Правильное решение/Неправильные вещи

      Пятница, 13 января 1995 г.       Она снова за моим грёбаным столом.       В библиотеке есть одно место, и оно настолько удалённое, которое никто и никогда не сможет найти. Кроме того, там стоит идеальный стол. Он не трясётся, и на нём нет раздражающих ругательств, вырезанных на дереве.       Если ты сидишь за этим столом, то можно увидеть солнечный свет на страницах книги, который проникает через одно из немногих окон на северной стене библиотеки.       И я уже несколько месяцев не сидел за ним из-за неё.       Грейнджер практически забирается в книги перед собой, сгорбившись на стуле и строча заметки о драконьем яйце, которое достал Поттер.       По-видимому, сам Мерлин запретил ему выполнять работу самостоятельно, ведь другим чемпионам не выделялась умная ведьма для решения загадок.       Я снова хмуро смотрю на профиль Грейнджер, наблюдая, как она быстро переворачивает страницы.       Она больше не делает причёску, которая была у неё на Святочном балу. Её пушистые кудри снова вернулись и обрамляют голову, как странный воротник. Что бы она ни сделала для гладкости и свежести своей кожи в тот вечер — всё исчезло.       Она вытягивает руки над головой и откладывает перо, меняя его на черничное сахарное перо. Я поднимаю бровь, оценивая её ужасный вкус в сладостях. Если она хочет попробовать настоящий леденец из «Сладкого королевства», то ей нужно купить малиновую шипучку. Она жужжит в горле и меняет твой голос на полчаса. Или шоколадно-вишнёвую бомбу. Эта сладость подороже, и скорее всего, она не может себе такое позволить.       Грейнджер откидывается на спинку стула и, положив книгу на колени, прислоняется к столу и внимательно читает её, обхватив губами кончик сахарного пера.       Из-за него её губы станут синими. Идиотка.       У неё будут синие губы и синий язык.       Наблюдаю, как Грейнджер втягивает щёки, посасывая и рассеянно вынимая перо из своих губ, пока читает. Её глаза расширяются, и она, потянувшись к своему пергаменту, царапает несколько слов, пока её взгляд бегает по строчкам книги. Грейнджер вздрагивает, когда понимает, что пыталась писать сахарным пером.       Я улыбаюсь. Глупая маленькая уродина.       Она засовывает леденец глубоко между губами, удерживая его ими, и хватает своё перо для письма.       Её губы плотно сжимаются вокруг сахарного пера и вытягиваются вперёд, выделяя скулы.       Сильные синие губы.       Они не такие тонкие, как у Трейси Дэвис, но не такие изящные и пухлые, как у Пэнси. Просто… синие. И, наверное, мягкие.       Я думаю о её синем языке, он такой же проворный? Известно ли ей, как им пользоваться? Научил ли её Крам? Грейнджер позволила ему поцеловать себя и попробовать на вкус свои синие губы?       Возможно, единственный способ, которым она умеет целоваться, — крамовский. Небрежно, мокро и резко. Болгары не отличаются утончённостью.       После Крама ей придётся научиться целоваться лучше. Ей нужно будет расслабить свои синие губы и позволить кому-нибудь попробовать на вкус её сладкий синий язык, дать кому-то углубить поцелуй, лизнуть её маленькие зубки и прикусить её нижнюю губу, чтобы высосать из неё весь сахар.       Сахарное перо с мокрым звуком выскальзывает из её рта, и его эхо отскакивает от стен библиотеки.       Грейнджер поднимает голову и смотрит прямо на меня. Я автоматически прищуриваюсь, и она опускает взгляд, стирая голубой сахар с губ.

***

      Понедельник, 31 января 2000 г.       Может, если я продолжу прижиматься к её губам своими, она поцелует меня в ответ.       Если я не дам ей вдохнуть… в какой-то момент ей придётся открыть рот.       Чувствую, как желчь поднимается к горлу. Это ошибка.       Снова прикасаюсь к её губам.       Грейнджер этого не хочет.       Но я концентрируюсь на ощущении её растрёпанных волос в своей руке в желании впитать его в себя настолько глубоко, насколько она мне позволит.       Как мне объяснить ей это после того, как она дала мне пощёчину? После того, как смотрела на меня испуганным и уязвимым взглядом.       Сейчас я остановлюсь. Только ещё немного. Запоминаю ощущение её губ и своих пальцев, запутавшихся в её волосах. Другой рукой я сжимаю её запястье и в последний раз целую её.       Она открывает рот, и я, не сумев сдержать стон, наклоняю её голову так, как мне нужно. Грейнджер быстро вдыхает воздух, едва вышедший из моих лёгких, и я углубляю поцелуй, давая почувствовать всю страсть, которую она будит во мне.       Её рука прижимается к моей груди, и я осознаю, что никогда не размышлял о её руках. Никогда не думал, что бы она ими делала. Никогда не представлял, что она может коснуться меня в ответ.       Я резко выдыхаю в её губы и немного тяну её голову назад за волосы, от чего она пятится. Мне нужно…       Нужно…       Она издаёт тихий писк, и я впиваюсь зубами в её губы. Грейнджер ахает, и я слышу собственный стон.       Если она мне позволит, мне нужно…       Грейнджер ударяется о стол, и я, убрав руку из её волос, скольжу ей вниз по её шее. Мне нужно, чтобы её колени были раздвинуты.       Если она мне позволит.       Мои бёдра так близко к ней.       Что она позволит мне?       Это платье. Я могу задрать его до талии. Если Грейнджер не будет против, я встану перед ней на колени и покажу ей, каково это для меня — так её хотеть.       Её рука касается моих рёбер, и если она снова дотронется до меня, я сорвусь. Просто расстегну ремень и толкнусь в неё.       Снова задумываюсь о её руках. Будет ли она цепляться за меня?       Грейнджер восхитительно выдыхает мне в губы, и я отрываю её руки от себя, прижимая их к столу.       Пожалуйста, останься.       Грейнджер позволяет мне пробовать на вкус её язык, вылизывать её рот и глотать сладостные звуки, вырывающиеся из неё. Интересно, разрешит ли она мне прижать её к себе, чтобы она почувствовала твёрдость моего желания и ахнула.       Я раздвигаю её колени.       Это платье. Это грёбаное платье. Провожу руками вниз по животу и, не отрываясь ото рта, покусываю её губы.       Я не хочу слышать, как она меня останавливает. Не хочу помнить её голос, говорящий мне «нет».       Интересно, как много она мне позволит? Могу ли я положить её на стол? Получится ли наблюдать за её лицом, когда я войду в неё, смогу ли я смотреть на неё, когда наши тела сольются воедино, и скользить пальцами по её ногам.       Или мне просто заставить её кончить? Довести её до безумства, чтобы она всегда хотела только меня?       От одной этой мысли у меня пересыхает во рту. Я набрасываюсь на Грейнджер, и она отвечает на поцелуй. Это самое лучшее чувство — ощущение её губ на своих.       Вдруг её пальцы касаются моей челюсти, но не отталкивают меня, а прижимают ближе к ней. Будто она хочет меня.       В брюках болезненно тесно. Я хватаю её за бедро и прижимаю ещё ближе к себе.       Хочу трахнуть её на этом столе. Хочу делать это так медленно, чтобы она умоляла меня дать ей кончить. Буду трахать её своим языком, пока она не закричит, путаясь пальцами в моих волосах…       — Гермиона, ты готова?..       Я отступаю от неё, и Грейнджер торопливо садится на стол, вытирая рот.       Поттер здесь, и он зовёт её на обед.       — Я могу вернуться позже.       — Нет! — Говорит она одновременно со мной, будто знает, что я бы не остановился, и понимает, что Поттер только что спас её от меня.       У меня кружится голова, когда я протискиваюсь мимо Поттера, опустив голову в пол и сдерживая желание задушить его. Ощущаю на себе взгляды всего офиса, пока бесконечно долго иду в свой кабинет. Зачем я выделил ей тот кабинет? Она должна быть рядом со мной, а в наших кабинетах должна быть смежная дверь.       У меня ещё стоит, и я молюсь Мерлину, чтобы никто не увидел этого. Мы не заглушали кабинет. Все могли слышать, как мы ругались… Я пытаюсь вспомнить, не слишком ли громко она стонала. Прикрываю глаза, как только эти звуки снова прокручиваются в моей голове…       Добравшись до своего кабинета, я закрываю дверь и бросаю заглушающее.       — БЛЯТЬ!       Кожаный диван взрывается, когда я направляю на него палочку. Пух и поролон разлетаются в разные стороны. Лампа «Тиффани»*, подаренная мамой для уюта кабинета, разбивается вдребезги.       Чувствую, как тяжелеет моя голова, когда я изо всех сил пытаюсь вдохнуть воздух. Кладу руки на колени и сгибаюсь пополам, глотая воздух.       Раздаётся стук в дверь. Зажмуриваю глаза. Я хочу, чтобы это была она, и не хочу этого одновременно.       — Мистер Малфой. — Это Блейз. — Сейчас подходящее время для обсуждения контракта с «Пушками»?       Нет.       Но этот контракт поможет репутации компании. Блейз как обычно вовремя. Я прислоняюсь к стене рядом с дверью и, взмахнув рукой, с щелчком отпираю её ровно настолько, чтобы Забини хватило места пройти. Он протискивается внутрь и закрывает её за собой.       — Мой диван… — говорит он так, словно я только что съел его последнюю шоколадную лягушку.       Я хожу по своему кабинету, пытаясь восстановить дыхание. Стараюсь понять, что на меня нашло.       Её горящие глаза и раскрасневшиеся щёки, вот что.       Это не причина для… Нет оправдания для того…       — О чём ты говоришь? — Блейз останавливает поток моих мыслей.       Я что, сказал это вслух?       — Я поцеловал её.       Меряю шагами кабинет, уставившись на дорогие ковры и свои туфли.       — Я проверю, кто в офисе делал ставки на то, что это всё-таки произойдёт, — усмехается Блейз.       — Не… не смейся над этим. Это… Что я натворил? — прислоняюсь к стене и, запрокинув голову, втягиваю воздух.       — Драко, расслабься, — говорит он. — Ты только что перешёл на следующий уровень. И ты не совершил ничего ужасного.       Разве не это я и сделал? Хотела ли Грейнджер, чтобы я поцеловал её? Уложил на стол и трахнул, как в дешёвом романе?       Хотела ли она чего-нибудь из этого?       — Она уволится, — хриплю я. — Она уйдёт. И я никогда больше её не увижу.       Я слышу своё судорожное дыхание и как Блейз бормочет заклинание Репаро, чтобы вернуть моему дивану прежний вид. Чувствую, как Забини ведёт меня к нему. Он заставляет меня сесть и согнуться пополам.       Перед моими глазами плывут чёрные пятна. Блейз шёпотом разговаривает со мной, его рука покоится на моей шее.       — …поцеловать тебя в ответ? Подумай, Драко… Извинись и двигайся дальше… Некоторые женщины могут воспринять это как комплимент, знаешь ли…       Выпрямляюсь, прижимая руки к глазам, и сосредотачиваюсь на подсчёте кирпичей в ряду. Я выстраиваю их вокруг себя, словно башню. Представляю вокруг неё плющ, который, извиваясь и прорастая между кирпичами, фиксирует их на своём месте.       Открываю глаза.       — Мне нужно идти.       — Ладно… — нерешительно отвечает Блейз.       Встав с дивана, я иду к двери и высовываю голову наружу.       — Кэрри, — слышу свой голос, который доносится словно из вакуума. — Немедленно свяжитесь со мной, если придёт письмо из Америки. Я ухожу. Меня не будет весь день.       Я закрываю дверь прежде, чем она успевает схватить перо.       — Америка? — спрашивает Блейз.       Я хватаю пальто и тянусь за летучим порохом.       — Драко…       — Проведи собеседования вместо меня, хорошо?       Я прохожу через каминную решётку и перемещаюсь в Министерство, прежде чем Забини успеет сказать что-то ещё.

***

      Вторник, 7 мая 1996 г.       Здесь так холодно. Здесь обязательно должно быть так холодно?       — Не думайте о температуре, мистер Малфой.       Северус садится напротив меня, шкатулка для украшений стоит между нами на полу.       Я никогда не видел, чтобы Снейп сидел, скрестив ноги. Это… как-то человечно и тревожно одновременно.       — Ну, Драко, ты меня смущаешь, — дразнит он.       — Убирайся из моей головы, если не хочешь знать, что я думаю.       Он хмуро смотрит на меня. По крайней мере, я так думаю, ведь мне не разрешается отводить взгляд от шкатулки. Я вижу отражение своих туфель в состаренных зеркалах, расположенных по её бокам, и медные вставки на углах.       Изучаю взглядом каждую деталь и запоминаю шкатулку настолько, чтобы суметь воссоздать её вслепую.       Я слышу его. Тихий голос в углу. За дверью.       Представь себе внутреннюю часть шкатулки.       Перед глазами возникает тёмно-синяя бархатная подкладка. Она дряблая и протёртая в некоторых местах. Этой шкатулкой пользовались. Я направляю своё сознание вперёд, представляя ближайшую ко мне внутреннюю стенку, ту, которую я не могу увидеть обычным взглядом.       Она тоже синяя, но менее потёртая и более мягкая на вид.       Двинувшись дальше, я проваливаюсь внутрь комнаты, которая обшита синим бархатом.       Протягиваю руку и прикасаюсь к стене, наблюдая, как бархатные нити меняют направление, запоминая движение моих пальцев.       Вывожу указательным пальцем своё имя крупными буквами.       И тут же стираю его, прежде чем Северус скажет об этом. Подхожу в угол шкатулки и ещё большими буквами начинаю писать равномерно по всей стене:       ГЕРМИОНА       Синий бархат запоминает её имя, впитывая в ткань узор букв.       Я снова слышу Северуса откуда-то сверху. За пределами этой шкатулки. Он как кукловод, а я — его марионетка.       Выйди из шкатулки. Возьми только то, что тебе нужно.       Я подталкиваю себя к краю, как к бассейну. Синий бархат плещется у моих ног и покачивается, словно вода.       Я сажусь на бортик. Беру с собой только то, что нужно.       Наверное, мне нужна мама. И мой отец. Иногда мне нужны Блейз и Пэнси. Крэбб и Гойл не особо, но…       И вдруг воспоминания из синего бархата брызгают мне на икры. Моя первая метла. Мне было четыре года. Может быть, пять. Встреча с Винсентом. Он посмеялся над моей пародией на министра магии, хотя даже понятия не имел, кто такой Фадж. Хогвартс-экспресс. Блейз спрашивает меня, не покончу ли я с собой, если меня распределят в Пуффендуй.       Больничное крыло. Пэнси держит мою порезанную руку. Второй курс, игра в бутылочку. Тео и Милисент Булстроуд заставили поцеловаться. Первый день занятий по зельеварению. Северус награждает меня очками за блестящую работу. Её рука тянется в воздух, а вьющиеся каштановые волосы подпрыгивают, когда она ждёт, чтобы её спросили…       Нет.       Я должен оставить это позади.       Возьми это.       Я хмуро смотрю в бассейн синего бархата, но слушаю Северуса.       Смотрю, как мои родители целуются в канун Нового года, когда мне было шесть. Мой отец говорит, что я могу выпить стакан скотча пятисотлетней выдержки в свой день рождения. Отец проверяет мои оценки и спрашивает, есть ли кто-то, кто лучше меня по успеваемости. Он, положив руку мне на плечо, подталкивает меня вперёд — «Мой сын, Драко. Мой наследник».       Я беру эти воспоминания с собой. Остальные тоже. Останавливаюсь всякий раз, когда натыкаюсь на лохматую маглорождённую гриффиндорку с торчащими зубами, но Северус говорит мне взять и её.       Святочный бал. У меня кружится голова, когда я смотрю, как она танцует. Я заталкиваю это воспоминание обратно в воду, и Северус ничего не говорит.       Нависаю над Пэнси и, закрыв глаза, представляю под собой её. Я краснею от того, что Снейп видит это, но он молчаливо позволяет мне выпустить это воспоминание назад в синий бархат.       Мы движемся дальше. Тёмный Лорд в моей гостиной. Я хочу оставить это в бассейне, держа его красные глаза подальше от себя. Но тогда он будет там внизу, с ней. Поэтому я вытаскиваю его наружу.       Каждая встреча с Северусом остаётся в шкатулке. Уровень воды становится всё тоньше.       Я в настоящем. Северус жестом указывает на пол перед своим столом и велит мне сесть, скрестив ноги. Он спрашивает, принёс ли я шкатулку.       Вода в бассейне плещется, а затем я возвращаюсь на Святочный бал, смотрю на её ноги и идеальные белые зубы. Наблюдаю за Крамом. Я пытаюсь засунуть воспоминание обратно в бархатную подкладку, но Северус снова тянет его вперёд.       Мы разрезаем воспоминания о вечере на куски, что-то вытаскивая, а что-то оставляя. Я думаю, что понимаю этот приём — способ оставить её в шкатулке, но затем Снейп достаёт воспоминание о её улыбке в момент смены партнёров и то, как её рука не касалась моей. Её живые глаза, моё сердцебиение.         Моё сердцебиение.       Мы разрываем воспоминание о моей раскрасневшейся коже и её вздымающейся груди, туго обтянутой корсетом платья.       Они высыпаются в шкатулку, и я беру остальное.       Подо мной Пэнси, но в моей фантазии более длинные волосы. Кудри. Более широкие бёдра. Чем ближе я к тому, чтобы кончить, тем больше мы срезаем, пока не остаётся только воспоминание о том, как я потерял девственность с Пэнси Паркинсон после Святочного бала — именно это я достаю из шкатулки.       Я покрылся испариной к тому моменту, как мы добрались до вчерашнего дня, когда я чуть не столкнулся с ней у Большого зала. Её губы приоткрылись, и я опустил на них взгляд, прежде чем успел что-то съязвить.       Её губы скользят по бархату, обводят стены, целуя имя, которое я написал пальцами, будто на её коже.       Щёлк!       Я моргаю. И я снова в классе, на полу кабинета Северуса. Он закрыл крышку шкатулки.       Перед моими глазами летают белые точки, пока я стараюсь отдышаться и сосредоточиться, вспоминая, какой сегодня день.       Снейп плавно встаёт из-за стола. Пытаюсь пойти за ним, но падаю на колени. Пот льётся с моего виска, а я хватаю ртом воздух.       Он поднимает шкатулку с пола, и я чувствую ужас от мысли, что он её уничтожит.       Это моё. Они — мои.       Снейп протягивает мне шкатулку. Я беру её и встречаюсь с ним взглядом.       Его лоб влажный, но он выглядит таким же невозмутимым и равнодушным.       — Скоро станет легче, — говорит он и стремительно выходит из класса.

***

      Понедельник, 31 января 2000 г. Позднее.       Я не был в Нью-Йорке с тех пор, как был ребёнком. Тогда мама хотела пройтись по магазинам на Пятой авеню. Это был первый раз, когда я столкнулся с маглами — не-магами. Без разницы.       Срочный портключ, на приобретение которого я потратил два часа и несколько сотен галлеонов, переместил меня к пирсу прямо под полуденное солнце. Я прохожу квартал и поднимаюсь на порог особняка под номером шестьсот семьдесят девять двадцать четвёртой Вест-стрит.       Я нажимаю кнопку звонка, ожидая на ступеньках. Через несколько минут дверь открывается, и за ней появляется пожилая женщина в халате с длинными седыми волосами. Её макияж безупречен, и глядя на неё, я бы не сказал, что ей девяносто семь лет. Она выглядит на шестьдесят, и ни годом старше. Её большие зелёные глаза оглядывают меня с ног до головы, а на её розовых губах появляется ухмылка.       — Милый, я слишком стара для тебя, — подмигивает она.       — Куинни Голдштейн?       Она медленно растягивает губы в улыбке.       — Я бы ответила на ваше письмо раньше, если бы знала, что вы просто появитесь на пороге моего дома. Я не могу помочь вам, мистер Малфой.       Она начинает закрывать дверь, и я поднимаю руку вверх, опуская её на деревянную поверхность, чтобы помешать ей сделать это.       — Прошу вас, мисс Голдштейн…       — Ковальски, пожалуйста. От него не осталось ничего, кроме фамилии, милый.       — Миссис Ковальски, — умоляю я. — Мне нужен один час.       — Вам не нужен час, вам нужен психиатр…       — Я заплачу.       — Вы не можете решить всё с помощью денег, Драко Малфой. Вам нужно поработать своими великолепными губами и поговорить с мисс Грейнджер, а не со мной.       По моему телу словно пронёсся разряд молнии. Я не произносил её имени и не писал мисс Голдштейн, что дело в девушке.       Я смотрю на женщину в упор, стараясь произнести хоть слово. У меня нет никакой защиты. Никаких стен. Если бы Тёмный Лорд был жив и стоял передо мной, он бы уже знал о ней.       Где-то в моём сознании находится шкатулка для украшений, но я даже не могу её представить.       Глаза Куинни скользят по моему лицу, считывая меня, и она произносит:       — Вы довольно молоды. Неужели это так плохо — быть влюблённым в прелестную юную девушку?       Мой рот открывается, но я не могу выдавить ни слова. Но затем, улыбнувшись, мисс Голдштейн отходит от двери в сторону, приглашая меня войти. Я благодарю её и, сняв пальто, вешаю его на вешалку, прежде чем женщина сможет забрать его у меня. Она ведёт меня через свой роскошный дом и провожает в гостиную, спрашивая, какой чай я предпочитаю.       — С мёдом, пожалуйста, если он у вас есть, — отвечаю я и поднимаю на неё взгляд.       Мисс Голдшейн уже протягивает руку, в которой находится мёд, и я понимаю, что мне, вероятно, не нужно отвечать на её вопросы. Она читает ответы в моих мыслях ещё до того, как я их произношу.       — На самом деле, — произносит она. — Я предпочитаю слышать ваши слова. — Я краснею. — Очень одиноко находиться в пустом доме и слышать только свой собственный голос. С радостью с вами побеседую.       Я киваю, зачерпывая ложкой мёд, и оглядываю её гостиную. На камине стоит фотография молодой Куинни Голдштейн с тучным мужчиной во Франции. На другом снимке они также стоят вдвоём в чуть более старшем возрасте перед новым зданием Эмпайр-стейт-билдинг.       Как долго она одинока?       — Двадцать лет.       Я перевожу на Куинни взгляд. Она смешивает молоко и кусочки сахара в своём чае. Мисс Голдштейн может проникнуть в мои мысли, даже не глядя на меня. Северус так не умел. Только Тёмный Лорд.       — Тёмный волшебник Грин-де-Вальд тоже, — она смотрит на меня, и я отвожу взгляд, смущённый собственными мыслями. — Простите. Я снова это делаю. — Куинни откладывает ложку и по-доброму смотрит на меня. — Почему вы здесь, Драко Малфой?       Я колеблюсь, задаваясь вопросом, стоит ли мне просто думать о том, в чём я должен открыться.       — Просто говорите со мной, — произносит она, — будто мы старые друзья.       Я сглатываю и тяну время, потягивая чай. Мерлин, американский чай просто…       — Ужасен, я знаю, — тянет она.       Улыбаюсь ей и начинаю свой рассказ.       — Я владею окклюменцией с пятнадцати лет. Северус Снейп обучал меня изолированию и разделению воспоминаний, затем моя тётя Беллатриса Лестрейндж научила меня элементарным техникам, не зная, что я уже был достаточно опытен, — смотрю на миссис Ковальски, а она наблюдает за мной, проводя костлявыми пальцами по своему блюдцу. — Я всё чаще теряю контроль. И мне нужен легилимент, чтобы направить меня и укрепить мои стены.       Она кивает, глядя на мои пальцы, и те подёргиваются под её взглядом.       — Почему бы вам не пойти к своей бабушке?       Ритм моего сердца учащается.       — Вы её знаете?       — Нет, — говорит Куинни, и я осознаю, что в какой-то момент подумал о бабушке. Она увидела её в моей голове прямо на поверхности.       — Я… — я действительно не знаю, как ей объяснить. Рассказать ей об инсульте, который ударил её, когда моя бабушка прочитала в газете, что её любимую дочь и внука отправили в Азкабан всего через месяц после того, как она узнала о смертях старшей дочери и своей единственной внучки?       Куинни Голдштейн кивает и склоняет голову на бок.       — Вы держите это в секрете.       Я моргаю, глядя на неё.       — Полагаю, что да.       — Я не могу увидеть это воспоминание в ваших мыслях. Вы вырвали его?       Я отклеиваю воображаемый уголок обоев в гостиной примерно такого же размера, как и эта, в которой прячется воспоминание о чае, булочках и наследстве. Женщина с глазами моей матери и носом Беллатрисы подносит чашку к губам и спрашивает меня, сколько мне понадобится денег.       Я моргаю, заклеивая сиреневые обои обратно с помощью скотча. В последний раз я видел бабушку перед инсультом. Тогда, когда просил денег на аукцион, который никогда не состоялся.       — Хм.       Я оглядываюсь на Куинни Ковальски, урождённую Голдштейн. Она на тридцать лет старше моей бабушки, но такая же юная.       — Мне очень жаль, — говорит она. — Я не хотела совать нос не в своё дело, — Куинни ставит чашку чая на стол. — Вы чувствуете вину за то, что в свой последний визит перед болезнью бабушки вы пришли к ней просить денег, но, должно быть, она всё равно была очень рада видеть вас.       Склонившись вперёд, я упираюсь локтями в колени и обхватываю голову руками. Сжимаю виски, вспоминая свои тренировки. Пытаюсь дышать, вспоминая, как запихнуть воспоминания на свои места.       — Это нормально, что вы не навещали её после инсульта. Некоторые люди не могут справиться с…       — Прекратите, — впиваюсь пальцами в череп, словно пытаясь вытащить воспоминания из висков. Я встаю с дивана и подхожу к её камину. На нём висят несколько рождественских украшений, которые Куинни ещё не убрала. И мне интересно, есть ли у неё кто-нибудь, к кому она могла бы обратиться за помощью в случае чего.       К счастью, она мне не отвечает. Я пристально смотрю на тучного мужчину с фотографии. На её мужа.       — Мистер Ковальски? — спрашиваю я.       — Якоб.       Я киваю и разглядываю фотографию их двоих во Франции. Он выглядит потрясённым.       — Он был маглом, — говорит она.       — Маглорождённым? — уточняю, касаясь пальцами рамки.       — Нет.       Я хмурюсь. Магл и ведьма в двадцатые годы — это удивительно.       Я слышу звяканье чашки о блюдце, когда Куинни спрашивает:       — Почему вы думаете, что вам всё ещё нужна окклюменция?       Я сопротивляюсь желанию перевести на Куинни взгляд. Если я не буду смотреть на неё, то так я могу притвориться, что она не слышит моих мыслей.       — Я теряю контроль. Принимаю решения, которые мне не свойственны. Поддаюсь… более примитивным побуждениям.       Она хихикает.       — Вам двадцать.       — Мне девятнадцать.       — Ещё прелестней.       Я усмехаюсь, глядя на свою мантию, и знаю, что Куинни это слышит.       — Почему вам необходимо всё контролировать? — спрашивает она.       Мои брови сходятся на переносице. Я думаю о «M.К.Г.» и о той роли, которую я там играю. Думаю об играх, в которые я играю со своим отцом. Думаю о её губах.       — Достаточно? — спрашиваю я.       Мисс Голдштейн молчит. Я позволяю ей пройти дальше в свой разум.       — Очень жаль, что вам пришлось учиться окклюменции в столь юном возрасте, — говорит она, и я сразу же думаю о Северусе. О кабинете, сумке с книгами на моём плече, непроглядном страхе, концентрирующемся в моём животе, и голосе Снейпа: «Если Тёмный Лорд узнает…»       Я моргаю, и Куинни продолжает:       — В этом возрасте подросток должен выражать свои чувства и поддаваться тем самым «побуждениям». Вам приходилось бороться с ними на каждом шагу. Я встречала хороших мальчиков-католиков. Они были менее сдержанны, чем вы, душенька.       — Не знаю, комплимент ли это.       Она хмыкает.       Так лучше для неё. Я должен сохранять дистанцию.       — Волдеморта больше нет, милый. Так от кого вы её защищаете?       «От себя», — думаю я. Сглатываю и ищу самую основную причину, натыкаясь на миллион незначительных. Но она может увидеть и их.       — Она не хочет меня… отношений со мной, — исправляюсь я. — Она сказала моей матери, что никогда не будет моей.       Слышу постукивание наманикюренных ногтей по подлокотнику кресла.       — Может, она сказала так, потому что спрашивали не вы.       Я хмурюсь, качая головой.       — Я не приду в норму. Если она не… — начинаю расхаживать по комнате. — Я поцеловал её сегодня без всякой провокации…       — О, она много раз провоцировала вас…       — И я сделаю это снова. Это затянет меня на дно. Я не могу…       У меня перехватывает дыхание, и просто открываюсь Куинни, позволяя ей увидеть все мои желания. Мои мысли о Грейнджер подо мной. Её бёдра на мне, пока я ласкаю её грудь. Её в постели, впивающуюся ногтями в мою спину. Мои фантазии, как она стоит на коленях в моём кабинете и расстёгивает мой ремень. Представляю её на четвереньках перед собой. В ванне, с моими пальцами внутри неё. Её ноги и руки обвивают меня, когда я толкаюсь в неё.       Я снова захлопываю стену, моё тело горит. Я виновато поворачиваюсь к Куинни и вижу, как она, наколдовав веер, обмахивается им и ухмыляется мне.       — Вы можете приходить в любое время.       Я слабо улыбаюсь.       — Это слишком, — шепчу в ответ.       Она закрывает веер.       — Всё потому, что вы сдерживали себя последние четыре года. В то время вы должны были так себя чувствовать. Сейчас вы будто снова переживаете период полового созревания.       Я провожу рукой по лицу.       — У меня есть свой собственный бизнес. Теперь я взрослый человек. Я не могу так себя вести. И мой отец…       Я чувствую её внутри своей головы и быстро закрываюсь от неё. Мисс Голдштейн приподнимает бровь и поджимает губы.       — Итак, что вы хотите сделать? Загнать её подальше в угол сознания, как свою бабушку, пока даже мимолётные фантазии о ней не перестанут тревожить вас? Эффект не будет длиться вечно.       — Я довольно долго практиковал это до проблем с концентрацией.       Куинни отводит взгляд.       — Я не согласна с вашими методами, милый. Это пластырь. И когда-нибудь он оторвётся. Вы так зациклены на ней, — говорит она. — После моей помощи у вас мало что останется о ней.       Я сглатываю.       — Всё будет в порядке.       Мисс Голдштейн вздыхает в размышлении. Я приглашаю её в свой разум и показываю встречи, на которых меня отвлекали мысли о Грейнджер и инцидент с Ноэль. Я открываю воспоминание, связанное с отцом, когда я умолял его разрешить ей работать в «Малфой Консалтинг» и позволить мне находиться рядом с ней.       Женщина хмурится и жестом приглашает меня сесть. Я опускаюсь на диван и смотрю ей в глаза.       Слышу, как тикают часы на стене.       И через некоторое время Куинни появляется внутри моей головы и шепчет:       Представьте себе внутреннюю подкладку шкатулки. Это синий бархат, не так ли, милый?

***

      Понедельник, 22 декабря 1997 г.       Мне требуется гораздо больше времени, чтобы понять, где находится наша кухня, чем я готов признать. Всегда в Мэноре я просто произносил вслух имя эльфа, просил то, что мне нужно, когда он появлялся, и получал это.       Но я не хочу оставлять следы.       Наконец я захожу в большую комнату с маленькими столиками и табуретками, высотой с эльфа. Я беру несколько фруктов из вазы и нахожу кусок хлеба. Смотрю на нож, который лежит на столешнице, задаваясь вопросом, что если…       Может быть, как раз перед миссией на Рождество мне нужно подготовиться. Если я не вернусь…       Прохожу через гостиную, мимо дедушкиных часов. Сейчас три часа ночи.       Я накладываю заглушающее заклинание на тяжёлую дверь и, открыв её, направляюсь вниз по каменным ступеням, с которых падал в детстве. До того, как в подземельях появились темницы.       Зажигаю свет на конце палочки, чувствуя, как бурлит моя кровь, и замечаю за решёткой светлые волосы. Они такие же, как у моей матери, и вьющиеся, как у моей тёти. Она могла бы сойти за мою сестру.       Ей не дали ни кровати, ни одеяла. Она лежит на полу, свернувшись калачиком. Нужно будет принести всё это завтра.       Она поворачивается на другой бок, просыпаясь от света палочки.       — Привет, Драко.       Я киваю ей.       — Лавгуд.       Ожидаю, что она отползёт назад. Что будет умолять меня освободить её и не причинять ей боль.       Но Лавгуд улыбается и спрашивает:       — Не можешь уснуть?       Как она может спрашивать это, находясь за решёткой? Чокнутая.       — Я принёс тебе немного еды. Они тебя кормили?       Протягиваю ей хлеб и фрукты.       — Спасибо, — отвечает она. — В начале да, пока Олливандер был здесь. Но с тех пор, как забрали его, я думаю, они забыли про меня. — Лавгуд откусывает яблоко и изучает меня. — В вашем подземелье есть гнездо нарглов, — она указывает пальцем в пустоту. — Там. В углу.       — Точно, — говорю я. — Я сейчас же этим займусь.       — На мне отпугивающее ожерелье, так что они меня не трогают, — она теребит бутылочную пробку на цепочке и снова откусывает яблоко. — Как твои успехи на занятиях?       Почему я вообще беспокоюсь о ней? Лавгуд явно потеряла рассудок.       — Они… нормально. Хотя я не думаю, что ты вернёшься в школу, Лавгуд.       Она пожимает плечами.       — Может быть.       — Я постараюсь приносить тебе еду, когда смогу. На Рождество у меня запланирована большая миссия. Я могу не вернуться, но моя мать присмотрит за тобой.       Лавгуд жуёт яблоко и наблюдает за мной. Как будто она не пленница.       — Ты немного изменился, не так ли?       Я моргаю, глядя на неё.       — Полагаю, это коснулось каждого из нас.       — Раньше ты был жестоким, — говорит Лавгуд. — Теперь от тебя исходит другой цвет.       Я прищуриваюсь. Я провёл здесь слишком много времени, а она, наверное, сходит с ума от голода.       Киваю ей и прощаюсь.       — Он тёмно-синий. И бархатный.       Мои ноги останавливаются на первой ступеньке. Я слышу хруст яблока и чувствую, как колотится моё сердце. Поворачиваюсь к ней.       — Что ты сказала?       — Твой цвет теперь тёмно-синий.       Я удивлённо смотрю на неё.       — Да ну?       — Я вижу исходящий от людей цвет. А ты нет?       — Не то чтобы, нет.       Она снова откусывает яблоко и, медленно прожевав, говорит:       — Например, цвет Гарри — зелёный, как и его глаза. Но в основном этот цвет исходит от его сердца. Лаванда Браун на самом деле не лавандовая и не коричневая, — Лавгуд улыбается. — Она светло-розовая. Парвати тоже, — она крутит кожуру яблока. — Гермиона Грейнджер голубая, как небо, но…       — С оттенком фиолетового, — заканчиваю за неё я.       Она усмехается.       — Да. Ты всё-таки видишь их. Раньше ты был оранжевым. Не очень приятный цвет. Но теперь ты тёмно-синий.       — Как бархат, — говорю ей.       — Угу. Вроде бархата внутри чего-то… шкатулки, например.       Я наблюдаю, затаив дыхание, как Лавгуд снова с хрустом откусывает яблоко.       Вероятно, она какой-то редкий легилимент. Это странно. Нужно будет спросить Северуса. Но сначала мне нужно выбраться отсюда, прежде чем Лавгуд увидит нечто большее, чем просто синюю бархатную подкладку.       Но я должен узнать.       — А какого цвета ты? — спрашиваю, всё ещё стоя одной ногой на лестнице.       Она улыбается.       — Я не знаю. Я не могу видеть саму себя.       Лавгуд смотрит на свои руки, выискивая на себе розовые или голубые оттенки. Она выглядит такой маленькой. Как птичка. Птичка в клетке.       Мне нужно вытащить её из этого подземелья до конца войны. До аукциона. Она не должна проходить через это.       Она шевелит ногами, разглядывая себя в поиске цветов.       — Ты излучаешь все цвета, — говорю я, оглядев её с ног до головы.       Лавгуд поднимает на меня взгляд и улыбается.       — Спокойной ночи, Драко. Спасибо за ужин.

***

      Среда, 2 февраля 2000 г.       Куинни Ковальски работает со мной на протяжении четырёх часов. Потом я возвращаюсь к ней во вторник, и мы проводим за тренировкой ещё двенадцать. В среду я пью с ней чай и не могу истолковать её грустный взгляд. Но она делает мне одолжение и позволяет поискать причину в её мыслях, открыв их буквально на несколько секунд.       Я пытаюсь заплатить ей, но Куинни отказывается.       — Мистер Малфой, прошли годы с тех пор, как такой красивый юноша, как вы, проводил со мной время. Мне кажется, это я должна вам заплатить, — Куинни подмигивает мне.       Я ухмыляюсь в ответ. Она останавливает меня, когда я уже спускаюсь по ступенькам её дома.       — Если ваша бабушка настоящий легилимент… — начинает Куинни, положив руку на дверь, — она, вероятно, хочет с кем-нибудь поговорить, дорогой. Сходите к ней в гости, ладно? Нам всем бывает очень одиноко.       Я моргаю, ощущая, как грусть овладевает мной. Возможно, она права, и мне действительно следует увидеться с бабушкой.       Портключ переносит меня в мой кабинет. Я осматриваюсь, переодеваю мантию и, выйдя из офиса на улицу, аппарирую в проулке. Появляюсь перед прекрасным волшебным рестораном, в котором Кэрри забронировала столик.       Не медля, открываю дверь заведения и разговариваю с хостес. Её глаза изучающе оглядывают меня, и я делаю то же самое.       Она ведёт меня к столу, за которым сидят Гермиона Грейнджер и Джеффри Таунсенд. Он встаёт и пожимает мне руку, а я приношу свои извинения. Устраиваюсь в кресле напротив него.       Я ощущаю на себе взгляд Грейнджер, но он больше не обжигает меня.       Мистер Таунсенд упоминает Маркуса Флинта, и я чувствую, как она вздрагивает. Я злюсь, но не концентрируюсь на причине этого чувства.       Когда мистер Таунсенд оставляет нас за столом одних, Грейнджер начинает что-то болтать. Но вместо звука её голоса до моего слуха доходит едва уловимая знакомая мелодия.       В четверг я встречаюсь с Блейзом и Грейнджер, чтобы обсудить их проведённые собеседования. Я знаю, что она хочет провести и сегодняшние. Но я выбираю Блейза. Он спрашивает меня о Нью-Йорке, и я говорю, что погода была хорошая.       Грейнджер записывается на приём ко мне в пятницу, но я отменяю встречу.       «Ведьмополитен» печатает обложку, на которой она энергично улыбается в голубом платье с фиолетовым оттенком.       У меня дёргается глаз, и я швыряю журнал через весь кабинет, как будто он обжёг меня.       В тот вечер я медитирую, пропуская ужин. Мама переживает за меня, но я говорю ей ровным голосом, что беспокоиться не о чем.       В понедельник забираю у Мелоди на стойке ресепшн почту и не могу заставить свои ноги слушаться. Мне нужно вернуться в свой кабинет, пока не пришла Грейнджер. Но сейчас уже без трёх минут девять.       Распечатав письмо, принимаюсь читать его, и слышу, как двери лифта открываются. Мне следовало уйти. Я поднимаю голову и вижу её, выходящую из кабины. Грейнджер кивает мне и направляется к своему кабинету, и я смотрю ей вслед.       — Могу я что-нибудь принести вам, мистер Малфой? — спрашивает Мелоди.       Не ответив, я просто ухожу.       На совещании старших консультантов Грейнджер снова пытается продвинуть проект золотых сниджетов.       — Я думал, что уже отклонил этот проект, — отвечаю ей. Грейнджер впивается в меня взглядом, и меня кидает в жар.       — Так и есть. Вот почему мы пересмотрели его. Для твоего повторного ознакомления.       Я открываю рот, чтобы возразить, но она не даёт мне вставить слово.       — Это означает, что ты возьмёшь брошюру, ознакомишься с ней, обдумаешь и огласишь мне своё решение.       Её глаза снова горят огнём. И мне кажется, будто мы снова в книжном магазине. Но потом это видение исчезает.       Она говорит о другом проекте, но я её обрываю. На поверхность бархатного бассейна всплывает один пузырь с воспоминаниями о ней, когда Грейнджер пытается спорить со мной.       Во вторник раздаётся стук в дверь моего кабинета, когда я читаю брошюру по вчерашнему предложению Вентворта.       Я поднимаю голову и вижу Грейнджер. Она закрывает за собой дверь.       На ней слишком короткая юбка. Я моргаю и снова опускаю взгляд на бумаги.       — Я хотела… Мне нужно предупредить тебя о своём уходе.       Она кладёт сложенный вдвое лист бумаги на мой стол. Едва ли там написан хоть один абзац, который объяснит мне, почему я больше её не увижу.       Чувствую, словно грудь раскалывается надвое и облизывающий пустоту ветер в своих рёбрах, который проносится по синему бархату.       Голова начинает кружиться от запущенного мыслительного процесса. Внутри меня не было ни одной эмоции на протяжении шести дней. Шесть дней я ничего не чувствовал и не думал о ней. Не смотрел на неё. Не прикасался и не целовал.       Но она всё равно хочет уйти.       Грейнджер закончила говорить и теперь ждёт моего ответа.       — Нет.       — Нет? — бормочет она.       — Я его не принимаю.       Надеюсь, этого достаточно, чтобы она спокойно сдалась.       Но, вероятно, я забыл кто она такая среди всей своей внутренней пустоты.       Грейнджер упорствует и называет дату своего последнего рабочего дня, словно вкладывая мне в ладонь часы, которые отсчитывают время до того момента, когда она уйдёт. Но она могла просто взять и уйти. Ей не нужно было предупреждать об этом.       Вероятно, Грейнджер чего-то хочет от меня. Я могу дать это ей, и она останется.       Я встаю с кресла и беру заявление со стола, чувствуя на себе её тёплый взгляд.       Опираюсь на свой стол и бегло просматриваю текст, пытаясь прочесть между строк.       Чего она хочет?       Что изменилось? Я поцеловал её.       Я перевожу взгляд на Грейнджер, и мне кажется, что я не видел её несколько недель. Я могу утонуть в её омутах…       — Здесь ничего не сказано о том, что твой босс сексуально домогался тебя.       Её глаза округляются, и, возможно, я попал прямо в точку.       — Нет. Это не входило в мои намерения…       — И каковы же твои намерения, Грейнджер? — я отбрасываю её заявление на увольнение. Это бессмысленно. — Чего ты хочешь?       Скажи мне.       Я уже несколько недель спрашиваю её, чего она хочет, но не слышу ответа.       — Ты уволишься, если я не сделаю… что?       Грейнджер начинает смеяться, и мне следовало бы обидеться. Я должен нахмуриться и зашипеть на неё в ответ. Но её зубы…       Я сжимаю пальцы на рабочем столе. Её идеальные зубы. В голове проносится воспоминание о кружащемся голубом платье.       — Ничего. Это не шантаж, Драко…       Услышать своё имя из её уст словно нырнуть головой в бассейн.       — И снова «Драко», — подхожу ближе к ней. — Прошло несколько месяцев с тех пор, как я слышал это в последний раз, — я могу прикоснуться к ней, раз я снова стал Драко. Нет. — Я думаю, что в последний раз ты шептала мне это на ухо в переулке, сжимая пальцами мои волосы…       Её губы приоткрываются, и я снова делаю шаг к ней.       — …или, может быть, это было на моём балконе, когда ты, стоя в белом платье, улыбалась мне, как будто отлично знала, что делаешь…       Грейнджер быстро моргает.       — О чём ты говоришь, Малфой…       Даже не смей.       — Не-а! Сказанное обратно не вернуть. Я снова Драко.       Может быть, это то, чего Грейнджер хочет. Она скучает по охоте. Она жаждет быть сиреной в океане и хочет наблюдать, как я кружу вокруг неё до тех пор, пока вода не поглотит меня.       Грейнджер отступает назад, увеличивая пространство между нами, и это мог бы быть сигнал, что она не хочет, чтобы я приближался. Но наплевав на это, я снова делаю шаг на неё.       — Ты хочешь, чтобы я подала жалобу о сексуальном домогательстве?       — Я хочу, чтобы ты честно объяснила, почему уходишь, Грейнджер, — вместо крови во мне течёт раскалённое пламя. Оно обдаёт огнём мою кожу, поглощая её, как засохший лес. — Храбрая, маленькая, золотая гриффиндорка позволила мне поцеловать себя, и теперь не знает, как повернуть всё вспять.       Она смеётся в ответ, и от этого звука у меня по спине бегут мурашки.       — Это я та, кто хочет всё повернуть вспять?! — её спина упирается в стену, и я подхожу ещё ближе. — Всегда спокойный и собранный Драко Малфой, который никогда не смешивает бизнес и личное, поцеловал сотрудницу и теперь хочет быть наказанным за это.       И, может быть, Грейнджер меня раскусила. Потому что четыре минуты назад я держал всё под контролем. Четыре минуты назад она была для меня всего лишь именем, написанным на бархатной подкладке шкатулки для украшений.       Мои руки опускаются на стену по обе стороны от её головы. Я нахожусь очень близко к ней и только теперь понимаю, что Поттер был тем, кто остановил нас. Блейз был прав. Она никогда не отталкивала меня.       Я испытываю свою удачу, приблизившись к ней ещё ближе.       — Ты собираешься наказать меня, Грейнджер? — выдыхаю я и прикусываю губу, прежде чем попрошу её сделать это.       Грейнджер дрожит, и я почти обнимаю её. Моё дыхание касается её губ, и она задирает голову.       Блять.       Вот же блять.       Она мне позволит.       Я склоняюсь к ней, но останавливаюсь. Мне нужно, чтобы в этот раз она показала мне, чего хочет, и приняла решение.       Я смотрю, как Грейнджер закатывает глаза, и боюсь, что это конец, прежде чем она внезапно набрасывается на меня. Её губы прижимаются к моим.       И это был её выбор.       Она целует меня, и я тону в синем бархате.       Из меня вырывается стон, и я прижимаюсь к Грейнджер. Её губы приоткрываются, и я снова пробую её на вкус, углубляя поцелуй, и соприкасаюсь своими бёдрами с её.       Она стонет. И, может быть, я слышал это раньше. Возможно, Грейнджер и раньше издавала какие-то звуки. Может быть, она действительно хотела этого.       Я должен прикоснуться к ней. Я должен…       Её волосы. Мне нужно…       Скольжу ладонью по её шее вверх и срываю ленту с волос Грейнджер, прижимая нос к её уху. Чувствую её запах. В это место не попало средство для укладки.       Она никогда не должна закалывать волосы и скрывать их от меня.       Я целую её в шею, туда, где чувствуется её концентрированный запах. Мне нужно вернуться к её рту. Нужно занять её губы, пока она не сказала мне «нет». Но её кожа и венка на шее сводят меня с ума…       Пальцами путаюсь в волосах Грейнджер, прижимая её к себе, и не могу насытиться её шеей и звуками, которые срываются с её губ. Тем, как у неё перехватывает дыхание, когда я облизываю её кожу.       Может быть, Грейнджер позволит мне. Может быть, она бы позволила раньше.       Я подставляю своё колено между её ног, и они так легко разводятся, как будто Грейнджер годами просила меня сделать это.       Мои пальцы цепляются за её волосы, царапая кожу головы, а мои зубы скользят по её шее. Грейнджер поворачивает голову, открыв мне больше доступа к коже.       Я сжимаю её бедро рукой, затем приподнимаю её ногу и задираю юбку. Бёдра, о которых я мечтал годами, внезапно оказались в моих руках. Я приподнимаю ногу к её промежности и кусаю её в плечо, а она снова стонет.       Грейнджер ёрзает на моём бедре, прижимаясь трусиками к ткани брюк, и я слышу, как она судорожно втягивает воздух под моими губами. Она снова шевелит бёдрами, и я едва сдерживаюсь, чтобы не наброситься на неё.       Она делает так ещё раз, а затем стонет «О Боже» мне в ухо, проводя пальцами по моим волосам.       Чувствую, как член дёргается в брюках, и всё из-за неё. Она сводит меня с ума своими бёдрами и теплом ладоней в моих волосах.       Грейнджер оттягивает мою голову назад, и у меня перехватывает дыхание, когда я встречаюсь с ней взглядом. Её зрачки расширены, губы приоткрыты в ожидании моего поцелуя. Она тяжело дышит мне в лицо, а её волосы спутались у шеи. И мне нужно положить её. Мне нужно поцеловать каждый дюйм её тела.       Грейнджер снова тянется ко мне за поцелуем, и я не могу нормально дышать, пока не почувствую её губы на своих. Мне необходимо больше её.       И она мне позволит. Она хочет этого.       Я не знаю, что я сделал, чтобы заслужить её.       Её язык скользит по моему рту, и я провожу рукой вниз по её шее, царапая её грудь. Нужна её кожа. Мне нужна её грудь в моих руках.       Эта мысль потрясает меня, и одновременно с этим моё тело пронзает дрожь, когда я прижимаюсь к Грейнджер членом. Я цепляюсь пальцами за её юбку, пока кончики пальцев не находят её кожу. Другой рукой я пытаюсь расстегнуть её.       Я сейчас кончу прямо в свои брюки.       Отрываюсь от её губ, тяжело дыша.       — Ты сводишь меня с ума, — признаюсь я, прижимаясь к ней лбом, и концентрирую все свои силы, чтобы проникнуть под её рубашку.       — Прости… — шепчет Грейнджер, будто не соображает, что творит со мной. Словно не видела собственную задницу в этой юбке и изгибы своей талии.       Это меня смешит. Я должен прикоснуться к ней и показать, каково это — быть мной, когда рядом она.       Я залезаю под её едва расстёгнутую рубашку и нахожу нежную кожу, покрытую кружевным лифчиком. Грейнджер издаёт довольный звук, и я чувствую острую необходимость быть внутри неё. Мне нужно услышать, как она задыхается из-за меня.       Я поднимаю её ногу над своим бедром, приближая свой таз ближе к её промежности.       Мне нужно прикоснуться к ней.       Я заставлю Грейнджер кончить, чтобы она кричала и больше никогда не захотела расставаться со мной.       Войду в неё пальцами и сожму её грудь, зацелую до потери сознания, коснусь большим пальцем клитора и заставлю её умолять меня об оргазме.       Мои пальцы танцуют по кромке её трусиков, проскальзывая под кружево в поисках тепла. Она такая мокрая.       — Я… Я…       Я тоже тебя люблю.       Я снова прижимаюсь к ней губами, изливая в этот поцелуй всё своё желание, и, наконец, прикасаюсь к её груди, лаская её твердеющий под моими пальцами сосок.       Грейнджер что-то бормочет, пытаясь меня притормозить. Но я не могу остановить свои руки, когда они так близко к её влаге, которая манит меня зайти внутрь.       — …пяти дополнительных.       — Что?       — Это было бы тридцать пять, — всхлипывает Грейнджер.       Она бормочет что-то бессвязное. Или, может, это я сейчас в бреду.       — Тридцать пять тысяч.       По моему телу пробегает холод. Как будто я вынырнул на поверхность после того, как тонул.       Грейнджер девственница. Пять дополнительных тысяч галлеонов, если бы она была нетронутой.       Я открываю глаза и вижу её растерянное и нервное выражение лица.       — Я… У меня никогда… — бормочет она.       Я думаю об Уизли. О Краме. Грёбаном Маклаггене и О'Конноре. Саламандере и Хартфорде.       Эти парни и мужчины хотели её. Они прикасались к ней и даже целовали.       — Как? — бормочу мысли вслух, опустив голову ей на плечо.       В моей голове не укладывается мысль о том, чтобы продолжить целовать её и не зайти дальше. Или о том, чтобы отпустить её в постель одну после ужина.       Чего она ждала?       — Я хотела, чтобы ты знал, прежде чем… — Грейнджер замолкает.       Прежде чем я прижал её к стене. Прежде чем я прижал её к стене.       Она ждала… чего-то. Или кого–то, — эта мысль заставляет меня вздрогнуть — а я собирался трахнуть её у стены в четыре часа дня.       Я убираю от Грейнджер руки и своё бедро с её влажной промежности. Не могу заставить себя посмотреть на неё, иначе я забудусь и просто войду в неё.       — Прости, — бормочу я, прижимаясь к её плечу. — Всё зашло слишком далеко.       Я потерял контроль. Я бы никогда не трахнул её у стены. Не в наш первый раз. Или в наш единственный. Чувствую внутри оглушающую пустоту.       Изолирование было не лучшим решением. Это похоже на смерть от жажды. Но кто мог обвинить меня за то, что я так быстро напился?       Я думаю о том, как это началось, и вдруг мои руки оказываются на её лице.       — Не уходи. Не увольняйся. — Она не может уйти после такого. — Я буду лучше, — обещаю я в приступе паники, когда её губы находятся на расстоянии вдоха от моих. — Мы вернёмся к тому, как было… раньше. Я не буду игнорировать тебя или относиться к тебе по-другому из-за этого.       У меня нет кирпичей или шкатулки. И мне больно смотреть на Грейнджер, зная, что сейчас она видит всего меня, как открытую книгу.       Она колеблется, глядя мне в глаза. Я пытаюсь ещё раз:       — Не уходи.       Она не может уйти. Без неё всё станет пустым.       Мы можем вернуться к книжному магазину и упаковке подарков. Это было бы мучением, но там она бы была моей.       Грейнджер не позволит мне заполучить её. Её душу или тело. А мне недостаточно мимолётных поцелуев. Мне всегда её будет мало. Но так было и раньше. Не было никаких шансов на осуществление моих мечт, когда она была моей девушкой-субботой.       В любом случае это будет больно. С таким же успехом можно не выплёскивать её обратно в бархатную синюю воду.       Я запоминаю лицо Грейнджер таким на расстоянии нескольких дюймов. Запоминаю её дыхание, которое касается моей кожи. И её губы… розовые и обкусанные. Я прикасаюсь к ней в последний раз, прижимая большой палец к её губам.       — Хорошо, — шепчет она.       Она останется.       Я отпускаю её. Отхожу назад.