a blessing in disguise

в минное поле, где нет любви разрываясь на осколки лет утекая, словно горький дым знаю, нам не обойтись без жертв

Коробка из гофрированного картона, набитая примерно в половину полистирольным наполнителем, с шумом опустилась на пыльный ламинат. Аккерман поморщился, разглядывая образовавшийся столб пыли. Солнечные лучи в гостиной придавали кружащимся пылинкам слабое свечение, что невольно заставило Леви прокашляться, а после — настежь распахнуть окна в застоявшейся без хозяев квартире. Погода в Торонто, особенно сегодняшним ранним мартовским днём, словно издевалась над ним — солнце было изматывающе ярким и вызывало приступы острой головной боли. Зик бы обязательно вскочил с постели раздражённым и озлобленным на целый свет, в особенности на звезду по имени Солнце, которая посмела разбудить его, разбрасывая свои лучи по смятой простыни и подушке Йегера, не забывая скользнуть и по его лицу. Он, широко зевая и что-то сонно бубня про «ты в любом случае нахер взорвёшься, тебе четыре с половиной миллиарда лет, старушка», пошарил бы рукой по стеллажу у окна и, ловко цепляя пальцами пачку сигарет и зипповскую зажигалку, вывалился бы на открытый балкон. Поежившись от холода, Зик кутается в свой махровый халат, закуривает, звонко щёлкнув крышкой бензиновой зажигалки и, затягиваясь, смотрит вдаль, на тихие волны Онтарио и редких туристов, круглогодично зависающих на Васага-бич. Леви может ощутить тяжёлый запах табака, смешанный с кисловатым запахом местного пресноводья, запах кондиционера для белья от свежевыстиранного халата. Протянув руку, он сможет коснуться густых, взъерошенных волос на затылке, колко торчащих каждое утро, холод ладоней и слабое тепло пальцев, сжимающих тлеющий окурок. Ещё совсем немного и Зик обернётся, заметив в дверном проёме из кухни Аккермана, довольно усмехнётся каким-то своим утренним мыслям и кивком пригласит его к себе, стряхивая столбик пепла вниз, на головы возможных прохожих. Но Зик не оборачивается. Его присутствием тут даже не пахнет. Однако Леви стоит в полном и раздирающем нутро одиночестве, не в силах оторваться от вида балконных витых перил. Запоздало он ощущает, как покрывается гусиной кожей, и с трудом заставляет себя осмотреть оставшуюся обстановку кухни. На подоконнике он замечает ту самую зажигалку, на манер Йегера щёлкает крышкой и кидает её в коробку; та с глухим коротким стуком падает на дно. На двуспальной кровати, которая всё ещё слишком велика даже для двух взрослых мужчин, Аккерман обнаруживает забытую тонкую водолазку из чёрного хлопка — Зик часто покупал такие для заданий. Они плотно прилегали к телу, не давали замёрзнуть от долгого нахождения в одном положении и не сковывали движений, если при худшем раскладе им приходилось паковать винтовки и сваливать как можно дальше в укрытие. Снайперов часто убирали гранатомётами, поэтому времени на раздумья почти никогда не хватало. Это вторая вещь, которую Аккерман кладет в картонную коробку. На самом деле Леви слабо понимал, зачем вообще это делает — квартиру он намеревался больше не покидать, в связи с чем смысла в сборе вещей толком-то и не было. Тем не менее, данный процесс всегда помогал Аккерману сосредоточиться и местами разгрузить голову, поэтому продолжить начатое казалось здравой идеей. В шкафу гостиной в привычном для Йегера беспорядке ютились книги, пара записных книжек, коробок спичек и когда-то подаренный Аккерманом флакон туалетной воды. Зик редко ей пользовался: одорологический след — всё ещё след и настоящее сокровище для служебной собаки, но в их импровизированных отпусках он носил аромат даже дома, разнося ненавязчивый шлейф ментола, цитрусовых и пачули по всем комнатам. Недолго думая, Леви накрывает распылитель пальцем и наносит мелкодисперсные брызги на себя, жадно и прерывисто вдыхая. Его останки пахли в точности так же. За исключением примешанного запаха опалённых костей и слизанных пламенем кусков кожи и мышц. Аккерман изначально чувствовал, что ни к чему хорошему их «временное разделение в целях осуществления операции по захвату вражеской территории» не приведёт. Снайперы не меняют напарников при смерти прежнего — люди просто не смогут сработаться и действовать так же слаженно и эффективно, как делали это ранее. Фактически, снайперы друг без друга на войне просто не выживали — «вдовы» сразу же отстранялись от службы и уходили на покой. Однако, что происходит с ними потом, Леви так никто и не рассказал. Ему предстояло выяснить это на собственной шкуре. Отнеся коробку в спальню, он падает на кровать, прижимая к груди подушку, на которой совсем недавно елозила во сне белобрысая голова его напарника. Аккерман закрывает глаза и чувствует озноб в носу — ещё немного, и первые слёзы скатываются по свежим швам, глухо разъедая солью воспалённые раны. Он так и не смог приехать на прощание — это было пределом его воли. Жёлтый металл оправы идиотских очков-недоавиаторов Леви просто не мог не узнать. На один из рождественских праздников он выкрал очки у Йегера и у правой проушины заказал гравировку с одной единственной буквой. «L», выжженная лазером на манер письма викторианской готики, была аллегорией к когда-то неосторожно брошенной фразе блондина в пылу перестрелки. «Блять, теперь ты — мои глаза!» — кричит Зик, когда кровь из рассечённой брови застилает его ведущий прицельный глаз. Чёртова «L» слабо читается сквозь цвета побежалости куска металла, но у Леви нет никаких сомнений. Он отказывается от проведения экспертизы ДНК, как можно быстрее подписывает бумаги о том, что предъявляемые для опознания предметы принадлежат ранее числившемуся пропавшим без вести Зику Йегеру, и практически выбивает стальные двери морга. Вслед он слышит что-то о передаче останков в ведущее расследование подразделение, оповещение родственников и разного рода юридические бредни — в ушах стоит плотный вакуум, с которым Аккерману больше незачем справляться. Сослуживцы настаивали, что вообще-то Зик — живучая паскудина, и сто процентов всех нас наёбывает, и вообще нужна экспертиза, терять в любом случае нечего. Но Аккерман отлично помнил об их негласном правиле: не дал о себе знать через сутки после пропажи — не ищи. Йегер не объявился ни через сутки, ни через недели, ни спустя целый год. Леви на корню отсёк надежду. С него было вполне достаточно уже пережитых событий. В выдвижном ящике у зеркальной выемки в стене Зик держал припрятанный и излюбленный когда-то 9-мм пистолет Макарова — классика, к которой он питал особые чувства. Рядом в полурасстегнутом кожаном чехле нашёлся и глушитель, и магазин на восемь патронов. Леви Аккерману было нечего терять. Он уже потерял всё, что по-настоящему имело значение. Это было логичным и правильным завершением их жизни — в конце обязательно кто-то умирает. Ключи от квартиры были только у них двоих. Ключ Зика среди оставшихся вещей так и не показался; скорее всего тот машинально унёс его с собой на вышку, и кусочек металла разорвало заложенной в цокольном этаже миной. Когда тело Аккермана начнёт разлагаться, бдительные соседи их многоквартирного дома обязательно вызовут полицию и уж как-нибудь проникнут внутрь. Был ли он жалок в глазах самого себя? Был. Сожалел ли он? Никогда. Даже сейчас он ни о чём не жалел. Нет, неправда. Сейчас Леви бы многое отдал, чтобы просто посмотреть ему в глаза. Рассмотреть вновь каждую прожилку радужки, запомнить каждый оттенок зелёного, каждую крапинку и насмешливые морщинки по углам. Пистолет с глухим стуком падает на пол, вероятно не вызывая ни малейшего дискомфорта у молодой парочки с годовалым ребёнком снизу. Кровь бесформенной лужей растекается по матрасу, оставляя уродливые потёки на корпусе кровати, затекая в выемки плинтуса и стыки пластин ламината. Спустя ровно 33 минуты из прихожей раздаётся оглушающе громкий звук поворота ключа.

я хочу спастись, но я просто боль целуй меня в губы и уходи в то минное поле, передо мной