко, сейчас ее нет. — Вот дурак, ты с дерева вниз кидался что ли? — Вылечишь — расскажу, — Олег снова слабо улыбается ему. — Сказал бы раньше — попросили бы маму. Я вообще-то никогда не пробовал с людьми. — Значит, попробуешь. Если сделаешь хуже, то вернемся к ней. Олег все еще пытается выглядеть беззаботным, но ровный синий цвет подергивается блеклой пленкой. Больно? Пугающе? Однажды Сережа вылечил крыло подбитой вороне. Видимо, другая долго мотала ее, выламывая кости и перья, так, чтобы противница больше не могла взлететь. Сережа нашел ее в траве, крыло волочилось по земле за птицей, когда она пыталась убежать. Собрать его заново было легко, надо было только рассмотреть второе, здоровое. Тогда и мысли не возникло унести птицу маме. Но тогда он был мал и вообще не задумывался над тем, как работают его способности. И Олег — не ворона. — Покажи другую руку, — Сережа сосредоточенно ощупывает сустав, место соединения костей, гладит пальцами, запоминая, словно скульптор. — Когда ты делаешь фигурки из глины, они не оживают? — Из пластики, — машинально поправляет Сережа, и только потом осознает сказанное. — Что за чушь, это работает вообще не так. — Ну, стоило уточнить на всякий случай, — теперь Олег улыбается уже по-настоящему, насмешливо, а не робко. Так-то лучше, гораздо привычнее. — Сейчас может быть немного... Ай, блин, — вместо Олега пугается сам Сережа. — Нормально? Ты живой? — Нормально, — сдавленным шепотом заверяет Олег. Сережа еще раз проводит пальцами по запястью, уже не трогая кости, а устраняя опухоль. Выглядит вроде бы точно так же, как и второе. — Пошевели, — указывает Сережа. Олег опасливо крутит кистью, потом с облегчением выдыхает и встряхивает ею уже полноценно и без жалости. — Лучше всех. Будешь самым классным хирургом города, Серый. — Ну, если уж ты одобряешь, — Сережа едва заметно морщится. Тема старая и неприятная. Он хочет стать врачом, мама категорически против этого — с такой работой способности не удастся скрывать, и чем это чревато... Победителя в этом споре пока нет. Олег, зная их семейные отношения, абсолютно уверен, что Сережа продавит свою линию рано или поздно. Сережа, зная родителей гораздо лучше, не уверен ни в чем. — Давай. Обещал рассказать, как сломал руку. Теперь морщится уже Олег. — А как ты ее вылечил? — В смысле? Ты же сам видел. — Вот так и сломал, — нелогично заключает Олег. Совсем сбивает с толку. И не пытаясь ничего объяснить, вынимает из кармана припрятанный раньше бутерброд, обдирает с него фольгу, словно шкурку, и начинает есть. — Будешь? — Нет, я поел уже дома... — Пойдем куда-нибудь, где народ не ходит, а то мы уселись на самой дороге. Тогда покажу. — Пойдем. В сарай? Окрещенный без особой приязни «сараем» домик вовсе не так плох, как хотелось бы представлять Сереже. Даже включен в список мелких городских достопримечательностей. Таких, которые особенно не радуют глаз, но и снести их нельзя, поэтому приходится поддерживать в приличном состоянии. Домик расположен на острове посреди пруда, затянутого ряской. Нормального перехода туда нет — любуйтесь и снимайте только издали. Но какие-то знакомые Олегу старшеклассники утопили в воде пару бревен, по которым можно пройти, если знать, где. Мокрые и грязные по колено джинсы прилагаются, но это мелочи в жизни подростка, хотя в какой-то момент Сережа все же задумывается, что с тем же успехом можно было уединиться в его комнате. Гораздо суше и уютнее. Окна заколочены напрочь, но на одном из них доски держатся прибитыми к ставне, и не задевают стену. Декоративная фурнитура, чтобы отпугнуть чужих. Босые ноги оставляют на деревянном полу мокрые следы. Кеды, которые пришлось нести в руках, Сережа скидывает в угол. Особой грязи нет, люди сюда не ходят, кроме них двоих, но всё вокруг покрыто пылью. Джинсы все равно уже стирать, так что Сережа усаживается на пол, подогнув ноги. — Ну? Покажешь? — его потряхивает от нетерпения. Магией Олег не владеет, это он усвоил давно. Но что тогда произошло? — Погоди... Если получится, — Олег опускается напротив него на колени. Вытягивает вперед руку. Потом передергивает плечами и сменяет ее на другую — ту, что утром была здорова, а не травмирована. — Вроде бы, все равно, какая, но как-то неприятно... Сережа пару минут настороженно рассматривает руку, но ничего не происходит. Он уже делает вдох, чтобы ляпнуть какой-то комментарий с требованием объясниться, но вдруг пальцы Олега начинают укорачиваться. Ощутимо быстро. Зато удлиняются ногти, превращаясь в узкие звериные когти. Это не выглядит страшно, потому что не воспринимается как реальность. Это словно видео на ютубе в быстрой перемотке, где происходят какие-то природные метаморфозы, в реальности длящиеся годами. Облизав пересохшие губы и нервно сглотнув, Сережа максимально нейтральным голосом озвучивает: — Олег, у тебя... собачья лапа. Словно смущенная его словами, лапа с удвоенной скоростью трансформируется обратно в человеческую руку. — Вот так. А ночью я не смог правильно... превратить ее обратно. И кости не состыковались. Серый... И что с этим делать-то? — Не психовать, сейчас во всем разберемся, — чтобы подавить собственное волнение, Сережа хватается за чужие пальцы, разглаживает их, теплые, шершавые, словно не доверяя глазам. — Серёг... — Олег отводит от него взгляд, тоскливо рассматривая луч света, пробивающийся между досок, закрывающих окно. В луче кружатся пылинки. — А оборотни существуют? — Путем несложных логических заключений мы приходим к выводу, что — да, — Сережа удерживает ладонь, которую Олег пытается в раздражении выдернуть из его пальцев. — Не смешно. — Я не смеюсь. Ты мой друг. Мы что-нибудь придумаем. ★ От очередного учительского окрика Сережа раздраженно отмахивается, продолжая делать зарисовки. Волчья голова в профиль, волчья лапа, изгиб хребта. Зверь смотрит на него из клетки с вялым интересом — человек не делает резких движений, не пахнет едой и торчит здесь достаточно долго, чтобы примелькаться. — Все наши пошли в павильон с рептилиями. Велели не теряться, — вернувшийся Олег заглядывает ему через плечо. — Я пытаюсь понять, как расположены кости и как они трансформируются, когда... Ну ты знаешь, когда. Олег насмешливо фыркает. — И много понял? Там под шкурой ничего не видно. — Между прочим, для тебя стараюсь, — Сережа ворчит, но все-таки заканчивает крупный эскиз передней лапы. — Может, и так обойдется? С эпизода в домике прошло три недели. Никаких превращений за это время больше не случилось, даже когда Олег попытался повторить фокус с рукой. Оба они подозревают, что проблема в том, что надо дождаться полнолуния — а там проблема нагрянет сама во всей красе. Но обсуждать это вслух пока обоим не хочется. — Пойдем поищем, где мороженое продают. Не хочу я смотреть никаких рептилий. Сережа складывает скетчбук в рюкзак и настойчиво тянет Олега за собой за рукав. Оставленный в покое волк отворачивается от людей и засыпает. — Ты спрашивал у мамы? Про это. — Спрашивал, — неохотно соглашается Сережа. — Она почти ничего не знает. Сама вживую никогда не сталкивалась, так что толку от нее никакого. Ну и ладно, думаешь, я сам не разберусь? Олег бурчит в ответ что-то утвердительное. Явно не успокоенный этими новостями, но и не особенно расстроенный. ★ Самого главного Сережа ему не рассказывает. Мама и правда не видела оборотней. — Они чаще всего умирают, котенок. Или живут в своей общине, где им помогают первый раз обратиться, или умирают. Никто не знает, что происходит в первое полнолуние, в первое превращение, и как этому помочь. — Значит, мы просто найдем взрослых оборотней, которые знают. Если это уж такой важный секрет, который они не доверяют никому. Пусть просто помогут и выметаются обратно со своими клановыми тайнами. Сережа заранее чувствует прокол в этой прямолинейной логике, но не уверен, где он. — Я попробую что-то узнать, — мама улыбается ему извиняющейся улыбкой, как тяжелобольному. — Что смогу. Но есть такие вещи, которые просто должны произойти, так задумано, таковы законы окружающего мира... Мы ничего не можем им противопоставить. — Я должен ему помочь, — Сережа отчаянно давит на это весомое «я». Он обещал. Это его личная ответственность. — Конечно. Я узнаю всё, что смогу. — Мама, ты знала про него с самого начала? Она отрицательно качает головой. — Только подозревала, но это ведь не было поводом мешать вам дружить? Ему и так... Мама — это хрупкий сиреневый цвет. Словно струящаяся по ветру шелковая ткань. Постоянно в движении и переливах. Что-то тонкое, невесомое, Сережа порой сам удивляется, когда прикасается к ее руке и пальцы не проходят насквозь. Как она видит этот мир? В каком порядке, в какой математической гармонии? Насколько он хрупок для нее? Насколько он страшен, что нельзя даже допустить мысли противостоять его устремлениям? Сережа видит его как тонкие нити, соединяющие всё вокруг, словно расплавленное и вновь застывшее стекло. И он не связан этими нитями. Когда он сжимает ладонь, стекло должно ломаться. Оно будет ломаться, если он захочет. ★ Она все-таки не обманывает и действительно каким-то чудом находит оборотней, небольшое семейство в соседнем городе, в нескольких часах езды. Они с отцом уезжают в шесть вечера в надежде добраться в сумерках и переговорить со взрослыми. Возможно, сразу уговорить поехать с собой и помочь. Сережа не волнуется. Не волнуется ровно до девяти вечера. В девять должен прийти Олег и остаться у них на ночь. Он не появляется и через полчаса. И через час. В половине одиннадцатого Сережа дергает с вешалки худи и выбегает на улицу, едва натянув кеды на босые ноги. ★ Темный парк не пугает его движущимися тенями. Он понятен, прозрачен со всеми его обитателями. Как большой слаженный организм, занятый только самим собой. Люди вообще не имеют значения. Люди не причинят Сереже вреда. Сейчас, когда он настолько разнервничался, что невозможно стряхнуть с кончиков пальцев золотистые искорки, ему никто не причинит вред. Вода холодная. Он забывает снять обувь и скользит по оплывшему от влаги бревну. Промокает по пояс. Неважно. В домике царит полнейшая ночная темнота. Хвойные кроны, заколоченные окна. Сережу словно заперли в шкафу, плотно затворив створку. Он щелкает пальцами, рассыпая в воздухе дурацкие эти искры, которые никак не хотят пропадать. Они застывают, как крупинки сахара, упавшие в густое желе. — Олег? Олеж... Ты чего? Скорчившееся в углу тело он видит только со спины, на которой проступают острые позвонки хребта — неестественно ни для человека, ни для волка. — Мог бы не превращаться без меня, я, между прочим, хотел посмотреть всё с самого начала, — Сережа честно пытается бравировать, но истерика в голосе слышна даже ему самому. — Что мне сделать? Давай я сделаю... что-нибудь? Он подходит ближе в ожидании ответа, но сразу же понимает, что никакого ответа не получит — в профиль хорошо видна деформированная челюсть. — Да твою же... — неожиданно жесткие когти, метнувшись к его ноге, оставляют глубокие борозды в деревянном полу. — Олег! — приходится отскочить на безопасное расстояние. Но не убегать же. Убегать нельзя. Это просто Олег. И ничего страшнее Олега. Это лучший друг. — Ты меня узнаёшь? — Сережа опускается на колени, опасно подаваясь вперед. Один удар когтями по горлу и ему хватит. Но это Олег. Ничего подобного не произойдет. Существо затихает, повернув к нему клыкастую морду. — Я тебе помогу, — обещает Сережа. Берется за когтистую лапу — с ней видимся уже не впервые. Осторожно проводит пальцами по подушечкам, ощущая, как под его руками появляется человеческая ладонь. — Смотри. Я думал будет сложнее. А мы всё сделаем проще простого, — медленно произносит он, стараясь успокоить. Может быть, в первую очередь даже себя. Он касается страшного выпирающего хребта, словно разглаживая его, возвращая обратно в тело. Получается. Всё получается. А потом в одно мгновение всё меняется. Проваливаются в грудную клетку, словно скомкавшись, ребра, выламывается почти пополам позвоночник. Уже не видно, какой, человеческий ли вообще. Сережа отшатывается от отчаянно воющего животного, ощущая, как по рукам стекает кровь. И джинсы тоже намокают от крови там, где колени касаются пола. А потом становится темно. В темноте продолжается отчаянное шебуршение. С полминуты спустя он понимает, что ничего не произошло во внешнем мире. Это его магия. Она выключилась, уничтожив заодно и мелкие песчинки, освещающие комнату. — Нет, — он произносит это вслух только для того, чтобы услышать собственный голос. Ощутить собственную материальность. — Нет никаких законов мироздания, Олег, — голос дрожит и трясутся губы, и зубы мелко постукивают. Это не страх, просто нервы. Он раскрывает липкие от крови ладони, и комнату заливает ровным светом. Без мелких искорок, просто свет, не имеющий источника. Видеть происходящее гораздо хуже, но останавливаться все равно поздно. Существо на полу не воспринимается как друг. Оно — воплощение враждебного невидимого мира, которому нельзя сопротивляться. Судьба. Что-то необъятное, управляющее всем вокруг по своей воле. Против логики, против здравого смысла. Нет. Он не согласен. Будет не так. Сережа кладет обе ладони на голову твари, с силой смыкая ее челюсти и склоняется, заглядывая в глаза. — У тебя нет для меня никаких законов. Я могу создавать всё, что захочу. Уши заостряются, превращаясь в нормальные волчьи, череп постепенно затягивается полотнищем серого меха. Сережа создает его таким, как рисовал. Вспоминает в подробностях все сочленения костей, всё, что успел рассмотреть, прочитать, потрогать. Какое-то совершенно бесконечное время спустя у него на коленях лежит волк. Огромный. Олега-человека он мог бы вытащить из домика, пускай не поднять на руки, но вытащить волоком. Олег-зверь слишком большой. Гораздо больше, чем тот, в зоопарке. — Давай. Придется самому вставать на ноги, — укоряет его Сережа. Голос некрасиво ломается на середине фразы. Приходится судорожно со всхлипом вздохнуть. — Давай. Открывай глаза и пошли домой. Зверь не реагирует. Ребра под Сережиной ладонью не вздымаются. Хрупкие, карамельно-золотые ниточки, пронизывающие все живое, не касаются вытянувшегося на полу тела. «Я его убил», — с каким-то отстраненным равнодушием понимает Сережа. — «Это я его убил». Шерсть под пальцами жесткая-жесткая, под ней сложно прощупать тело, но Сережа пробирается сквозь нее, почти выдирая клочки. Сердце не бьется, на груди не прощупывается никакое движение. Он еще раз всхлипывает, размазывая по лицу слезы и кровь свободной рукой. И укладывает ее на волчью морду. — Что еще тебе непонятно? Дыши. Я сказал, ДЫШИ. Сейчас же. Волк резко дергается всем телом, словно захлебнувшись воздухом, и отчаянно хрипит. ★ [Настоящее время] За столько лет стоило бы привыкнуть, но эти утра после полнолуния всегда ощущаются нервно. Сережа пьет чай, прислонившись спиной к двери, и глядя на заросли травы, простершейся до горизонта. На рассвете на улице зябко и неуютно. Чай тоже уже остыл, но он продолжает обхватывать кружку ладонями, словно согревая их. Страшно. Нет, не должно быть страшно. Если бы с Олегом что-то произошло, он бы это ощутил. Все будет в порядке. Фигурка в отдалении на фоне леса — человеческая. Значит, все хорошо. Сережа терпеливо ждет приближения Олега. Делает всего три нервных мелких шага навстречу, оторвавшись от дверного косяка. Олег идет, не торопясь. На нем нет одежды, но он что-то несет в правой руке. Черный кулек. Ворона. — Опять? — Сережа старается скрыть тревогу в голосе, но ему не особенно удается. — Их там штук пять. На том же месте. Погляди... Тельце птицы он осторожно укладывает на деревянный стол. — Оденься, холодно, — одергивает Сережа. Ставит кружку с недопитым чаем на край стола, Олег моментально забирает ее себе, жадно в два глотка приканчивая. Сережа касается пальцами перьев, роняя на птицу мелкие искорки. — Не могу. Не получится. Она уже совсем холодная, — он с сожалением гладит мертвую птицу по головке. — Что с ними не так? — Не знаю, — Олег равнодушно пожимает плечами. — Какая-то воронья аномальная зона. Он машинально подносит кружку к губам, забыв, что она уже пуста. — Ладно, прости. Надо было ее сожрать и не расстраивать тебя. — Фу. Что за мерзость, — Сережа искренне кривится. Гладить мертвую птицу и жалеть ее — это одно. Съесть сырой — совсем другое. — Пойдем в дом завтракать как нормальные люди. И оденься уже. — Пойдем, — соглашается Олег. ★ Воскресшая ворона, изумленно повертев головой, взмахивает крыльями и тяжело улетает.