Промінь

***

—Хорошо. Тогда я принял решение, — Дан встаёт, врезаясь в деревянную столешницу кулаком, так в моменты гнева или решимости делал его отец. Дан ощущает в себе его силу, — я остаюсь здесь. —Сын, но… — Людмила испуганно смотрит на Дана, в изумлении разводя руками. Узнает в мимике и голосе своего маленького сына интонации строгого властного мужа. —Это моё окончательное решение, — настаивает Дан, знает, что уже не отступит, какие бы аргументы не привела мать. Твёрдость в своём решении вызывает чувство гордости и самоудовлетворения. И он с удовольствием смакует их, видя полную растерянность на лице матери. Он мужчина и в праве принимать решения самостоятельно. По крайней мере, он так думает. —Хорошо, оставайся здесь до четверга. Тебя заберёт водитель и отвезёт прямо в аэропорт, — выдыхает женщина, сдерживая внутри переживания. Супруг будет недоволен такой самодельностью. Но она уступает сыну, пытаясь всеми силами избежать конфликта с ним. Людмила очень боится ссор, понимает, что из-за своей карьеры и постоянной работы упустила многое в жизни сына и, возможно, сейчас не так близка с ним, как ей бы хотелось. К тому же у её мальчика очень сложный характер. Если он что-то решит, его уже не переубедить. Боится потерять доверительные отношения с ребёнком, только поэтому идёт на поводу. —Но я тебя не отдыхать здесь оставляю, заступишь вторым вожатым к Диме в отряд. Дети освоились и стали в лес сбегать, будешь помогать поддерживать дисциплину. Ты же помнишь, как это важно? Напоминание о друге, каждый раз режет по сердцу. —Спасибо, мам, я тогда пойду, — Дан немного смягчается, благодарно смотря на мать. —Подожди… останься со мной тут. Ливень не утих, а ты только согрелся, — улыбается Людмила и искренне надеется, что сын согласится. —Хорошо, мам, — Дан не пытается спорить. Ему самому не очень хочется возвращаться в отряд до утра, а теплые мамины объятия и запах домашнего чая лечат его растерзанную сложным решением душу. —Иди сюда, — обнимает сына и гладит его по голове, путая пальцы в любимых кудряшках, — Я люблю тебя, мой мальчик. Ливень за окном усиливается, барабаня по крыше. Тревожная погода, но только не когда ты в материнских объятиях. —Я тоже люблю, мам, — сухо отвечает Дан, не желая открывать свои эмоции матери. Но она и так всё чувствует. —Мам, мне же всё равно когда-то придётся расстаться с ней, да? В таком возрасте хэппи эндов у чувств не случается? ... —Я не могу этого знать, мой дорогой, но наверное, ты прав. —Я хотя бы помогу ей... чтобы ей не было так больно. Мам, она маленькая, но уже вся из боли... —Сын, — хмурится Людмила. —Ну поддержи меня, мам. Мне это нужно, правда, — Дан растерянно смотрит в материнские глаза и не находит в них даже малейшей поддержки. Ему обидно, что она не ощущает, насколько ему сложно, — я не знаю, что со мной... —Я поддержу тебя всегда. Только, пожалуйста, будь аккуратен с помощью. Нельзя пытаться помочь человеку, если он не просит о помощи сам. Это важно, сын. Здесь работает важное правило — не навреди. —Разве возможно навредить человеку, когда его любишь? — хмурит брови Дан. Он, наоборот, считает, что дан Тине судьбой для того, чтобы ей помочь. И он верит, что обязательно поможет. —Возможно, ещё как возможно, — Людмила ложится на плечо сына, — те, кто любят, могут ранить особенно сильно. Не разбивай девочку, она малышка ещё. Она одногодка твоей сестре, а она ещё куклы у нас с папой выпрашивает. Помнишь, какую мы с тобой ей выбрали, ажурное платье желтенькое и ободочек из ленты... —Помню. —Не лишай Таню детства. —Таню, её Таня зовут? — удивляется Дан. —Да, она Таня по документам, но попросила, чтобы здесь её звали Тина. Терновка, оказывается, с ещё большим секретом. Как же он хочет, как можно скорее, разгадать её тайну. Они молчат. Дан только сейчас вспоминает, что Санда с Тиной ровесницы. Так забавно, сестру он считает совсем малышкой, а Тину... —Мам, если что, это я гипотетически про любовь сказал, — закрывается Дан, осознав, что переборщил с признаниями. Ощущает, что даже мама не понимает его, его чувств и неожиданно накрывшей привязанности к терновке. —мы просто дружим… Дружба у нас такая… Людмила делает вид, что услышала его, но ей не нужны слова, чтобы понять, что чувствует сын. То, что мальчик влюбился, мама почувствовала первая. Людмиле хватило всего пару вздохов Дана, чтобы определить, что его сердечко не на месте. С одной стороны, она радуется, что Дану наконец-то по-настоящему понравилась девочка, но с другой стороны, очень переживает, чем эта детская влюблённость у них может закончиться. Дети сейчас очень быстро взрослеют. Обнимает сына и с грустью понимает, что может с помощью всего нескольких психологических хитростей выпытать у Дана подробности, ведь она знает его, как облупленного. Может принять полученную информацию к сведению, сделать прогнозы, возможно, дать советы, чтобы повернуть ситуацию в удобное для неё, как для матери, русло. Но она не решается. Хочет позволить сыну любить, хочет дать свободу в принятии решений. Дать в конце концов ему самому набить шишки. Всего этого когда-то её лишили. Ей самой сейчас сложно удержаться, но она сдерживает свои порывы вмешаться в судьбу сына. Гладит Дана по голове. Зевая, он сворачивается калачиком вокруг материнского тела и закрывает уставшие веки. Он так засыпал в год, в три… сейчас. Спит её мальчик. Устал. Людмила целует сына в лоб и верит, что у её вредного мальчонки все будет хорошо. У него гордое доброе сердце, способное на настоящие чувства. Только девочку он выбрал со слишком сложной судьбой. Дождь льёт всю ночь. А Людмила молится у иконки за сына… Просит у бога любимому мальчику лёгкой судьбы. Просит для него счастья. Ей больше ничего не надо. Он у неё один.

***

—Привет! — звонко произносит Дан, когда находит Тину на спортивной площадке перед зарядкой. Она совсем ещё сонная, немного уставшая, но такая красивая... На ней нежно-голубой спортивный костюм, который так хорошо подходит к её глазам, на голове высокий хвост с приспущенными у лица прядками. Пшеничные волосы сверкают на солнце, отливая золотом. Дан с наслаждением смотрит на неё, чувствуя, как тело подаётся вперёд и покрывается мурашками. —Ты чего так рано? —Я люблю встречать рассвет и прыгать на скакалке… — с растерянной нежностью проговаривает Тина, избегая встречи с его взглядом. Она была уверена, что он уедет. Вчера, Тина чувствовала, что видит его в последний раз. Зная, что он останется, она бы не позволила себе ту слабость… наверное. На её губах до сих пор сладкое послевкусие от его поцелуя. Единственное, что ей хочется, вернуться на секунду, на миг в то состояние, когда он соединил их вибрации простым прикосновением. Чтобы вновь укрыться в плене из его рук. Но она проиграла. Просчиталась, теперь не знает, как себя вести. —Скакалка, это же скучно, — морщится Дан, вспоминая все неудачные попытки родителей отдать его в какую-нибудь спортивную секцию. А Тина, наоборот, не представляет себя без спорта. Он её главный поршень. —Неправда, полезно и ничуточки не скучно. Попробуй, — протягивает скакалку, нечаянно касается кончиками пальцев его ладони. Оба вздрагивают. Для них и это прикосновение подобно девятибалльному шторму. Слишком. Разряд. —Нее, не хочу, — шарахается от скакалки, как от огня. Боится коснуться руки. Он вчера и так позволил себе много. Слишком уважает её границы и не хочет настаивать на любого рода физической близости. Она должна прийти к этому сама. —А ты не уехал ещё? — решается на вопрос, кусая губы. Девочке нужен ответ, она, действительно, не понимает, что происходит. Почему Дан остался, почему он ведёт себя, как будто ничего не произошло. Или вчерашний день не значит столько, сколько для неё. —Я остаюсь, — твердо, самовлюбленно. —Остаёшься? — недоверчиво переспрашивает, пока ничего не понимает. Тина всегда хорошо разбиралась в людях и их поступках. По его вчерашней интонации, робости, мыслям, она была уверена, что Дан уедет. —По крайней мере до четверга. До рейса. —Понятно, Дан, если это из-за вчерашних слез, послушай… ты не совсем правильно всё понял… я… — девочка пытается сформулировать, но у неё ничего не выходит. Дан успокаивает её своей улыбкой и берет её за руку. —Я остался, потому что так решил. А по поводу вчерашнего мы ещё обязательно поговорим. Обними меня — требует её взгляд небесно-хмурых. Уже будь что будет. Она в щепки от нежности. Она попробовала, и теперь зависима от новой дозы. Он только улавливает её желание, тянется... как за углом слышатся приближающиеся голоса ребят, спешащих на зарядку —До вечера, малыш, — проводит кончиком своего носа по её, вызывая у девочки смущенную улыбку, — а пока шаг назад, я вообще-то теперь твой вожатый. —Правда? — улыбается Тина, телесная дрожь немного разгоняет тот трепетный экстаз. —Правда. Романтично? — подмигивает. —Ещё как, — смеётся, хмуря носик под утренним назойливым солнцем. Сегодня так ясно, даже не верится, что всю ночь лил дождь. Тина всегда мечтала влюбиться в вожатого. В сотнях книг, которые она прочитала, эти пары были особенно красивые и нежные. В этот миг она особенно остро нуждается в его защите.

***

—Дан, можно к тебе? —Да, Кристин, садись, — даёт согласие и отодвигает для девушки стул. Тина грустно смотрит за своим вожатым. Но понимает, что происходит у неё внутри, но ей хочется закричать от накрывшей тоски. —Он не клялся тебе в вечной любви. Он вообще ничего тебе не обещал, — вторит внутри неё голос, — а вообще, она красивее. На что ты вообще рассчитываешь? —Дан. —Ты что-то хотела? — выходит из своих мыслей и смотрит на давнюю подругу. —Да, я так рада, что ты остался с нами, — улыбается, прожигая его взглядом. Крис всегда считалась красоткой, симпатичное личико, но с чем ей по-настоящему повезло — это фигура манекенщицы, доставшееся от мамы. —Да, с вами, — усмехается Дан. —Я тут подумала, ты же рисовал раньше, да? — спрашивает, а Дан удивляется. Об его втором хобби знают единицы. Его пугает неожиданная осведомлённость девушки. Что она ещё знает? —Ну рисовал, да, если это можно так назвать, — к концу замедляет речь, так как встречается с Тининым взглядом. У малышки глазки от ревности горят. Маленькая научилась скрыть другие чувства, а вот с ревностью пока проблемы. Дану льстит реакция невозмутимой терновки, поэтому он поближе придвигается к Кристине, забавя свое самолюбие. Но за порочным развлечением скрывается искренняя радость. —Мне отчим привёз краски профессиональные масляные. А ты же знаешь, я только по акварели. Я подумала, может, они тебе нужны? — спрашивает Кристина, пытаясь понять, куда это Дан постоянно смотрит. Идею с подарком в виде красок она считает идеальной, поэтому невнимание Дана её неприятно коробит. —Точно не нужны? — спрашивает Дан, разглядывая коробку новеньких красок. Он бы с удовольствием принял этот роскошный подарок. —Точно. Берёшь? — загорается Крис. —Беру. Спасибо тебе. Честно, Крис, это прекрасный подгон. Я у тебя в долгу. —В долгу? Значит, с тебя портрет, — кокетливо улыбается девушка. —С этим прости, рисую только природу и... — не решается, — и всё.

***

Краски стоят на подоконнике, ожидая своего пропавшего художника. А он бегает по лагерю, пользуясь старыми связями, чтобы добыть кисти и холст. Он придумал, как удивить Тину, и ему хочется всё успеть до заката. Ветер в растрепанных кудрях, а в руках чистый холст, на котором он напишет новую историю. Новая попытка дать волю живущему внутри него смелому ребёнку, который, как в воздухе, нуждается в любви. В настоящей, чтобы скулы сводило. —Откуда такое великолепие? Мама подсуетилась? — спрашивает Дима, когда друг возвращается с поисков. —Нет, наша Кристина подарила, представляешь ей отчим привёз... А она акварелью только пишет, вот и... Дима сразу напрягается. Данова наивность не заразна, поэтому вожатый сразу понимает, что тут что-то не чисто. Только он смирился с Дановым увлечением терновкой, тут и симпатия Крис нарисовалось. Дима трет дергающийся глаз и не чает, когда это сумасшедшая смена закончится. —Возрождение легендарного романа? —Да у нас не было никогда ничего. —Ну в детстве ты именно её за косы дёргал. Дёргал? Дёргал, значит, и роман был. —У тебя просто косичек не было, поэтому приходилось дёргать её, — смеётся Дан. —Вот в чем проблема! Мне просто были нужны косы, — Дима хватается за голову. —Да, были бы косы, я бы весь твой. —Блин, у меня был шанс, — Дима артистично падает на кровать, симулируя рыдание. —Дурень, — Дан кидает в него подушкой. —Не умаляй мои чувства, — подушка летит в ответ, сбивая лампу. —Всё, харе, мне аж плохо стало, — Дан успокаивается первый, — Вообще, я к тебе по делу... —Я сегодня опять не сплю? — уже догадывается Дима. Узнав, что Балан задержится ещё на четыре дня, сразу понял, что покой ему продолжит только сниться. —Ты спокойно спишь, а мы спокойно гуляем. —Гуляйте уже, только не поздно, прошу вас. Может проверка прийти. Что мне тогда делать? В терновкину кровать ложиться? —Всё будет, как нужно. Спасибо друг. —Как нужно кому... — переспрашивает Дима, но замечает, что след Дана уже давно простыл. Дан написал записку. Теперь, воспользавшись отсутствием в корпусе детей, спешит в спальню к девочкам, чтобы подложить её Тине. Засовывает послание в её книжку на место закладки и с улыбкой рассматривает игрушечную панду у изголовья. Малышка. Возвращается к себе, чтобы сделать на холсте первые карандашные наброски. И это будет его лучшая работа. Он уже знает.

***

Девочка возвращается с прогулки и, уместившись на кровати, открывает любимый томик Чехова. В книге записка. Отправитель разгадан сразу. «Моя ревнивая птичка, приглашаю тебя проводить со мной закат. Надеюсь, ты его любишь также как рассвет. А ещё осмелюсь попросить немножко побыть моей музой... У меня в руках появилось бесценное сокровище, думаю, ты оценишь. Оденься, пожалуйста, потеплее, ещё сыро. Встречаемся у ворот в семь». Улыбается.