Промінь

***

      Дан не верит и никогда не поверит в любовь, если она такая. Если хочется, но нельзя. Нельзя просто быть рядом. Нельзя всё бросить и остаться с ней, потому что за этим слишком большая цена — мечта родителей, успешная карьера и жизнь в стабильном высоком достатке. Он давно и упорно ко всему этому шёл. Кем он будет в глазах других, если потеряет всё это из-за какой-то малолетки? Кем он будет в своих глазах, если… Тина и разрушенная жизнь, в которой он точно не будет счастлив. Или всё, но без неё. Ни то, ни другое не даёт повода для мыслей о счастливой жизни, особенно в его семнадцать. Особенно, когда ключом бьёт максимализм. Особенно, если всё всегда складывалось так, как он хотел. Не в этот раз. Его уверенность в себе тонет вместе с её осторожным полутонами в куплете. Дан до сих пор слышит её голос. Он до сих пор в том состоянии дрожи. Такое с ним тоже впервые. Диагноз — полная дисфункция организма. Пациент открыл в себе новое свойство и абсолютно не знает, что ему теперь делать. Он не читал памятку о том, как действовать в чрезвычайной ситуации резкой влюблённости. И, кажется, мы его теряем. Без неё — значит, без веры в чудо. Без неё — значит, он делал всё правильно, когда спокойно менял девушек по сезону и месту нахождения, потому что любви не существует и никогда не существовало. И люди просто стимулируют её для собственного удовлетворения и душевного спокойствия. Намного легче живется, когда есть кто-то, кому человек может сказать то самое — ятебялюблю, и абсолютно не важно, что он испытывает в этот момент. Главное не чувства, главное процесс. Смотрите, я любима и люблю, у меня так, как должно быть. уменявсёнормально Совесть не даёт ему просто так взять и уехать. Дан ведь даже не узнал, что хочет и чувствует она. Всё это время он решал всё без неё. Тина была за кругом его игры или всё-таки была её участником, но не знала ни правил и счета. Дан ей ничего не рассказал. Терновке то он вообще нужен? Ведя беседы со своими дьяволами, Дан забыл задаться этим вопросом. Он почему-то уверен, что в силах решить за двоих. Дурак. Понимает, что должен уехать. Хочет верить, что таких Тин он встретит ещё сотню. Но нет, терновка — непросто редкая птица. Она единственный представитель своего вида на земле. И, сломав ей крылья, он уничтожит этих редких птиц навсегда. Нет. Так нельзя. Когда любят, не убегают, не уничтожают и не оставляют за собой порочный шлейф вопросов. А Дан трусом никогда не был. А он что её любит? Уже?

***

Дан сидит на их бревне и разглядывает очертания гор в накрывших лес сумерках. Гордые скалы взмывают вверх, заставляя Дана покорно смотреть на них снизу. Человек гораздо меньше, чем ему кажется в минуты довольства собой. Но он может стать чем-то невероятно большим для кого-то, когда окунет чье-то одиночество в гавань своей нежности и преданности. Вершину не покорить в одиночку. Покориться ей — легко. В воздухе любимый хвойный. В мыслях — пустяк, что мы не можем быть вместе. Чёртовы слова, чёртов лагерь. Чёртово равнодушие, которое решило оставить его именно сейчас. Настолько беззащитным он ещё не был. На горизонте световое представление. При зарнице раскаты грома не слышны, но можно увидеть вспышки молний, свет которых отражается от кучево-дождевых облаков. Значит, где-то сейчас дождь… Он всегда где-то идёт, но Дану интересно, бывает хотя бы минута, когда дождя нет ни на едином клочке Земли? Он хочет в эту минуту прямо сейчас и остаться в ней навсегда. Жить в миге, когда на планете совсем не льют дожди. Неожиданно ощущает на плечах прикосновение рук. Даже, когда тонкие пальцы ложатся на шею, он не верит, что это происходит наяву. Так не бывает. —Ты слишком предсказуем, — негромко. Как будто повысить голос на децибел — у неё платная услуга. —Я знала, где тебя искать. —А я и не прятался, — разводит руками, смотря на скалу — женщину с кувшином и ребёнком, тем, который с чёлкой. —Не хочешь поговорить, или продолжишь психовать? — аккуратно спрашивает Тина. —Поговорить? —Я понимаю, что вы с Димой с самого начала определили меня в ранг ребенок, но я тоже кое-что вижу и понимаю. О том, что тоже чувствую, даже не говорю, ты не поверишь, — строгим взглядом наблюдает за тем, как из уверенного в себе красавчика он превращается в забитого зверя, который не знает, как выбраться из засады. —Прости. —Мне не извинения нужны, я за объяснениями пришла, — садится рядом. На ней простая маечка голубого цвета и шорты на размер больше. Красивое платье он испортил. —Не тебе мне что-то объяснять, Тин, думаю, ты все почувствовала правильно, — касается кончиков её пальцев. Она неуверенно прижимается к его плечу. Тактильное общение у них пока робкое. Слишком. —И, скажи мне, это я дурак или ситуация правда безвыходная? Играет пальцами на его запястье. Она создана для игры ноктюрнов Шопена или Лунной сонаты, точно не для него — простенького этюда для второклашки. —Дан, я не знаю, я тебя ещё даже не знаю. —А мне кажется, ты всё про меня знаешь, насквозь видишь. ведьма — оставляет на языке до лучших времен, если такие настанут. —Не путай, дурачок, я чувствую тебя, а это другое, — бьёт кулачком в область его сердца и чуть заметно улыбается. Её нежность вызывает ответную. —Расскажи мне, что тебе снилось после нашего разговора тут, — кажется, этим вопросом даже себя ставит в тупик. Но ему почему-то очень нужно знать. —Ничего. —Не ври, расскажи, я же прошу. —Мне снился Эдвард из Сумерек, красивый парень. —Тин. —Ты просил быть честной. —Ты ещё совсем ребёнок, — выдыхает Дан и рвёт под собой ни в чем не провинившуюся траву. —Не больше, чем ты, — Тина с сожалением смотрит на его болезненный взгляд. Ей очень хочется обнять его по-матерински. —Тин, я завтра рано утром должен уехать в город. В четверг у меня самолёт, я еду учиться в Лондон. —Зачем ты мне это говоришь? —Я не смог остаться из-за тебя. Хотя ты мне очень понравилась, Тина. Я такого никогда не испытывал. по всем симптомам — это любовь. Ошибки быть не может. —Никто бы не смог остаться из-за, — она сжимает его за руку, а Дан поднимает глаза, — только ради. Только ради кого-то всё возможно. —Не уходи, — он удерживает её за руку, как за последнюю возможность уцепится за что-то слишком важное. За то, что ускользает прямо на его глазах. —Дан, я не хочу тревожить тебя, если ты все решил… —Если я останусь, что будет с нами? — забывает, что она младше, меньше, слабее. —Тебе на год? На пять лет вперёд? Мы жизнь живём, а не в шахматы играем. Я не знаю, что будет со мной в следующую секунду, а ты просишь какую-то конкретику. —Просто скажи, ты позволишь мне ухаживать за тобой, цветы там дарить, шоколадки? — находит в себе силы, но, кажется, это последние. —Какой же ты дурачок ещё. Сколько у тебя там девушек было? —Много, но тебя ещё никогда не было. —Пошли в корпус, не хочу очередного скандала. —Пожалуйста, посиди спокойно. Берет её за руку и скатывается клубочком рядом. Лечится, он устал. Она все понимает, не тревожит. Они молча сидят и смотрят на скалы, пока не начинается дождь. —Намокнешь, Дан, — Тина аккуратно проводит по его щеке и улыбается, — видишь, как погода меняться стала. Берутся за руки и бегут. Не видят дорогу, но как-то ориентируются. инстинкт — добраться домой. И в этой строчке намного больше, чем кажется. —Подожди, дай отдышаться, — просит Тина. Промокшие до нитки прижимаются к дереву. Под короной немного спокойнее. Чувствуют, как кора царапает спину, а холодные капли заливаются под одежду. Десять минут ливня, и они насквозь. Мокрые, молодые, влюбленные, свободные Тина стягивает резинку и трясёт волосами. Дан незаметно подходит к ней сзади и легонько касается губами её оголенной шеи. У девочки подкашиваются ноги, и она тихо ахает. Звук тонет в шуме дождя. Дан помогает ей устоять, кладёт руку на талию. Первые мгновения ей страшно, но его осторожность помогает ей расслабиться. Он с ней бережно, как с фарфоровой куклой. Это её первое чувство такого рода. Она ругает своё тело за реакцию… Не может ничего поделать. И какими же глупыми сейчас кажутся мамины наставления. Дочка, повстречались месяц — взялись за ручки, два — поцеловались, через полгода на коленочки аккуратно присела, а все остальные глупости вообще после свадьбы. А если это не глупость? Что тогда? Возможно, у них все неправильно. Но она уже так устала по правилам. У неё нет гарантий, что она увидит Дана хотя бы ещё один раз. Какие правила приготовлены на это случай? Тина теряется в мужском теле, ощущая его крепкие руки под грудью. Этот первый вздох в мужских руках застревает где-то под рёбрами. И она не смеет дышать, пока он оставляет мокрые поцелуи на белой коже шеи. Помогает ему держать волосы, открывая ему полотно для творчества. Он рычит от удовольствия, бережно прижимая её к себе. Её щеки краснеют от интимности момента. Слишком. Это все слишком нежно, слишком неожиданно и слишком впервые. —Прости, — шепчет ей на ухо и пытается освободить руки. Но она не даёт. Держи. —Поцелуй меня, пожалуйста, — разворачивается и смотрит прямо в глаза. У неё по-прежнему нет никаких гарантий. Она признает в себе слабость и просит хотя бы единственный поцелуй. Просто ощутить, просто передать ему свою нежность, которую он заберет с собой на рейс Кишинев-Лондон. Он боится, боится за неё. Но слишком сильно манят её губы. Слишком желанна она. Тянется к продрогшим губам и медленно накрывает их своими. Забывает, что давно потерял свою чистоту, забывает, что таких поцелуев у него была сотня. Этот контакт настолько отличается от всех, что именно его он считает первым. Для неё это открытие. Для него прощание. Она только успевает это осознать, как Дан отдаляется и смыкает губы, глуша желание стиснутыми зубами. —Прости меня, малышка, — берет за затылок и прижимает девочку к своей груди. В её голове появляется десяток вариантов, за что именно она должна его простить. Но он добавляет. —За всё, — терзает её душу глупыми оправданиями. Ей не становится легче. Он же точно улетит, да? Она не стоит сорванной подготовки к поступлению. Она не стоит его разрушенных планов. Смотрят, прожигая друг друга взглядом. Зачем они это сделали? Не выдерживают. Не сговариваясь, бегут дальше. Также. За руки.

***

—Тин, я надеюсь, я буду первым и единственным, кто причинит тебе боль, девочка моя, — смотрит ей в глаза, робко обнимая её напоследок. Глухой удар сердца. Её лицо покрывается той грустью, которую он увидел на её лице в первую встречу. Ему становится больно от того, насколько сильные раны в этих неповторимых глазах. Что же опять с ней случилось? Тина громко захватывает воздух и рыдает. Он замечает это даже сквозь ливень. Слёзы текут из её глаз. Она ничего не может сделать. Дан шарахается, не понимая на какую рану он надавил. —Отпусти меня, — просит Тина, пряча взгляд и беззвучно содрогаясь в рыданиях. Он видит, что ей больше неприятны его прикосновения. Она боится. —Тина, пожалуйста, расскажи мне, что я сделал или сказал не так? Я как-то обидел? —Нет, нет, — кричит она. —Это что-то из прошлого, из дома? — теряется в догадках. Болезненно вздрагивая от слез в её глазах. —Нет, — она убегает, сдерживая в груди всхлипы. —Блять, — остервенело выругивается Дан. Понимает, если догонит, станет только хуже. Ей, ему, им. Дан не знает, что делать. Через час за ними с мамой приедет водитель, а у него до сих пор нет решения. Оно было, но этот её срыв… Она плачет где-то в корпусе. А рядом никого. Как родители могли отправить этого ребёнка сюда? Ей нужен кто-то рядом. Ей нужна мама рядом, которая обнимет и объяснит, что происходит. У Дана больше нет сомнений в том, что эта девочка с чем-то борется, с чем-то глубоким, своим. С тем, что отзывается в каждом её взгляде и даже улыбке. Она даже улыбается с печалью в глазах. Он видит, что она болеет внутри. И это больно. Ему больно.

***

—Мама, я тут, — Дан входит в корпус администрации и мгновенно устраивает в коридоре потоп. С него течёт, как из ведра. —Боже, Данчик, ты продрог, — женщина встаёт на носочки и стягивает с сына одежду. —Мам, не нужно, — помощь матери ему сейчас очень нужна, но не для того, чтобы стянуть футболку. —Иди в душ, а я поставлю чай. —Мам. —Данчик, не спорь. Я вижу, что ты хочешь со мной поговорить. Мы обязательно поговорим, но сначала сделай то, что я прошу. —Хорошо. Дан быстро принимает душ, укутывается в тёплый мамин халат и садится за стол, где уже заварен душистый чай. Прислоняется губами к теплой кружке и успокаивается. Больше не переживает, где сейчас Тина, дошла ли она до корпуса, согрелась. Ему впервые за день тепло. —Мам, я хочу тебя попросить… Мне нужен доступ, как их там, к личным делам второго отряда. —Сын, я не могу тебе их выдать, — женщина открывает пачку пряников. —Мам, это необходимо. Ради одного человека, которому нужна помощь. —Дан, нет, это правила. И даже для тебя они действуют. —Мам, ты не понимаешь! — вспыхивает. Дан не привык слышать отказы. Он готов топнуть ножкой и надуть щеки. Надеется, что детский способ всё ещё работает на мать. —Данчик, во-первых, в них ты ничего не найдёшь… Там общая информация о семье и здоровье. А тебе, как я понимаю, нужна свежая информация о происходящем в семье. —Ты знаешь, да? — догадывается Дан, а он недооценивал мамину проницательность. —Знаю, сын. Мы разговаривали с её отцом, когда он привез её в лагерь. Но я не расскажу тебе. Не проси, это её личное. И мы не имеем право в это лезть. —Ты понимаешь, что ей нужна помощь. —Она просила тебя о чем-то? Ты уверен, что сделаешь лучше? Данчик, нельзя пытаться помочь человеку, если он не просит помощи. Кинув спасательный круг ты скорее прибьешь её им, чем поможешь выбраться. Послушай меня, сын. —Хорошо, — Дан встаёт из-за стола, — Тогда я принял решение…