Правильное решение/Неправильные вещи

      Четверг, 1 февраля 1996 г.       Северус внимательно смотрит на меня уже пятнадцать минут.       Я знаю, что это тест. Возможно, он находится в моей голове в этот самый момент.       Но, чёрт возьми, как мне скучно.       На протяжении последнего месяца я приходил в его кабинет два раза в неделю. Я медитировал и очищал свой разум три раза в день, согласно его указаниям. Мы строили стены — настоящие стены. Когда я пришёл на прошлой неделе, меня ждали кирпичи и цементный раствор. За два часа мне удалось построить кирпичную стену высотой в три фута.       Однако за всё время он ни разу не упомянул о грёбаной шкатулке для украшений. Она по-прежнему спрятана под запасными мантиями и старым пергаментом на самом дне моего сундука.       Я не отвожу напряжённого взгляда от его глаз и начинаю писать эссе по древним рунам. Мысленно. Проходит около десяти минут, прежде чем его голос нарушает царящую в кабинете тишину.       — Думаю, там имеются в виду древнеегипетские руны, а не скандинавские.       Я моргаю, как мне кажется, впервые за полчаса. Северус поднимает бровь.       — Поздравляю, Драко. Ты провалил свой первый тест, — говорит он и, скрещивая руки на груди, отходит от меня.       Мой рот открывается и закрывается. Я фыркаю.       — Как я мог провалить тест, если даже не знал, что прохожу его?       — Ты думаешь, Тёмный Лорд предупредит тебя, прежде чем проникнуть в твой разум? — говорит он, грея чайник. Мои щёки вспыхивают от этого комментария.       — Это просто смешно, — я встаю, хватая школьную сумку. — Ты ничему меня не научил! Ты полное дерьмо в этом, знаешь? — я стремительно разворачиваюсь на каблуках — этому несдержанному жесту я научился у него — и топаю к выходу.       — Хочешь знать, что мне удалось узнать, пока ты работал над своим эссе по древним рунам?       — Нет, — я тянусь к дверной ручке.       — Мисс Грейнджер пьёт кофе, а не чай. — Сказанное заставляет меня остановиться, но я всё ещё стою к нему спиной. — Она смеётся чаще бесшумно, чем вслух. — Я сглатываю. — Она любит сахарные перья. Это откровение подвело меня к чёрной пропасти твоих фантазий, куда я бы предпочёл никогда не следовать…       — Прекрати.       — …факт остается фактом: твой разум не так хорошо подготовлен, как тебе хочется думать. Мисс Грейнджер не в безопасности, пока ты остаёшься слабым в защите своих мыслей.       Я поворачиваюсь к Снейпу.       — Не в безопасности?! Интересно, как я могу подвергать её опасности? Она и сама прекрасно с этим справляется!       Он изучает меня внимательным взглядом.        — У него есть планы на тебя, Драко. Ты должен знать это.       Я моргаю, притворяясь, что эта информация мне прекрасно известна.        — И?       — Он захочет проверить, насколько ты верен.       Я снова подхожу к нему.       — Я верен Тёмному Лорду, — процеживаю сквозь зубы, переходя на шипение.       — Надеюсь, что так. Это будет на пользу мисс Грейнджер.       Я смотрю на Северуса, не отрывая взгляда. Чайник свистит, заставляя его обернуться на звук. Он наливает в чашку кипяток.       — Ты готов попробовать снова?       Мышцы моей челюсти напрягаются.       — Я не могу поверить в то, что Тёмный Лорд захочет часами копаться в моём сознании. Твои уроки не имеют смысла, — рычу я.       — Дело не в часах, Драко. Дело в терпении и тренировках, — он делает глоток чая и ставит чашку на стол.       — Терпение и тренировки ради чего? Ты ничего не рассказал мне о чёртовой шкатулке и о том, как всё это сможет помочь мне…       — Легилименс, — произносит Снейп глухим шёпотом.       Вспышка света несётся ко мне, и от неожиданности я ломаю построенную в голове кирпичную стену.       Она разлетается на куски, крошится и трескается.       Насильно стираю свои мысли, позволяя гневу улетучиться. Но Снейп толкает двери, открывает замки и продвигается вперёд, и я внезапно вижу то, чего никогда не видел раньше.       Она стоит передо мной на мощёной улице. Я направляю на неё свою палочку, заставляя её глаза широко распахнуться. Её палочка лежит на земле. Вокруг нас звучат оглушающие взрывы. Я опускаю руку вниз, чувствуя, как в груди бешено колотится сердце. Она делает быстрый вдох, хватает свою палочку и убегает.       Я в бальном зале Малфой Мэнора. Тёмный Лорд стоит передо мной и кажется более высоким, чем обычно. Медленно до меня доходит, что я стою перед ним на коленях, как мой отец.       — Ты колебался, Драко, — шипит он. — Они видели тебя. Скажи мне, почему?       Я смотрю в его красные глаза, и решаю солгать. Говорю, что не сдавался, а проиграл в бою. Что она одолела меня.       — Легилименс, — выкрикивает он. Нырнув в мои воспоминания, Волдеморт видит мои тайные желания, пробиваясь сквозь стены, растягивая границы моего сознания в поисках правды, и, несмотря на моё сопротивление, находит её.       Я всё ещё нахожусь в Мэноре. Взгляд Тёмного Лорда устремлен вниз. Кто-то ещё лежит у его ног. Кто-то с непослушными кудрями и широко раскрытыми глазами. Крик срывается с её губ. Тёмный Лорд смеётся, как и толпа вокруг.       — Это будет тебе уроком, грязнокровка, — смеясь, говорит Волдеморт. — За то, что соблазняешь чистокровных, заставляя их преклоняться перед тобой.       Она просит её пощадить, а затем снова вскрикивает, когда в её тело ударяет вспышка заклинания. Я опускаю взгляд вниз и понимаю, что свет исходил из моей палочки.       — ПРЕКРАТИ!       Я снова в классе Снейпа, стою на коленях, чувствуя, как по телу стекает пот. Моё зрение затуманено, и я жадно хватаю ртом воздух.       Мой взгляд поднимается на Снейпа. Он потягивает чашку чая.       — Что это было? Что ты сделал? — выдыхаю я, пытаясь прийти в себя.       — Это была искусная легилименция на нетренированном уме.       Я бросаю на него свирепый взгляд. Его сальные волосы развеваются от резкого поворота, когда Северус разворачивается, чтобы поставить чашку на стол.       — Это не базовая окклюменция, Драко, — говорит он. — Если всё, что тебе нужно, — это умение скрыть свои мысли от назойливых, любопытных умов, тогда с этим тебе может помочь и твой отец. — Он смотрит на меня сверху вниз, так как я всё ещё стою на коленях. — Этот вид окклюменции, напротив, предназначен для того, чтобы посмотреть в глаза Тёмному Лорду и суметь ему солгать. Для момента, когда ты скажешь ему, что не предан никому, кроме него. И, можешь поверить мне на слово, этот день ближе, чем ты думаешь.       — Я не предан ей.       Он смотрит на меня сверху вниз, и я вижу вспыхивающую в его глазах жалость.       — Драко, ты не мне должен лгать.       Я сглатываю, чувствуя подступающую к горлу желчь. Её истошные крики всё ещё слышатся в моей голове. Делаю глубокий вдох, прогоняя кошмар, и наконец-то поднимаюсь на ноги. Я смотрю на Северуса, мысленно пряча её за кирпичной стеной.       — Готов? — спрашивает он, сидя за своим столом.       Я сажусь на стул.       Я даю ему возможность не отрывать от меня взгляда в течение следующих четырех с половиной часов и стараюсь ни о чём не думать.

***

      Суббота, 18 сентября 1999 г.       Я слышу щелчок затвора камеры, когда выхожу из Азкабана. Даже не пытаюсь найти в себе силы на то, чтобы поднять голову. Скитер справится и без этого. Она сможет вывернуть всё так, как ей выгодно.       Через камин направляюсь в «Дырявый котёл». Я всё ещё не готов встретиться с матерью.       Опрокидываю порцию огневиски и отправляюсь в совятню. Адресованное Кате письмо уже написано наполовину, когда я вспоминаю, что она занята все выходные. Сминаю записку в кулак, стискивая челюсти, параллельно перебирая имена в голове. Кого я смогу вынести сегодня?       Складываю и запечатываю записку для Жаклин, когда осознаю, что она брюнетка с умными глазами и идеальными зубами. Рву письмо.       Бросаю взгляд на часы. Сейчас чуть больше пяти вечера. Мне всё ещё нужно найти девушку, которая согласится встретиться со мной за ужином в шесть. Самое позднее — в семь вечера. Девушку, которая будет служить доказательством читателям «Ежедневного пророка», что у меня нет определённого типажа и желания умереть в данный момент.       Судорожно потираю лоб. Придётся выбрать Жаннетт. Она — светловолосая француженка, и я знаю, что она готова бросить всё ради вечера со мной.       Посылаю сову. Ещё одно письмо отправлю Скитер. Третье — метрдотелю ресторана. И возвращаюсь в «Котёл», чтобы выпить ещё одну порцию огневиски.

***

      Воскресенье, 19 сентября 1999 года       — Оу — тянет мама, бросая на меня взгляд поверх газеты. — Ты знал, что у мисс Грейнджер сегодня день рождения?       Да. Конечно, я знаю.       Она продолжает:       — Может быть, ты пошлёшь ей открытку? Или принесёшь ей что-нибудь завтра на работу в качестве подарка?       — Нет, мама.       Я чувствую на себе её острый взгляд, но продолжаю пялиться на свой тост в попытке его избежать.

***

      Понедельник, 20 сентября, 1999 г.

      ГЕРМИОНА ГРЕЙНДЖЕР И РОНАЛЬД УИЗЛИ СНОВА ВМЕСТЕ!

Рита Скитер

      Я пялюсь на снимок, на котором Уизли тянется к Грейнджер с поцелуем. Нежно. Так, как будто она может разбиться.       Позволяю себе задержать на колдографии взгляд ещё несколько секунд, а после закрываю газету. Всё это время мамины глаза внимательно следят за каждым моим движением.       — Я несколько удивлена. Думала, что мистер Уизли покинул страну, — говорит она.       — Это неудивительно, — отвечаю, вставая из-за стола и стараясь мысленно снять с себя сковывающее тело напряжение. Я знаю, что мои глаза выглядят безэмоционально, когда выдыхаю: — Они влюблены друг в друга уже несколько лет, ты же знаешь.       Покидаю комнату и, предварительно забрав у Миппи свою сумку, направляюсь к камину и бросаю в него летучий порох. Появившись в атриуме, я направляюсь к лифтам. Три человека, находящиеся со мной в кабине, оживлённо разговаривают, и я пытаюсь мысленно от них абстрагироваться. Не сразу замечаю, что все они спускаются в залы суда, пока двери не открываются в тёмном коридоре подземелья. Закатываю глаза, ожидая, пока они выйдут, а четверо других сотрудников Министерства зайдут. Мы поднимаемся наверх, и двери снова открываются в атриуме.       Три человека заходят в лифт, включая Грейнджер.       Мой пульс не скачет. Взгляд не тянется к ней. Тело не покрывается мурашками.       Лифт останавливается на каждом уровне. Грейнджер меня не заметила. Мысленно считаю уровни в ожидании, когда она выйдет на четвёртом.       И вдруг она выкрикивает:       — Я не обручена! Хватит искать кольцо!       Все присутствующие подпрыгивают от неожиданности. Ведьма в ярко-синей мантии покрывается красными пятнами.       На пятом уровне выходят все, кроме неё и одного пожилого мужчины. Грейнджер смотрит вверх, пытаясь справиться со смущением. Карие глаза округляются, когда она замечает меня.       — Извините, — нервно смеётся она. — Это было долгое утро.       Я сосредотачиваюсь на пустоте внутри себя.       — Очевидно, — говорю я.       Грейнджер краснеет и в спешке выбегает из лифта, когда двери открываются на четвёртом уровне.       У неё хватает наглости краснеть. Чувствую, как ярость медленно закипает во мне. Целуется с возлюбленным детства. Заигрывает с коллегой. И краснеет, когда смотрит на меня.       Она точно меня дразнит.       Пальцы пробивает нервная дрожь.       Я всё ещё чувствую её сладкий запах, пока лифт поднимается на мой уровень.

***

      Вторник, 21 сентября 1999 г.       Дорогой Драко Малфой,       Ты меня не знаешь, зато я помню тебя прекрасно. Я училась в Шармбатоне, но присутствовала в Хогвартсе во время проведения Турнира трёх волшебников. Я видела тебя на Святочном балу и…       Я воспламеняю письмо.

***

      Среда, 22 сентября 1999 г.       Голдштейн считает это очень смешным.       Он создал бланк заявления на кандидатуру леди Малфой и раздал его по отделу. Он пригрозил разослать копии заявления по всему Министерству, если я не признаю его шутку смешной.       В конце концов, Поттеру пришлось вмешаться и попросить Голдштейна уничтожить бланк, пока я окончательно не взорвался.       В итоге, я срываю злость на Поттере.

***

      Четверг, 23 сентября 1999 г.       — Что с тобой, Драко? Ты как будто сам не свой.       Катя макает салат в заправку и поднимает бровь в вопросительном жесте.       Отвечаю ей пристальным взглядом.       — Я в порядке.       — Ты точно не в порядке, но не собираешься обсуждать это со мной, как я полагаю.       — Нет. Не собираюсь. Наша договорённость не распространяется на обсуждение эмоционального состояния.       Я яростно вонзаю нож в содержимое своей тарелки. Катя делает паузу, прежде чем продолжить:       — Наше соглашение также может закончиться, стоит ему перестать быть взаимовыгодным, — тихо говорит она. Я шумно сглатываю. — Колдограф уже здесь. Ты собираешься притворяться, что наслаждаешься обедом, или мы сегодня разыграем наше расставание?       Я делаю глубокий выдох, чувствуя, как воздух поступает в лёгкие и проясняет сознание.       Наконец-то поднимаю на Катю взгляд.       — Прости. У меня была чертовски трудная неделя.       Я улыбаюсь ей, и она дарит мне ответную улыбку.       Щелчок камеры нарушает воцарившуюся тишину.

***

      Пятница, 22 августа 1997 г.       Её лицо на первой полосе «Пророка», и я чувствую, как мои внутренности скручиваются.

      МАГЛОРОЖДЁННЫЕ РАЗЫСКИВАЮТСЯ ДЛЯ ДОПРОСА

      Я опаздываю на встречу с Крэббом и Гойлом. Мы договорились отправиться в Косой переулок, чтобы купить необходимые школьные принадлежности, но её лицо, уставившееся на меня c бокового столика заставляет меня остановиться. Её имя в самом начале списка.       Тихий свист слева заставляет меня вздрогнуть. Я резко бросаю газету и начинаю искать свой мешочек с монетами, собираясь уходить.       — Кто эта красотка?       Оглянувшись, я замечаю, как Роули выходит в наш холл из столовой, уже отведав завтрак, который подали ему мои эльфы. Он берёт газету со столика в небрежном расслабленном жесте, словно находится в своём доме. Я думаю, так он себя и чувствует.       За ним выходит Долохов, и я совершенно уверен в том, что он моет свои засаленные патлы только тогда, когда Тёмный Лорд находится в городе.       Они вызвали Волдеморта несколько недель назад, когда наткнулись на Поттера в кафе, но вернулись с миссии с пустыми руками. Они были весьма неприятны мне с тех пор, как Тёмный Лорд попросил меня… «помочь» с наказанием за их неудачи.       Я пытаюсь незаметно уйти, так как они не упускают возможности вылить на меня словесный ушат дерьма, как вдруг Долохов произносит:       — Это она! Та сука, которая наложила на нас Обливиэйт! — он выхватывает газету у Роули.       — Это она?       — Да, это та грязнокровка, подстилка Поттера.       Я разворачиваюсь к каминам, готовый проскользнуть мимо.       — Жаль, что мы не схватили её, когда у нас был шанс, — шипит Роули. — Теперь она будет стоить для нас круглую сумму.       Чувствую, как тело немеет от напряжения.       — У тебя не хватит денег на неё, — Долохов давится смехом. — Начальная цена — десять тысяч.       Моя рука замирает на полпути к летучему пороху.       — Мы могли бы скинуться и поделить её, — отвечает Роули. — Она ведь многоразовая!       Я резко разворачиваюсь. Мои глаза леденеют, а тело наливается яростью.       — О чём вы, идиоты? — выдыхаю, пытаясь сдержать эмоции.       Они оба поворачиваются ко мне.       — У тебя привычка подслушивать, щенок? — выплёвывает Долохов.       — Я нахожусь в собственном доме, — холодно отвечаю, приподнимая бровь.       — А ты как думаешь, Малфой? — Роули выхватывает у Долохова газету, и я снова сталкиваюсь взглядом с её лицом. — Как думаешь, она целка? Или Поттер успел её поиметь?       Я продолжаю на них смотреть и шумно сглатываю.       — Какое тебе дело?       — Она стоит на пять тысяч больше, если ещё осталась чистой, — отвечает Роули, поворчивая газету к себе. Я вижу, как его сальный взгляд проходится по её лицу.       — Она грязнокровка, — обрывает его Долохов. — Она не может быть чистой. На что, кроме перепихона, они годятся? — Моя кожа зудит, когда он поднимает на меня взгляд. — Что ты думаешь, Драко? — его глаза темнеют. — Ты в доле? Я думаю, десяти тысяч с каждого должно хватить.       — Зачем нужны деньги? — выплёвываю я.       Роули поднимает на меня взгляд.       — На аукцион.       Моя кровь леденеет, но я пытаюсь сохранить на лице невозмутимый вид.       — Макнейр придумал это, — продолжает Роули. — Каждый, кто выживет после поражения Ордена и Поттера, будет выставлен на аукцион. Грязнокровки, предатели крови. Все, кто представляют хоть какую-то ценность.       — Мы можем пустить её по рукам и меняться каждую неделю, что думаешь? — тянет Роули, снова глядя на снимок, параллельно поправляя брюки.       Хочется достать палочку, которой уже однажды доставил им адовую боль. Я помню, как Волдеморт шептал мне на ухо, приказывая заставить их страдать.       — Простите, джентельмены, — нахожу в себе силы на ответ. — Я не привык делиться.       Бросаю летучий порох в камин и исчезаю в зелёном пламени, скрываясь от искажённых яростью лиц.       Пред тем, как я оказываюсь в «Горбин и Беркс», до моего слуха доносится выкрик:       — Побереги свои сикли, Малфой!       Через мгновение я переступаю через каминную решётку и поднимаю руку в обрывистом жесте, приветствуя мистера Горбина. Я бреду по Лютному переулку к Крэббу и Гойлу. Встретившись, мы идём за покупками уже вместе.       Пока они задают вопросы о Волдеморте и его планах, из моей головы не выветривается картинка — её распущенные непослушные волосы на полу. Только борется она не с Круциатусом.

***

      Пятница, 24 сентября 1999 г.       — Малфой, — произносит неуверенный голос. — Эм, не хочешь спуститься вниз вместе?       Я поднимаю глаза и вижу замершего у двери Поттера, который переминается с ноги на ногу прямо возле моей кабинки, будто он в любой момент готов сорваться на бег.       Это зашло слишком далеко, правда. Все эти гриффиндорские дела. Выпивка после работы и миссии по улучшению мира. Я набросился на Поттера два дня назад, когда он заступился за меня, а он всё ещё пытается завязать со мной дружбу.       Он жалеет меня, одинокого слизеринца.       Мой взгляд холоден, когда я говорю:       — Я даю показания после обеда.       Его брови поднимаются в удивлении. Он заикается и, спотыкаясь, выходит из кабинки.       Гриффиндорцы слишком слабые, и им комфортно в своей слабости.       После обеда, который я провожу в одиночестве, я отправлюсь в залы суда. Я пришёл за полчаса, но, по крайней мере, не находился в проклятом офисе.       Опускаю взгляд под ноги, впиваясь глазами в каменный пол и стараясь очистить разум. Представляю смотрящего на меня Северуса, пытающегося найти в сознании открытую дверь.       Размеренный стук каблуков разрезает тишину, и мой взгляд направляется в сторону звука. Глаза цепляются за знакомую пару отвратительных туфель. Я не могу и минуты провести без этих людей.       — Малфой, — кивает она холодно, будто мы просто знакомые.       — Что ты тут делаешь?       — Даю показания Визенгамоту. Я полагаю, ты здесь по той же причине?       Она здесь, чтобы освободить Долохова.       Моя челюсть сжимается. Я должен отвести от неё взгляд. От её глупости. Задёргиваю занавески своих воспоминаний, пока перед глазами не разыгрались все мои старые страхи.       Помолвлена с Уизли. Заигрывает с О’Коннором. Краснеет, когда смотрит на меня. И жалеет насильников и убийц.       — Скажи мне, Грейнджер, — слова срываются с губ прежде, чем я успеваю проанализировать, куда они заведут. — Ты считаешь своей приоритетной задачей — освободить всех Пожирателей смерти? Свидетельство в защиту обвиняемого отмечено постоянным пятничным пунктом в твоём ежедневнике?       Мой взгляд пустой, когда я смотрю на неё. Грейнджер удивленно моргает, хлопая ресницами. Я слышу её мягкий шёпот: «Спокойной ночи, Драко». Стараюсь вытравить его из сознания, прежде чем она произносит:       — К твоему сведению, сегодня я даю показания против обвиняемого, — говорит она. В её глазах горит огонь, и я чувствую, как жар распространяется по моему телу. Она поднимает бровь, готовая к словесной драке. — Не волнуйся, Малфой, ты всё ещё исключение из правил.       Мои внутренности скручиваются. Как у подростка, услышавшего признание от девушки, в которую давно влюблён. Но это не то, что она имела в виду. Не то, что есть между нами.       Тебе придётся решить, Драко, чего ты хочешь больше.       — Исключение… — шепчу я, перекатывая это слово на языке. Быть её исключением…       Губы Уизли на её губах.       Её исключение, но не более этого.       Этот бизнес или твоя грязнокровка.       Последний камень встаёт на своё место в стене. Что-то внутри меня щёлкает. Всё, о чём я могу думать, сводится к одной фразе: «Держись от меня подальше, Гермиона Грейнджер».       — А кто попросил тебя спасать меня, Грейнджер? — делаю шаг в её сторону. — Потому что я не просил тебя о жалости. Мне не нужна «спасительница», — со всей неприязнью выплёвываю это слово.       Её щёки становятся красными, а дыхание прерывистым, когда она отвечает:       — Я никогда не вызывалась быть твоей «спасительницей».       Делаю шаг к ней, что равно прыгнуть с обрыва.       — Тогда для чего ты вызвалась быть ей?       Грейнджер тяжело дышит, её взгляд скользит к моему рту, прежде чем она что-то говорит, заикаясь и удивлённо моргая. Её грудная клетка быстро вздымается, натягивая блузку, и мне становится интересно, знает ли она, что скрывается за её клеймом золотой девочки?       — Значит, это долг жизни?       Она прищуривается.       — Долг жизни?       — Ты спасла меня от пожизненного гниения в Азкабане. Так что, теперь я твой должник, Грейнджер? Так это работает?       Я вижу тень замешательства на её лице, и понимаю, что дело вовсе не в долге жизни. Она опускает взгляд вниз, и я чувствую, как по телу проходит холодок, когда я осознаю…       Это не было жалостью. Не было торгом. Она боролась за меня по доброте душевной. Потому что верит в меня. И когда она шепчет, глядя на меня из-под длинных ресниц: «Если уж на то пошло, Малфой, долг возвращён», я понимаю, что она считает меня стоящим усилий.       Исключение.       Чувствую подкатывающую к горлу желчь от осознания глупости умнейшей ведьмы нашего поколения.       — Я имела в виду то, что сказала на твоём суде. Если бы ты опознал нас в поместье…       Я слышу её истошный крик. Слышу хриплый голос отца в своей голове — она — твоя слабость.       — Замолчи. Прекрати идеализировать ту ночь!       Она испуганно подпрыгивает и изучает меня, словно ожидает, что я извинюсь перед ней и вернусь к обычному разговору.       — Мне было наплевать на спасение мира, на то, чтобы остановить Тёмного Лорда, на тебя и твоих идиотских друзей, если на то пошло!       Я убираю волосы с лица отрывистым движением головы и глубоко дышу, пытаясь успокоить свой разум.       — Я знаю, что ты узнал меня, — говорит она. — Я знаю, что ты опознал меня и Рона и мог бы легко…       Ах да. Рон.       — Сдать тебя Пожирателям смерти? Тебе бы это понравилось, Грейнджер? Такой поступок был бы достаточно логичным для твоего рационального мозга?       Она всё ещё думает, что что-то во мне заслуживает спасения. Пришло время избавить её от этих мыслей.       — Ты хоть знаешь, на что они способны? — говорю я, делая ещё один шаг в её сторону и замечая, как она прижимается спиной к стене. — Долохов? Пожиратели смерти? — Грейнджер интуитивно тянется к руке, на которой красуется шрам. — Я имею в виду не Беллу, а настоящих Пожирателей.       Её глаза горят от любопытства. И мне хочется остановиться и замолчать… Хочется дотронуться до её непослушных кудрей и сказать: «Я бы не позволил им к тебе прикоснуться».       Но я всего лишь исключение. Поэтому я заставлю себя ухмыльнуться, глядя на неё, так, словно у меня есть план.       — Некоторые из них совершенно вменяемы, способны к рациональному мышлению и склонностью к мечтам об альтернативной реальности, где Гарри Поттер и Орден повержены, а Лорд Волдеморт взял контроль над всем миром. И как ты думаешь, Грейнджер, что происходит в этом мире с такими, как ты?       — Я знаю, Малфой. Нас бы пытали и мы бы умирали. Все маглорождённые получили бы соответствующее клеймо «грязнокровка».       — Все маглорождённые, да, но не золотая девочка Поттера. И его подстилка Уизли, если уж на то пошло.       В её глазах плещется страх, и на этот раз — настоящий. Да, это то, кем мы являемся. Я прижимаю её к стене, как всегда хотел, заставляя смотреть на меня, и вдыхаю её запах.       Рассказываю ей об аукционе. Делаю то, что поклялся себе никогда не делать.       Но я делаю неправильные вещи. Говорю не те фразы. Грейнджер предполагает, что я продал бы её, и я хватаюсь за это. Она обвиняет меня в том, что я планировал держать её в подземельях Малфой Мэнора, и я позволяю ей поверить в это. Она называет мизерную сумму, и я поправляю её, не сдержавшись. Грейнджер дрожит, а я прижимаюсь к ней, выпытывая информацию о её невинности, мысленно умоляя бежать от меня в слезах и никогда больше со мной не разговаривать.       Вдыхаю воздух, который выдыхает она. Не знаю, как оказался здесь, почти прижавшись к ней. Это противоречит всем словам, срывающихся с моих губ, и это неправильно. Поэтому я заканчиваю этот фарс.       — Итак, скажи мне, Грейнджер. Мне любопытно. Если бы прошлой весной события развивались иначе, мог бы я стать богаче на тридцать пять тысяч галлеонов?       Её ладонь обжигает мою щёку, наконец, останавливая поток слов. Её удар такой же сильный, как на третьем курсе. Спрашиваю себя, удалось ли мне? Разочаровалась ли она во мне окончательно? Грейнджер смотрит на меня, и её взгляд пронзает меня насквозь, словно кинжал. Она тяжело дышит, находясь непозволительно рядом. Мне кажется, я наклоняюсь ещё ближе, когда слышу:       — Мистер Малфой, они готовы принять вас.       Это освобождает меня от её чар, и я отступаю. Грейнджер уходит, почти срываясь на бег.       Хорошо.              Моргаю. Моё тело горит.       Я разрешаю грузному мужчине забрать мою палочку. Откинув волосы назад, я захожу в зал суда, пытаюсь выглядеть исправившимся. Не позволяю себе даже взглянуть на клетку в центре зала. Поясняю судьям предоставленные мной воспоминания, и отвечаю на вопросы о личности Долохова. Он плюёт мне в ноги и шипит «трус».       — Благодарим вас, мистер Малфой, — произносит рыжая. — Вы были очень полезны сегодня.       Сдерживая смех, я забираю свою палочку. Каменный коридор кажется кладбищем, когда я иду по нему.       Вхожу в лифт и напоминаю себе, что это было необходимо. Я не буду ничьим исключением.       Не думаю, что Северус одобрил бы это.       Трус.       Лифт останавливается в атриуме, давая сотрудникам войти. Я проталкиваю себе путь к выходу локтями и направляюсь к каминам. Мои ноги дрожат, а в ушах свистит ветер.        Мама как раз собирается уходить, когда я выхожу из камина. Чувствую, как мои пальцы ноют от непреодолимого желания что-то ударить.       — Как прошло сегодняшнее заседание?       — Отлично.       Прохожу мимо неё, сердце душит меня, подступая к горлу. Я уже собираюсь направиться в свою комнату, чтобы превратить её в руины, когда вижу закрытую дверь в конце прихожей.       — Ремонт начался? — мой голос сквозит напряжением.       — В воскресенье…       Я открываю дверь, чувствуя, как призраки прошлого шипят мне в лицо. Слышу её отчаянные крики. Комнату действительно привели в порядок. Отреставрированная, сверкающая люстра висит на потолке. Делаю взмах палочкой, и она вновь падает на пол.       Вижу, как Белла проводит ножом по бледной коже, и направляю палочку на пол. Он взрывается.       Летят обломки, и я вижу отвращение на лице Грейнджер, когда она просит меня остановиться, пытаясь отвернуться от меня, а я вжимаю её в каменную стену в коридоре Министерства.       Трус.       Занавески воспламеняются.       Чувствую на своей щеке её ласковую ладонь, как будто всё, что она хочет в этом мире — это коснуться меня. Нежность превращается в обжигающую боль.       Снова слышу крик, когда стёкла в окнах разбиваются, вылетая в сад, а кирпичи из камина, возле которого я стоял как статуя, летят к дыре в полу, словно магниты. Горло сводит, и я понимаю, что кричу. Падаю на колени.       Поджигаю кирпичи, когда они сливаются в вихрь передо мной, и мне кажется, что я всё ещё вижу её кровь, окрашивающую камни под моими коленями.       Истерика затухает, оставляя пустоту. Пытаюсь выровнять дыхание и замечаю движение у двери. Я знаю, что мама наблюдала за всем этим.       — Она помолвлена?       Смех срывается с моих губ. Как примитивно считать, что именно это заставило меня сорваться.       Открываю глаза и вижу перед собой пылающий кирпич.       Горящие кирпичи, выстроенные в линию у моих ног, удерживаются вместе магией.       Делаю глубокий вдох и поднимаюсь на ноги. Стена из горящих кирпичей выстраивается вокруг её образа на полу, как башня в сказках.       — Это не имеет значения.       Повернувшись, я выхожу из гостиной, минуя мать, стоящую в дверях.