Промінь

***

—Про Пашку? — несмело переспрашивает Тина. Она до сих пор помнит о том дне, когда Дан перевернул камень с нацарапанной аббревиатурой. Когда он ничего не сказал о шестом таинственном друге, оставив в ответ на своё громкое молчание волнительный шлейф её вопросов. Тина тогда почувствовала, что ему нелегко говорить на эту тему. Не знает, может ли это ограничиваться силой её врождённой интуиции и развитой эмпатией, или можно говорить о связи между ними, появившейся в момент первой встречи взглядами или всё-таки... намного-намного раньше? Скрепляют руки, утопая в шуме звёздного неба, которое в этот день особенно громко поёт для них в мёртвой тишине своей бесконечности. Напевает знакомую космическую мелодию, под которую абсолютно каждый из человеков появляется и уходит из этого мира, попадая в точку сжатия временной пружины. Конец начала или начало конца, как посмотреть. Строясь в нервные такты бессовестно фальшивят падащие звёзды... хулиганки. Но звезды тоже дети. По космическим летам они значительно младше большого взрыва и пустоты. Им абсолютно рано взрослеть. —Да, нам тогда по двенадцать тринадцать было, чуть младше тебя сейчас, золотые чудесные годы и крепкая пацанская дружба, о которых можно только мечтать. Дерзость, смелость, свобода — взрослые дали нам на всё это право. И наш Промінь был совершенно другим, он единственный лагерь, который осмелился дать детям подобную свободу. Вздыхает Дан, а душа трещит по швам от волнения, без остатка наполняясь тревогой. Срабатывает инстинкт душевного самосохранения, но Дан игнорирует его, потому что знает, зачем всё это ей рассказывает. —Мы никогда не сидели в корпусах, не перемещались с вожатым и не были обязаны подчиняться такому строгому порядку, как у вас. Но все эти правила действовали до одного случая… Тина лнет в его груди, пытаясь помочь ему своим теплом, но его голос по-прежнему дрожит. И, кажется, большего испытания Дан ещё не проходил. —Пашка рос в семье, которую приятно считать максимально благополучной. Любящие друг друга родители, встречающиеся со школы, он единственный долгожданный ребёнок, в котором вся семья души не чает и старается вкладывать только самое лучшее. Пашка ни разу не видел, чтобы родители сильно ссорились и вообще выходили из привычного эмоционального равновесия. Он даже не видел их поцелуев или тёплых объятий. Они жили по правилам и не позволяли себе ничего лишнего в воспитании сына. Ему судьбой было предрешено вырасти ребёнком с здоровой крепкой психикой, ведь в семье всегда царили мир и гармония. Но, как потом оказалось, последняя была видимой. Они развелись быстро, без лишнего шума и сомнений. В один день всё решили одним заявлением в суд. Приехали в родительский день нарядные улыбающиеся привезли нам всем голландские вафли, пахлаву и так, между делом, сообщили, что по возвращении из лагеря Паша будет жить в новой квартире, которую мать купила после размена их старой, а отец уедет жить и работать в Польшу. Что семья закончились. Вот в общем-то и все. Из нас тогда никто не обратил на эту новость особого внимания, в наших в семьях ссоры похлеще были, кто-то отцов своих не знает, у кого-то рукопашная после каждой получки. Мы не знали, что Пашка переживает такую же тихую, как его родители, внутреннюю смерть. Мы даже не догадывалась, что один из нас погибает на наших глазах. Тина опускает голову, ощущая, как бьётся Даново сердце. Чувствует, что даже магия звёздной ночи не помогает ему справляться с подступающей старой болью. Время ещё никогда никого не лечило. И она не знает, что с ним делать. Чертит пальцами узоры на его щеках, узнавая, каким беззащитным и искренним он может быть... В каждом дьяволе сидит своя собственная чистая боль. Но Дан намерен продолжать. Сломается, заболеет душой, всё неважно. Главное, помочь ей открыться. —Тот день я помню по минутам, тогда после завтрака пошли в поход за ягодами. Была пора брусники… вкусной, как никогда сочной. Обсуждали тогда только появившиеся велосипеды с ручным тормозом, и будет ли дождь после обеда, хотелось погонять в футбол или хотя бы покидать в корзинку мячик. Пашка шёл с нами, молчал, тогда ничего не предвещало беды. У меня не было даже слабого ощущения, что что-то может пойти не так. Хотя помню, каким несвойственно громким был лес. Но мне ничем не помогли его подсказки. И я не могу простить своей душе это роковое молчание. Тина нервно жмурится, цепляясь руками за края пледа, боится услышать продолжение. Она слишком разумная девочка, чтобы верить в счастливый конец. Но ей так хочется. —Уже возвращались в лагерь, когда Паша сказал что-то странное, точно не помню, но его тихое спасибо в конце до сих пор в памяти. Уже виднелись крыши лагеря, когда мы заметили, что его с нами нет. Паша отстал. Всполошившись, обежали все наши тропы. Мгновенно догадались, что могло случиться. Фантазия у всех, дай бог, каждому. Нашли его корзину у скалы А на следующее утро альпинисты, вызванные из города, нашли нашего Пашку. Не знаем, как он решился на прыжок. Что чувствовал и думал перед тем, как шагнуть. У каждого своя межа. Но его детская мечта осуществилась, он научился летать. Дан смахивает рукой пот со лба и сжимает челюсти, чтобы не закричать и не напугать Тину. Закусывает язык и продолжает: —Если хотя бы кто-то из нас заметил его состояние. Просто поговорил… Все могло быть по-другому. Жизнь шестерых была бы иной. Тина вытирает слезы, Дан прижимает её к себе, нежно гладя её по волосам и бедрам, по всему, что в его доступности. Взгляд она прячет. Боится обмениваться с ним болью и страхом. Им и своей собственной хватает с головой. —Я живу с этим постоянным и нескончаемым ощущением вины и чувством его присутствия. Промiнь стал другим, наша дружба тоже. Уже никогда не будет, как раньше. Его родители приехали в лагерь через девять дней, чтобы раздать детям конфеты. Помянуть. По-прежнему спокойные и любезные, их выдавали лишь тёмные наряды и чёрный платок на материнской голове. Тогда мать сказала, что, возможно, они ещё подумают и повременят с разводом, раз такое произошло. Ещё подумают, понимаешь? Цедит Дан, и его голос пропадает, не выдерживает очередного всхлипа, разрывающего горло. Во рту страшная горечь, на сердце нескрываемая слабость. —Я никогда никому об этом не рассказываю, но смирится не могу. А в тебе… Тин, у тебя взгляд Пашки в тот день. Я узнал это отчаянное одиночество в собственной боли и полную растерянность. Особый вид детской боли. Знаешь. Больше всего на свете я хочу тебе помочь. Я не могу позволить, чтобы, с тобой случилось то же, что и с ним. Ты мне очень... Они замирают, прячась в объятиях друг друга. Их накрывает страх и беспомощность. Терновка представляет, каких усилий стоило Дану это признание. Несмотря на то, что девочку саму накрывает дрожь, она укладывает Дана на свои колени и ласково перебирает его кудри. У него выскакивает сердце, но её объятия, действительно, лечат. Он водит носом, как ребёнок, прижимаясь к её коже. А она сдерживает в себе истерику. Смотрит на небо, зная, что он ей дан судьбой не просто так. Доверяет небу и творцу, но по-прежнему не понимает, чем Дан сможет ей помочь. Чем ей вообще можно помочь? —Тин, я открыл тебе самый болезненный и тревожащий уголок моей души, если ты не поделишься... — Дан верит, что сможет, хотя бы как-то облегчить её состояние. Его воспитывали с простой истиной — в этом мире нет ничего невозможного, а не верить в свои силы — это просто кощунство. —Я расскажу, Дан, только дай мне собраться с силами, — девочка сглатывает подступивший ком и пытается понять, с чего именно начать... И как говорить о настолько личном с человеком, который практически ничего не знает о её жизни. —Ты сможешь, моя самая сильная малышка, — целует её в шею, соединяя руки под её грудью. Тина заправляет волосы за уши и с трудом берет дыхание. —Я тебе уже говорила, что у меня очень строгий отец, — решается, — да и мама меня не очень-то поддерживает, ей удобнее вставать за спину мужа и действовать, опираясь на его волю. Я в их семье неожиданный нежданный ребёнок. Родив сына, родители решили поехать на север заработать денег для того, чтобы построить собственный большой дом и накопить на образование Стаса. Папа грезил о сыне — известном первоклассном юристе. Мамина беременность стала неприятным сюрпризом, собирающимся нарушить все их планы. Климат и условия там суровые, о рождении ребёнка в семье, которая временно поселилась для заработков, речи быть не могло. Комната, которую они снимали, была старой и ветхой, в особо ветреные ночи продувало окна, спасали только вата в щелях и ковры, которые в тех краях вешали на все стены и клали на пол в два, а то и в три слоя. Даже со здоровым и сильным Стасом было тяжело, он то и дело подхватывал насморки и ангины. Папин вердикт был прост и логичен — аборт. В женской консультации все было также не радостно, никаких улыбок врачей и плакатов о счастливом материнстве. Определили срок и без тактичных приготовлений спросили — оставляем ли плод? Неудивительно, когда в регионе на сто рождений приходится сто пятнадцать прерываний, и это только по официальным данным. Но мама рискнула, очень мечтала родить девочку. Обещала, что справится. Папа кричал, крутил пальцем у виска, обвиняя мать в безрассудстве, но в конце концов сдался. Всё равно не верил в мою живучесть. Но и мамино счастье длилось недолго. Ей не дали декретный отпуск, пришлось увольняться с работы, у папы из-за сокращений забрали одну из ставок. А на втором месяце моей жизни, у мамы пропало молоко. Долгожданная девочка приносила ей слишком много хлопот. Становилось сложно растить нас со Стасом. Стало не хватать денег не только на игрушки, но и на одежду и еду. Папа злился, работал, как зверь, хотел, чтобы у его наследника было все. А у его дочки не было ни одной куклы. Пришлось вернуться домой, мечты родителей о счастливой жизни рухнули. Папа, кажется, стал ко мне ещё холоднее. Вкладывал силы только в брата, как в единственную оставшуюся надежду семьи. А меня собирался отучить на фармацевта и удачно отдать замуж. Какой от меня ещё может быть толк? Дан дрожит, его восхищает с какой силой и мудростью девочка рассказывает жестокую историю своей жизни. Хочется взять её в объятия и больше никогда и ни за что её не отпускать. Є діти ті, що не плачуть — ті, що не просять на руки. —Я жила постоянной в нелюбви, и, кажется, никогда не познала ничего кроме родительских упрёков и строгих наставлений, что и как я должна делать, чтобы приносить меньше хлопот. Если бы однажды к нам не приехала моя бабушка... Увидев расстановку сил в нашей семье и маленькую забитую девочку, практически не выходящую из спальни, взялась за моё воспитание. На год оставшийся до школы перевезла к себе, потом забирала каждые летние каникулы. Учила музыке, брала в парк и читала мне добрые христианские рассказы, водила в кино на фильмы. На свои сбережения купила мне две дорогие импортные куклы и шила им одежду. Пусть кукол было не так много, как у других девочек, но их гардеробу завидовали все. У них были и льняные сарафаны с традиционными веночками и бархатные платья по последней французской моде. Особенный восторг у меня был, когда бабушка связала мне и кукле одинаковые наряды — красную юбочку и топик с вишенкой на груди. Я тогда была такая счастливая. В моей жизни нет ничего роднее ласковых бабушкиных объятий, её шероховатых рук, запаха варящегося варенья и скрипа двери, ведущей на уютную кухонку. Она моя волшебница. Первая, кто полюбила меня безусловной любовью, и научила любить меня. Она подарила мне веру. Я жила от лета и до лета. И каждый раз внутренне умирала, когда родители забирали меня домой. Плакала всю дорогу, безразлично смотря на виднеющиеся крыши родного города. Но не сдавалась, зная, что скоро снова придёт тепло, и я поеду в самый родной и любимый дом, где всегда скрипит калитка, сколько не смазывай петли, а по утрам будят назойливые птицы. Бабушка запрещает мне сдаваться. Но этим летом отец сделал самый болезненный укол в моё сердце. Он не разрешил мне поехать к ней на лето. Ничего не объяснил, просто закинул мой чемодан обратно в шкаф и вручил список литературы, который я должна прочитать за лето. Сначала просто оставил дома, но устав от моих истерик и попыток сбежать, отвёз меня сюда. Сказал: «Вокруг лес и скалы, не сбежишь. Неблагодарная дочь, мы тебе путёвку оплатили, а ты даже спасибо не сказала». —Плачь, пожалуйста, плачь, — умоляет Дан, видя, как её трясет от переполняющих эмоций. Я не могу даже позвонить, услышать её голос, спросить как её здоровье. Там не ловят телефоны. Бабушка зимой серьёзно переболела и говорила мне, что особенно ждёт это лето, чтобы увидеть меня... А я не могу. Девочка плачет. А Дан даже не может подобрать слов, чтобы вклиниться в её монолог. Лишь крепче сжимает девочку в тисках, живым трепетом наполяняя маленькое тельце силами. —Дыши, живи, ты сильная и, как никто другой достойна большого красивого счастья. —Единственный аргумент отца, который я слышала, заключался в том, что мне нужно социализироваться, что в моем возрасте нужно общаться с подругами, а не сидеть в селе. А я не могу, у меня душа не на месте. Мне хочется домой, — всхлипывает она. Как же Дану хочется вернуть её домой. —Ну, малыш, не переживай так, — целует её, потому что больше не может это слышать. Слишком больно, слишком тяжело. Снова вторит ей что-то о помощи. Тина ещё ребенок, но прекрасно понимает, что здесь нечем помочь. Никто не в силах научить родителей любить собственного ребёнка. Никто не расскажет отцу, что с дочкой можно быть ласковым и нежным: плести ей смешные косички с неровным пробором, щекотать нежные щёчки трехдневной щетиной, носить дочку на руках. И на своём примере показывать, как к ней должен относиться её мужчина. Любому мужчине сложно любить девушку, которую не любил её собственный отец. —Я не плачу, — пророняет малышка и прижимается к нему. Несмотря на боль, режущую сердце, в его объятиях ей хотя бы тепло. Дан — единственный человек, который не осуждая, выслушал её. Она благодарна ему уже за это. —Я буду рядом… — шепчет он. Тина поднимает взгляд, криво неловко улыбается и со всей накопившейся болью спрашивает: —До четверга?