Споттер

      Мэй была эффектной. Не в смысле смазливой или грудастой. У нее не было ни эротичного голоса, ни походки от бедра. Не было того "вульгарного шика", что был частью эстетики андеграунда. Мужчины в апграунде находили ее невозможно привлекательной. Она бросила работу в офисе, где не прекращался грязный харассмент, и прошла курсы маникюра, чтобы зарабатывать себе на жизнь в отдалении от мужчин. Может быть, ее работа, подразумевающая кропотливость, красоту, терпение — сама нашла ее. И поэтому Мэй была в ней так хороша.       Ее эффектность заключалась в деталях. Безупречный макияж. Волосы, не крашеные, будто бы Мэй брезговала этими дешевыми женскими трюками, но блестящие от тщательного ухода. Кожа, не тронутая ни одним прыщиком ни на лице, ни на теле, тоже была следствием упорной работы. Не внешней, а внутренней. Мэй следила за всем: водно-щелочным балансом, гормональным фоном, за питанием.       В общем, она относилась к своему телу так же, как Нил к своей машине. Труд. Совершенствование. Постоянное внимание. Приоритет. Спорт. Иногда она тратила большие деньги, прямо как он. Лазерная депиляция, ламинирование волос, спа — нет, огромные деньги на себя. Но она знала, что всё окупится в долгосрочной перспективе.       Главное — Мэй не пыталась угодить мужчине. Она вкладывала деньги и усилия в себя сорокалетнюю. Пятидесятилетнюю. Шестидесятилетнюю. Потому что не собиралась дряхлеть и с завистью заглядываться на свежих, цветущих девочек. Если стареть — то с благородством. Не закрашивая седину.       В сорок лет она хотела смело вынимать шпильки из гульки и распускать копну своих засеребрившихся волос, склоняясь, чтобы поцеловать своего достигшего зрелости, мудрого мужчину. Она собиралась ждать того самого, даже если на это уйдут годы.       В мир андеграунда Мэй попала через одну из клиенток, которая сначала попросила нарисовать на ногтях клетчатые гоночные флаги, а потом стала трепаться, собственно, о стритрейсе.       — Если честно, я не могу поверить в то, что произошло, — Мэй закончила красить губы и посмотрела на Нила из-за зеркала.       Нил засмеялся.       — А я могу. Где ты взяла такое платье?       Мэй смутилась и стала усердно красить ресницы.       — У меня что, не может быть платья?       Нил рассматривал ее с нескрываемым желанием вернуть в постель.       — Может.       Будучи уверенной, что Нил попадет в тройку избранных, Мэй надела вечернее платье. И не зря. Она чувствовала, как чувствуют друг друга стайные животные, хоть это и ужасно оскорбляющее сравнение, что остальные женщины в паддоках тоже будут наряднее, чем обычно. Светским раутом, конечно, не пахнет, но это все-таки последняя гонка в году. Если не считать прогулки молодняка, следующий крупный турнир будет только после годовых, в конце октября. И снова начнется гонка за номинацию.       Прошлым вечером случилось сразу несколько необычных событий. Во-первых Нил снова застрял на шестьдесят пятой, и никто не знал почему. Зато в паддоках обсуждение не стихало. Во-вторых спустя полчаса Нил показался на финише, а не заехал в гараж. Видимо, он знал, что если вернется к публике, мнение судей может измениться. И он был прав.       Как только трибуны увидели серый форд, уже после объявленной тройки финалистов, толпа стала скандировать его имя: "НИЛ, НИЛ, НИЛ!" И не переставала, пока организаторы не спросили в рупор: "Нила четвертым?"       Толпа засвистела. Хотя все понимали, что согласовать четверых на Споттер будет гораздо сложнее. Но не невозможно. Уже был такой прецедент. Ведь воля трибун — немаловажный фактор в андеграунде. В конце концов это не официальные гонки, а свободный уличный спорт, где зрители — его плоть и кровь.       "Почему так?" — задавалась вопросом Мэй. Почему так быстро полюбили Нила? Зариб и Флойд были в лидерах уже давно. С Уорреном ясно, он всеми уважаемый ветеран. Но Нил? Да, после косого въезда на прошлом турнире его фанатская база увеличилась втрое. Самый яркий финиш за год. В ливень. На сликах. Но этого разве достаточно? И теперь эта загадочная задержка на самом важном залете? Неужели всем просто интересно?       Только поставив турбину и выбившись в первую пятерку, Нил стал магнитом. Серый форд, ясные глаза, стабильное вождение, он не рисковал, даже ценой позиции в рейтинге. И будто нарочитая закрытость — он уезжал из офф-лейна всегда первым. Будто пренебрегая овациями.       Мэй уже не верилось, что полгода назад она тоже ждала его за ограждением. Она хранила в сердце тот захватывающий момент: Нил выходит из машины, идет по офф-лейну, твердо, но явно улыбаясь в особенном рейсерском кайфе, и Мэй вместе со всеми визжит: "Нил, Нил, Нил!" И он идет прямо к ним, к толпе. Мэй в переднем ряду, наконец-то ей повезло быть в авангарде. Фанаты, перегнувшиеся ранее через ограждение, хлынули назад, как колосья от ветра. Никто не хотел трогать его по-настоящему. В смысле, касаться гонщика. Одно дело — тянуть руки, по которым он может провести ладонью не подходя близко, а другое — нарушить его личное пространство. Мэй тоже отстранилась бы, но он смотрел прямо на нее. Она опустила руки, и все случилось в одно мгновение: Нил поцеловал ее долго и глубоко, чтобы окончательно вскружить голову. Шепнув "иди в гараж", он пошел дальше, к друзьям.       Потрясенная Мэй кое-как переступила ограждение с помощью одного из маршалов, и снова застыла в полной растерянности. Она понятия не имела, где гараж. Ей было стыдно спрашивать. Это выглядело бы так, будто выигравший в лотерею человек не знает, как обналичить билет. Мэй обратилась к маршалу, и тот, ухмыляясь, указал ей дорогу.       Добравшись наконец до гаража, полного людей и гонщиков, Мэй неуверенно стала двигаться вглубь. Совсем одна, испуганная и смущенная. В конце-концов она увидела, что возле тачки Нила уже никого не было. Мэй стала высматривать его среди людей, но еще раз крикнуть "Нил!" — не смогла. Слишком много "Нил-Нил" на сегодня. Поэтому Мэй беспомощно опустилась на пол у тачки, на которую даже не посмела опереться, не понимая, что делать дальше. К ней подкатила какая-то машина, и она подняла взгляд. За рулем крупного ниссана снисходительно улыбался Нил.       — Не сиди на холодном.       И теперь она красит губы, собираясь на работу. Она давно перестала снимать свою комнату, потому что теперь жила у него. С ним.       Так получилось само собой. Его шкаф был полупуст, и понемногу заполнился ее вещами. Нил будто этого не замечал. Потом полочка в ванной стала заполняться уходовыми средствами. Нил не замечал. Мэй стала незаметно прибирать, пока его нет. Не замечал. Включила холодильник, стала готовить завтраки, потом ужины. Ни слова. Да и спала она здесь, справедливости ради, каждую ночь. Нил, как животное, хотел её всегда. И однажды утром, за завтраком, он вдруг спросил ее, хочет ли она здесь что-то поменять. Мэй замерла. В каком смысле, поменять? В его квартире?       Нил улыбнулся. По его улыбке она поняла, что он замечал абсолютно все, и они все это время и так жили вместе. Просто Мэй опять боялась об этом спросить. Она обошла стол и обняла его сзади. "Я люблю тебя больше", — нежно мурлыкнула Мэй, опережая его традиционное "меньше". А Нил глотнул кофе и серьезно сказал, отставив кружку: "Ну раз так, то я люблю тебя просто".       И вчера, загнав машину в бокс и вернувшись под тент, он обнял Мэй за талию и ни разу не выпустил из рук. Этим он говорил всем, что они вместе. Мэй забыла о его остановке на шестьдесят пятой. Этот вопрос просто выпорхнул из ее головы. Как думать о чем-то вообще, если сегодня он как будто бы правда любит ее? А еще случилось нечто совсем невероятное.       Они пробыли в паддоке недолго. Сразу после номинации на Споттер Нил повел ее в офф-лейн всё так же — не выпуская. А потом подвел к тачке, поцеловал в обнаженное плечо и открыл перед ней дверь. И Мэй, в своем длинном вечернем платье, в туфлях на высоких каблуках, накрашенная и безупречная — сидела на пыльном пустом полу за его креслом, будто украденная русалка.       И кое-как сдерживала слезы счастья, обхватив его черный шлем.