Погасшее солнце.

      На первый взгляд, этот вечер ничем не отличался от всех предыдущих. За окном дул холодный ветер, сгущая тучи над замком. Толпы студентов собрались внизу, но сегодня отличался повод. Сегодня собрались почти все.       Слизеринец нёсся, как оглашённый, расталкивая людей на улице. Он ничего не понимал, он надеялся, что это просто тупая шутка очередного идиота. — Не пускайте сюда его! — раздался женский голос в толпе. Это была Макгонагалл.       После этих слов все начали пытаться затормозить ход парня, но из-за этого в студентов полетел поток заклинаний. Профессора не успели перехватить парня, а те, что стояли у конечной точки, вовсе растерялись. — Да что там тако-…       У подножия Астрономической башни лежало тело на холодном бетоне. Поверхность пропитывается кровью, которая скоро будет смыта весенним дождём. Тучи сгущаются, вдалеке раздаётся гром. Капли дождя, который дарит жизнь растениям, падают на чёрную рубашку, волосы, бледное лицо. Тишина длится минуту. Потом раздаётся истошный крик. Он не выдерживает.

***

За неделю до произошедшего

      Драко погрузился в себя, стараясь не обращать внимания на всё, что происходит вокруг. Это было очень тяжело, а всё из-за того, что гнёт учеников становится даже хуже давления, оказываемого Пожирателями и Волан-де-Мортом. Драко задыхался от того, что не мог спокойно произнести даже пару предложений в чей-то адрес, ибо это означало начало конфликта или сразу драки.       Не смотря на всё это, Малфой сейчас сидел на подоконнике и разглядывал вечерний вид из окна с особым упоением. Проходящей мимо Паркинсон показалось, будто бы Драко пытается запомнить его в мельчайших деталях. Он смотрел так, будто больше не увидит это никогда. — Драко? — брюнетка положила свою ладонь ему на плечо. — Ты в порядке?       Малфой не шелохнулся, будто бы видел её, хотя и сидел к ней спиной. Он, не отводя взгляда, спокойно ответил: — Тебя тоже гоняют? — вопрос явно был не впопад, но для Малфоя это было обычным явлением. — Ты о чём? — Пэнси села рядом. — О студентах, — Драко устал посмотрел на подругу. — Тебя тоже называют «убийцей», «ничтожеством», «пожирательским отродьем» и желают смерти?       Голос парня не дрогнул ни на секунду. Паркинсон сначала не сообразила, к чему это всё, но потом поняла. Драко делился с ней тем, что происходило с ним самим. Это причинило ей боль. Очень сильную боль. — Прости, — она обняла его, крепко прижимая к себе. — Ты никогда ничего не рассказываешь, Драко. Я же твоя подруга, почему ты ничем не делишься?       По щеке брюнетки потекла прозрачная слеза. Она сжимала широкие плечи блондина, утыкаясь носом ему в плечо и тихо всхлипывая. Она не понимала, как не заметила такого состояния у парня. Пэнс всегда считала себя отличной подругой, однако даже когда она хотела помочь, она не знала, как это сделать, потому что Драко молчал. Он был самым скрытным волшебником в её жизни, и она всё никак не понимала, как Тео умудрился к нему подступиться. — Не говори Тео, — сказал блондин, прижимая к себе девушку, — я справлюсь, я всё решу. Главное, чтобы его это не коснулись. — Но… Тео ведь поможет… — Пэнс, — в голосе Драко было всё: жесткость, твёрдость, уверенность, мольба и лёгкое сожаление. — Они уже однажды затронули его. Мы тогда поругались, но я не стал говорить ему об истинных причинах драки в коридоре. Я никому не позволю его унижать и оскорблять. — Почему ты это делаешь? — Драко отпрянул, вопросительно смотря на Пэнси. — Ты заботишься о нём, но забиваешь на себя. Драко, пожалуйста, не наделай глупостей.       Малфой кивал, давая это немое обещание, прекрасно зная, что не выполнит его. Он также знал, что та драка с шестикурсником не последняя. Он был готов рвать за Теодора, защищать его всеми способами и не позволять кому-то даже слова говорить в адрес его прекрасного брюнета. Драко полностью посвятил себя ему.       После посиделок на подоконнике он пошёл вместе с Пэнс в гостиную. Там почти никого не было, да и время было позднее. Пожелав девушке спокойной ночи, Малфой вернулся в свою временную обитель, находя там любовь всей своей жизни. — Где был? — Тео поднял глаза на парня. — Болтали с Пэнси, — Драко пошёл прямо к кровати, где лежал Тео, попутно снимая одежду. — О чём? — Нотт сел, свесив ноги. — Да так, школа, студенты. — Не хочешь — не говори, — буркнул Нотт, поджимая губы. — Шлялся где-то целый день, а мне ни сном, ни духом. — Солнце, ты чего бурчишь? — Драко скинул рубашку где-то на стуле. — Всё же хорошо, вечно ты выпендриваешься.       Тео молча отвернул голову, на что получил поцелуй в щёку и объятие, плавно роняющее его назад. Драко соскучился по его тёплой коже, взъерошенным волосам и мягким губам, пахнущими карамелью от сигарет. — Моё солнце, — сказал Малфой, закрывая глаза.       Драко прижимался к нему, как котёнок. Казалось, будто он цепляется за Тео, как за последнюю крупицу, затопляющую его оставаться в мире здесь и сейчас. Тео освещал его тернистый путь своей улыбкой, а Драко был готов пожертвовать всем, лишь бы видеть её каждый день. — Я всё ещё зол, — сказал Нотт, пытаясь отвернуться. — Конечно, любимый.       Драко приподнялся, отводя одну руку Тео за голову. Он хищно улыбнулся и накрыл его губы. Нежный и чувственный поцелуй превратился в страстное сплетение двух языков в жарком танце, стоило Теодору приоткрыть рот и положить свою правую ладонь Малфою на затылок. — Обожаю тебя, даже когда ты злишься, — улыбнулся блондин. — А я тебя, даже когда ты меня злишь.       И Драко сплёл пальцы одной руки с парнем, ласково прикусывая чужую губу. Малфой приподнял голову, слегка оттягивая нижнюю губу слизеринца, на что получил первый сдавленный стон на выдохе.       Тео был окутан чужой любовью с ног до головы. Дело было даже не в том, что Малфой потонул в нём полностью, Тео просто был дружелюбным. Да, он смотрел на статус и происхождение, так как с детства ему говорили об этом взрослые, однако в нём отсутствовала эта суровая принципиальность, которой была пропитана вся малфоевская сущность.       Иными словами, Тео мог легко общаться с каждым человеком, наверное, даже с магглом. Драко так не делал, да и не стал бы ни за какие коврижки. Много чести для такого, как он. Наверное, из-за этого Нотту были рады все, а Малфою, в общем и целом, ни одна живая душа.       Здесь, наверное, появится вопрос, но друзья не считаются. Они его знают, а Теодора не знает толком никто, если говорить о его истинной натуре. Никто, только если Малфой. И Драко понимал каждое его слово, каждую интонацию, даже каждый взгляд или жест. И Драко любил всё это до потери пульса. Сейчас Теодор был его единственной радостью, ведь всё остальное только усугубляло его положение.       Эту ночь он снова проспал, чувствуя горячее дыхание у шеи и тёплую руку, обвивающую талию. Драко был готов улыбаться всё утро, пока его солнце мирно сопело, не желая открывать глаза. Было лишь одно «но» — стоило принцу Слизерина покинуть комнату в одиночестве, как десятки студентов заклеймят его тем, кому лучше умереть поскорее, ведь кроме проблем ничего не будет. Самое ужасное — Драко им верил.       Каждой клеточкой тела Драко считал себя отвратительным ничтожеством, которому просто повезло быть сыном приближённого к Тёмному Лорду, иначе он бы уже расстался с жизнью. Его бы убили, точно убили. Он слабый, жалкий, никчёмный. Он — никто.       Даже семья не несла ему счастья. Когда он узнал о здании на шестом курсе, то проплакал дома десять ночей. Мать как-то подозвала его, спрашивая, как он себя чувствует. Малфой-младший почти ничего не ответил, лишь задал вопрос. — Почему я должен это сделать? Всё это время я был ребёнком, просто ребёнком… — Ты никогда не был просто ребёнком.       Нарцисса тогда соврала ровно столько же, сколько и сказала правду. Да, Драко было всего шестнадцать, но он всю свою жизнь был не просто волшебником чистокровного рода, он был сыном Пожирателей Смерти и единственным наследником знаменитого рода Малфой. А это совсем не просто.       Драко страдал от этого очень долго. А весь седьмой курс (особенно после Рождества) он трясся, как ненормальный, боясь получить новое задание. Страх овладел им, он не ведал, что происходит. Он впал в апатию, но тщательно скрывал её от одного человека. Каждый день он находил время, чтоб выйти в туалет и просидеть там битые полчаса, захлёбываясь в слезах. Он бы никогда не рассказал Тео, ведь тот должен сиять, а не страдать из-за какого-то там недуга блондина. Драко сам себя отдалял от хорошей жизни, утопая в одиночестве.

За два дня до проишествия

— Сучий потрах, — Драко снова с кем-то сцепился. — Вали в подземелья, подстилка!       Всё снова закрутилось вокруг Теодора. Кто-то ляпнул «Нотт трахает отброса! Он такой же отброс!», а Драко завёлся. Пусть его считают кем угодно, но никто не посмеет трогать Тео. Малфой пытался скрыть это, но брюнет вечно появлялся в момент, когда серебряный принц разбивал съел лицо об свой кулак или песочного цвета стену. — Драко, остановись! Что ты делаешь? — Тео вылетел из-за угла. — Оказываю услугу его мамашке, — и кулак со свистом прилетел в челюсть бедного рыжика, выбивая ему два зуба. — Да прекрати же ты, остановись! — Тео оттаскивал парня силой, приводя в чувства. — Спокойно, Драко, пожалуйста, смотри на меня.       Перед глазами всё начало расплываться. В ушах стоял звон, картинка смазалась. Малфой давно уже ничего не чувствовал, а сейчас отказали и его физические ощущения. В глазах потемнело, он потерял сознание.       Малфой неделю почти ничего не ел. Всю эту ночь он провёл в больничном крыле, ворочаясь в разные стороны по кровати, но так и не решаясь открыть глаза. Всю ночь его мучили кошмары. Картинки сменялись одна за другой, и новая была хуже прежней.       Драко ещё никогда не просыпался с таким сильным чувством отвращения к жизни. На рядом стоящей тумбе стоял светильник. Свеча догорела, а вместе с ней догорел и Малфой. — Прости меня, — сказал он в пустоту, закрывая глаза руками.       Спустя секунду вошла мадам Помфри, смерила температуру, дала микстуру и отпустила его. Тео пролежал с ним на одной постели до ночи. Он не отходил ни на минуту, не отпускал его ладонь ни на секунду, но продолжал молчать. — Прости меня, солнце, — Драко смотрел в потолок, надеясь, что слёзы не польются градом из глаз. — Ты стал чаще извиняться. — Прости, — Тео промолчал.       Нотт не выдержал и тридцати минут. Он повернулся к Малфою, притягивая того за свитер к себе и касаясь губами лба. «В лоб целуют мёртвых, — подумал блондин, — и Тео недалёк от истины». — Ты стал чаще попадать в передряги, сбавь обороты, разобьёшься.       Малфой тщетно зацепился за последнее слово, вкушая всю красоту его значения. Он открыл глаза и заплакал. — Я ничего не чувствую, — признался блондин. — Я не знаю, как терпеть то, что я не могу почувствовать, Тео. Мне никогда не было так больно и так безразлично ощущать это. — Я люблю тебя. — И я тебя, — первый раз в жизни Драко не добавил «люблю». И первый раз в жизни Тео кольнули его слова. Это любовь будет последней. Она либо на всю жизнь, либо последняя в жизнь.       Следующим вечером Драко спрыгнул с Астрономической башни. Блондин поцеловал Нотта за час до этого, прижимая к себе за воротник рубашки. Это произошло у всех на виду. — Я буду любить тебя до конца жизни.       Теодору это заявление показалось очень странным и преувеличенным. Но Драко и правда весь последний час провёл, думая о своей единственной любви. Он поднялся в башню под гул ветра снаружи. Широкое окно было открыто. Записка и палочка лежали под полушкой кровати, на которой они спали вместе с Тео. Малфой встал у подоконника, посмотрел на вечерний двор в последний раз. Он поднялся на подоконник, вставая спиной к улице. Улыбнувшись, он расставил руки в сторону и облокотился на воздух. — Луна всегда жертвует собой ради Солнца, чтобы оно ярче светило, — грохот раздался на весь двор. Драко не выдержал.       Будь он в маггловском фильме про любовь, здесь сейчас бы было тёмное небо, чёрные кричащие птицы и громкий звук скорой. На следующее утро уже был бы кадр из больничной палаты, а через неделю кадр, где все стоят у койки и говорят о планах на будущее после выписки. Но никакой скорой не будет. Не будет и выписки, и совместного будущего, и счастливого конца. Есть просто конец, а счастье осталось где-то там на краю ещё тёплой постели, где Драко впервые поцеловал Тео.       Тео падает на колени и кричит пару секунд так громко, словно хочет заставить весь мир услышать о своей боли. Слова больше не лезут в горло, и Тео просто срывается на плач. Слёзы капают вместе с дождём на уже влажную рубашку, а дрожащие руки пытаются схватить ворот и подтянуть парня к себе, заставить его подняться, но всё тщетно.       Тео упирается лбом в неподвижную грудь и чувствует, что она совсем не горячая, как обычно. Тео прикасается ухом к этой чёртовой груди и не слышит ничего. Он не слышит робкого дыхания, он не слышит крови, бегающей по венам, он не слышит бьющегося сердца. — Нет-нет-нет, — всхлипывает Нотт, — дыши, Драко, я прошу тебя.       Тео всё понимает. Он уже знает, что Малфой не встанет сам. Он уже знает, что никогда не услышит его бархатный голос, так нежно зовущий его по имени холодным вечером. Тео всё понимает, но продолжает дёргать белую ткань, захлёбываясь в слезах. — Я не смогу без тебя. Я без тебя не смогу, Драко, ты слышишь? Вставай, ну же! Вставай!       Тео чувствует на себе крепкие руки, тянущие его куда-то назад. Он всё понимает, но не смиряется с этим. — Пустите, пустите меня! Мне нужно к нему, мне нужно, как вы не понимаете?!       Тео сопротивляется всеми силами, а именно тем, что от них осталось. Синие глаза до последнего цепляются за образ тела, лежащего внизу. Парень задерживается на бледном, как январский снег, лице, замечает на нём лёгкую улыбку почти посиневших губ. Это была последняя капля. Он кричит, плачет, дёргается и едва ли не угрожает профессорам непростительными заклинаниями, пока в один миг просто не начинает плакать навзрыд, падая в что-то похожее на объятия от профессора Макгонагалл.       Этот день был похож на тот, когда Драко первый раз поцеловал Тео по-настоящему. Такой же холодный и дождливый. Ветер уносил с собой следы ужасной гибели. Всё будто бы кончилось.

***

      Встать с постели на следующий день для Теодора стало невыполнимой задачей. В комнате он не остался, поэтому спал в больничном крыле. Проснувшись на белых простынях в середине полудня, он обратил внимание на небольшую фигуру где-то поодаль от кровати. — Ты проснулся! — раздался звонкий женский голос.       Тонкие ручонки вцепились пальцами в край матраса, заставляя Нотта отшатнуться, а потом сфокусироваться. Ладно, всё не так плохо, хотя бы до определённого момента. Паркинсон всплёскивает руками, делая очередную ошибку. Тео ненавидит соболезнования и всё, что связано с жалостью. На лице у Пэнси сейчас именно она. Тео глубоко вздыхает и отворачивается. — Мне очень жаль, — на выдохе протараторила девушка, отводя глаза в сторону. Она сама не верила. — Почему? — Это все, что выдавил из себя Тео. Никто не мог дать ответа на этот вопрос, но Нотт всё равно бился в воспоминаниях, страстно желая ухватиться за Драко, живущего в них.       Паркинсон не могла дать ответ, ибо попусту не знала, что ему сказать. Она проплакала всю ночь у холодной постели, надеясь, что Тео просто не сломается. Она положила свою ладонь в ладонь Нотта и посмотрела на него полными боли глазами. В глазах Теодора была пустота.       Прошло около получаса, как Тео созрел на ещё одно слово. Оно ранило Пэнси, очень больно ранило. Да, это причиняло боль ей, и Тео это понимал. Однако видеть её полные жалости глаза было ещё хуже. Меньше всего ему сейчас хотелось получать львиную дозу сочувствия и слёзы из змеиных глаз. — Уходи, — Нотт закрыл глаза, но не пошевелился.       Мысленно Теодор уже бился об стену из-за того, что отталкивает последнюю надежду на нормальную жизнь. Пэнси могла поддержать, она могла что-то сказать, она просто могла быть рядом. Но Нотту не нужно поддержки, ему нужен Малфой. Тео не нужны слова, если их говорит кто-то другой. Солнцу не нужны мириады звёзд, если его Луна больше никогда не появится на небе.       Пэнси всё поняла. Она была для Тео лучшей подругой, поэтому старалась не докучать парню, зная его состояние. Она верила, что Теодору просто нужно время. Да, смерть Драко подкосила их всех; она вывела из строя каждого, кто был с ним близок, но ведь вместе с его жизнью не должны обрываться все, так? Пэнси пыталась справиться, а потому верила, что справиться и Тео, хотя бы ради Драко.       Остатки дня Тео окунался в мысли, постоянно думая о Малфое и причине его поступка. В голове всплывали образы парня на прошедшей неделе. Чуть только брюнету казалось, что всё было неплохо, как в голову отголосками врезались новые воспоминания, говорившие ему об ошибочном мнении. Мучения не прекращались.

***

      С момента смерти Драко прошли сутки. Теодору пришлось вернуться в подземелья, ибо занимать место в больничном крыле без весомой причины запрещено. А у Нотта, как сказала мадам Помфри, этих причин не было.       На пороге Тео остановился, вдыхая аромат дерева, впитавший в себя едва уловимый запах мяты и яблока. Слёзы навернулись на глазах, а тело обмякло. Тео всегда думал, что жизнь ломает тех, у кого есть силы подняться. Тогда какого хрена единственный человек, которого он искренне любил, больше никогда не поднимается?       Падая на колени спиной к закрытой двери, он нервно дышал и всё ниже опускался лицом к коленям. Дыхание сбивалось, руки сжималось в кулаки, а ногти с новой силой вонзались в кожу ладоней до крови. Но даже этой боли было недостаточно, чтоб перекрыть хотя бы самую малость того, что сейчас творилось внутри парня.       Еле добравшись до кровати, где лежал свёрнутый свитер, Тео разрыдался с новой волной. Он вцепился в плед, прижимая его к себе, как ненормальный. Вдыхая остатки одеколона, он закрывал глаза и падал лицом в матрас. Тео засыпал в лихорадке, молясь о том, чтобы проснуться и увидеть Малфоя. Живого, улыбающегося или бурчащего себе под нос что-то, пусть даже спорящего или дерущегося с кем-то. Любого, но живого.       Однако Нотт не рассчитывает на то, что это почти произойдёт. Тео закрывает глаза в реальном мире и открывает их в той же комнате посреди ночи. Он завернут в малфоевский плед, а из угла на него косятся два глаза-огонька. — Драко? — осмелившись, спрашивает он. В голосе слишком чётко прослеживается надежда, а потом слышится всхлип. Иначе брюнет сейчас просто не может. Тео не справляется с эмоциями, но шевелиться он не может точно также. Он боится слишком долго смотреть в этот угол, потому постоянно отводит взгляд. Это продолжается до тех пор, пока комнату не разрезает второй голос. От него грудную клетку сдавливается похлеще пресса, а от холодности в интонации по телу бегут мурашки. Тео часто моргает, трясёт головой, а затем снова слышит слова. — Мне очень жаль, — Тео замирает. Губы дрожат, а руки трясутся, когда Нотт опускает глаза на них. Ему страшно до судорог в пальцах ног. — Не может быть, — шёпотом выдаёт брюнет. — Этого просто не может быть, — уже громче говорит тот, снова не получая ответ.       Тео предпринимает попытку встать, но не может и руки поднять, из-за чего остаётся сидеть на кровати. — Драко?       В ответ он получает лёгкий кивок без слов. Этого достаточно, чтобы впасть в истерику и начать кричать. — Нет! Это невозможно! — Теодор впивается ногтями в кожу лица, закрывая заплаканные глаза и красные от высохших слез щеки. — Ты умер! Ты разбился, когда упал с Астрономической башни. Я видел, — едва вырывается у Тео.       В ответ минутное молчание, а затем холодный голос, пробирающий до мурашек. — Тео, — слизеринец поднимает глаза, опуская руки, — упал я, а разбился ты.       И Малфой прав, как никогда. И Малфой разбивает Тео во второй раз. Тот закрывается в плед, плачет и бьется в истерике. Он не хочет видеть Драко, он не может его видеть. Для Тео он мёртв, для Тео это конец.