Глава 55. Драко
5 мая 2022 г., 13:00
Воскресенье, 20 февраля 2000 г.
По возвращению домой из Италии я натыкаюсь на маму и Риту Скитер в нашей гостиной. Я вхожу как раз в тот момент, когда прытко-пишущее перо записывает последние даты посещения мамой Азкабана.
Рита сидит на краешке кресла, слегка покачиваясь и плотно сжав губы, будто если она произнесёт хоть слово, то испортит это знаменательное событие.
— Привет, Драко, — говорит мама, завершая интервью. Рита быстро поворачивается ко мне, её глаза загораются. — Мы с сыном воздержимся от комментариев, — заканчивает мама.
Рита стискивает челюсти и делает глубокий вдох, после чего подхватывает своё перо, зависшее в воздухе, и встаёт с кресла.
— Спасибо, миссис Малфой.
— Рита. Блэк, пожалуйста.
Глаза Скитер округляются. Быстро мне кивнув, она направляется к каминам. Я слышу, как вспыхивает пламя.
— Что ж, это не заняло много времени, — говорю я.
Мама потягивает чай и смотрит на новые занавески.
— Это не должно быть неожиданностью для Люциуса. Я предупреждала его, что это случится, если он вмешается, — она прижимает костяшки пальцев к губам, и я хмуро смотрю на неё. — Я видела её сегодня. Она не сильно отличается от прежней себя, но какие-то мелочи проскальзывают, не так ли?
Мама смотрит на меня, и я киваю.
— Они не очень заметны, но кое-что есть, согласна, — она обводит пальцем ободок своей чашки и говорит: — Гермиона придёт на ужин в субботу. — Мама смотрит на меня, приподняв брови. — Будь сдержаннее, Драко. Хотя бы притворись, что Гермиона не останется на ночь.
Я чувствую, как кровь приливает к моим щекам. Я перевожу взгляд за её плечо и, кивнув, выбегаю из комнаты, прежде чем мама спросит меня о чём-то совершенно неуместном, например, не нужно ли подлить зелье плодородия в бокал Грейнджер.
В понедельник «Ежедневный пророк» объявляет о разводе моих родителей на первой полосе. Скитер проделала прекрасную работу, чтобы сделать новость интригующей, но оставив все подробности туманными.
Я стою с Мелоди у стойки ресепшн, держа в руках стаканчик с кофе. Двери лифта открываются, и я не могу удержаться от подмигивания, когда глаза Грейнджер загораются при виде меня.
Она берёт стаканчик, заливаясь милым румянцем, и я следую за ней к её кабинету.
— Совещание старших консультантов пройдёт в десять, и потом мы должны переговорить по поводу проекта золотых сниджетов. После обеда, конечно.
Грейнджер смотрит на меня, и я не могу не блуждать по ней взглядом. Одно упоминание о наших «обедах» заставляет меня задуматься, какие трусики на ней сегодня.
Она нервно посматривает за моё плечо.
— Обед. Да. Что ты планируешь заказать сегодня?
Я ухмыляюсь. Ох уж эта ведьма…
— У меня есть несколько идей, но я открыт для предложений.
Чёрт, я думаю о том, чтобы перегнуть её через стол и войти в неё, снова лицезрев её задницу. И мне интересно, какие грязные вещи она хочет воплотить в реальность, но пока скрывает от меня? Смогу ли я вытянуть из неё признание?
Грейнджер краснеет, глядя в пол, и я решаю уйти, пока не сделал с ней что-нибудь здесь, на виду у всего офиса.
— Эм, Драко? — Она окликает меня и приглашает войти в кабинет. Мы стоим около двери, когда Грейнджер продолжает: — Я читала газету сегодня утром и просто хотела убедиться, что ты… в порядке?
— Всё отлично, — отвечаю я. Странно, что она думает, что эта новость вообще как-то повлияла на меня.
Заикаясь, Грейнджер пытается объяснить, что она на самом деле имеет в виду, что в вольном переводе означает «надеюсь, ты чувствуешь себя хорошо», и когда она предполагает, что развод может быть трудным, я говорю:
— Как раз наоборот. Наверное, это было одно из самых простых решений, которые когда-либо принимала моя мать.
— Хорошо, отлично, — она запинается, путаясь в соболезнованиях и поздравлениях, а я думаю, когда же она поймёт, как устроена семья Малфоев? Неужели на это уйдут годы? — Однако я шокирована желчью Скитер. Даже если это и отличная сплетня, то всё равно остаётся личным. Мне действительно жаль твою мать.
Я пожимаю плечами.
— Не стоит. Она сама сообщила ей об этом, — и я объясняю ей, что на самом деле означает «они отказались от комментариев». Я наблюдаю за работой её мозга, пока она пытается принять этот обман, и вижу, что это ей даётся с трудом.
На утреннем совещании я представляю Корнелию Уотерстоун. У меня то же предчувствие, что и в первую встречу с ней: Уотерстоун — это тот человек, с которым Визенгамот не захочет спорить.
Я также объявляю о текущем состоянии финансов. Грейнджер опускает голову, а Мокридж впивается в меня взглядом.
— Мне помнится, вы говорили, что эти еженедельные выплаты гарантированы. — задаёт он вопрос. — Они были обещаны без всяких условий.
Я смотрю на недовольное выражение его лица.
— Условия всё-таки были.
Я чувствую, как Грейнджер ёрзает на кресле рядом со мной.
Я злюсь, потому что объявляю о проблемах фирмы в первый рабочий день Уотерстоун. Я в бешенстве, потому что нужно сократить часы наших стажёров. Я раздражён тем, что сегодня утром я попросил у матери денег взаймы, чтобы покрыть зарплату сотрудников хотя бы на семьдесят пять процентов.
Но больше всего я злюсь от того, что плечи Грейнджер опустились, как будто она каким-то образом подвела компанию. Как будто она — проблема.
Она остаётся в конференц-зале после собрания и оставляет кляксы на своём пергаменте.
— Грейнджер.
Мне нужно покончить с её самобичеванием.
— Это несправедливо. Не по отношению к тем, кто потерял работу, — выпаливает она.
— Они не уволены, Грейнджер. Просто их рабочие часы сократили.
Она встаёт с кресла с внезапной решимостью, отразившейся на лице.
— Мы можем отодвинуть проект золотых сниджетов. И я буду искать способы сократить расходы бюджета в деле оборотней, чтобы мы могли перераспределить эти средства…
— Мы не можем вложить эти деньги во что-то другое, — обрываю её я. — Инвестиции были переведены на конкретные проекты.
— Значит, мой отдел — единственный, в котором не сокращается бюджет? — она кипит от злости и бурно жестикулирует руками. — Разве это справедливо?
— Твой отдел — единственный, который полностью финансируется за счёт сбора средств, а не за счёт наследства, — объясняю я. Подхожу ближе к ней, чтобы… успокоить или взять за руку. Но мы в офисе, и дверь конференц-зала открыта. Поэтому я просто вдыхаю её аромат.
Грейнджер вспыхивает.
— Но зарплата сотрудникам моего отдела выплачивается из наследства. Уолтера и моя. Ты можешь урезать мне жалованье вдвое.
Она слишком умна. Я отворачиваюсь от неё, качая головой.
— Нет, Грейнджер. Мы не будем урезать твою зарплату.
— Нет, правда. Сумма, которую я зарабатываю здесь, неприлично велика. — Шепчет она, пока я собираю свои вещи. — Февральскую зарплату ты можешь урезать или вовсе забрать всю. Никому не обязательно об этом знать. — Я уже собираюсь пресечь поток её глупых идей, когда Грейнджер говорит: — Кроме того, Пэнси покрывает расходы на мой гардероб. И без занятий, прожигающих дыру в моём кармане, у меня будет очень мало расходов.
У меня возникает ощущение, будто осколок льда влетел глубоко в живот. Мои пальцы замирают, а дыхание сбивается.
— Ты сама оплачивала занятия? — подозрительно спрашиваю я, надеясь получить отрицательный ответ.
Грейнджер качает головой.
— Я не позволила ему платить за них и отказалась от его денег.
Это… это ужасно. Это абсолютно… подло, вот как это называется. И мадам Мишель это позволила? Она знала, кто оплачивает занятия, и всё равно…
— Драко, — Грейнджер появляется передо мной. — Урежь мне зарплату только на февраль. Единственный человек, который это заметит — Доротея, и я уверена, что она ничего не скажет.
— Нет, Грейнджер. Мы так не поступим, — я направляюсь к двери, думая о том, как ещё можно перераспределить бюджет фирмы. — Я втянул нас всех в эту историю, так что позволь мне самостоятельно вытащить нас из неё.
Я иду в свой кабинет и даже не удивляюсь, обнаружив Блейза на диване.
Мне хочется рассказать ему, что происходило на этом самом диване, но, зная Забини, он просто прильнёт к нему ещё больше.
— Что случилось? — озадаченно спрашивает Блейз, когда я захлопываю дверь.
Я прислоняюсь к ней спиной, закрывая уставшие глаза.
— Он отправил её к мадам Мишель, — перевожу взгляд на потолок. — Раз в неделю, начиная с Нового года, она ходила на занятия дизайна интерьера Клода Дюбуа, на танцевальные уроки Трусдейл, а также в Школу манер и этикета этой ужасной ведьмы Бернар, — я вздыхаю. — Каждую неделю наследство поступает на мои счета, как только отец узнаёт, что она посещала занятия.
Не в силах смотреть на Забини, я жду, когда он скажет, что уже заметил в ней изменения, как и Пэнси. Жду, когда его проницательный ум подскажет, стоит ли моя гордость таких финансовых трудностей.
— Значит, — шепчет Блейз, — он действительно позволит ей выйти за тебя замуж. Ого.
Я поворачиваю к нему голову, слыша, как хрустит шея. Забини смотрит на стену поверх моего плеча, и я вижу, как мечутся мысли в его черепной коробке. Я молчу.
— Зачем ей всё это, если она не собирается становиться хозяйкой Малфой Мэнора? — он переводит на меня взгляд, нахмурив брови.
Я пристально смотрю на него. Похожие мысли посещали меня в субботу, но мне пришлось отогнать их.
— Это… бессмысленно, — говорю я. — Она не заинтересована выходить замуж за меня и ясно дала это понять.
— Да? — Блейз поднимает брови. — Как?
— С моей матерью она была прямолинейна, — объясняю я.
Он хмурится.
— Тогда почему она уже восемь недель встречается с «мадам Очарование»?
Я сглатываю и отворачиваюсь от Блейза.
— Как Грейнджер сказала мне — это… «правильное решение», — и прежде, чем он успеет болтнуть что-то ещё, добавляю: — Я сказал ей больше не ходить на занятия, поэтому с наследством тоже будет покончено.
Забини кивает, смотря на свои ладони.
— У меня есть несколько идей. Посмотрим, сможем ли мы перенести пару встреч. Я скажу своим подчинённым, что мы должны напрячься, — он проводит ладонью по лицу. — Чёрт, ненавижу эту сторону бизнеса. Эти… взрослые вещи.
Блейз выглядит абсолютно несчастным, и я просто не могу больше сдерживаться.
— Пэнси спала с Тео в прошлом году.
Его рука отрывается от лица, и Забини, открыв рот и широко распахнув глаза, переводит на меня взгляд.
Он моргает.
— Спасибо. Огромное. Это лучшее, что я слышал за весь день, — он быстро встаёт и направляется к моему камину. — Я должен устроить ей взбучку прямо сейчас.
***
В 11:58 утра Грейнджер стучит в дверь моего кабинета, и я так рад, что не начал раздеваться раньше времени, потому что это не она. Корнелия Уотерстоун хочет поговорить о политике оборотней. Чего только стоит выражение лица Грейнджер, когда она входит в мой кабинет и понимает, что теперь ей нужно взять свои записи. Уотерстон оставляет нас одних за пятнадцать минут до того, как Кэрри принесёт обед, и я уже возбуждён до предела, когда закрываю дверь за напряжённо молчаливой женщиной. Я раскладываю Грейнджер на своём столе и, задрав её юбку на бёдра, вхожу в неё. Когда её пальцы наконец расстёгивают блузку, я наклоняюсь ближе и накрываю губами её грудь. Грейнджер прижимает мою голову к себе, и я продолжаю плавно толкаться в неё, пока она не кончает. Её стенки сжимают мой член, и я, выпрямившись, впиваюсь пальцами в её бёдра и быстро втрахиваю её в каменную поверхность, слушая, как стол гулко скребёт по ковру при каждом движении моего таза. Грейнджер держит мои запястья и пытается перевести дыхание, пока я, бурно кончая, изливаюсь в неё. Сидя вместе с ней на диване и обедая, я думаю, что в один прекрасный день мы будем делать это обнажёнными. Кэрри принесёт обед до нашего секса, после чего я просто запру дверь и буду смотреть, как Грейнджер надкусывает помидоры, обнажив передо мной грудь. А может, я вылижу её, пока она будет есть салат. Мы немного разговариваем о работе, и это помогает мне сосредоточиться на чём угодно кроме того, чтобы снова трахнуть её. Сегодня она так сладко кричала подо мной. Грейнджер предлагает идеи для кампании «Золотого сниджета», и меня не особо волнует, как она хочет получить финансирование, но это будет отличной рекламой для нас. — Я встречаюсь с Виктором в среду, — говорит Грейнджер. Нет, меня это действительно не волнует. — За обедом я собираюсь провести кампанию по «Золотому сниджету». Надеюсь, как только он согласится, мы сможем привлечь Скитер и мистера Лавгуда к освещению проекта. А в журнале «Еженедельник ловца» печатают статьи? Или там просто пишут чепуху о квиддиче? Чепуху о квиддиче. Грейнджер прекрасна. — Да, у них есть статьи, — я чувствую расползающуюся по лицу улыбку, пока Грейнджер продолжает говорить, при этом хрустя салатом и прижимая салфетку к губам. Мне интересно, счастлива ли она? Расслабляет ли её секс так же, как и меня? Но даже если простое нахождение рядом со мной заставляет её чувствовать себя удовлетворённой, то я рад. — Хорошо, что Крам хочет участвовать в этом проекте, — говорю я, доев свой сэндвич. — Да, он очень заинтересовался на балу попечителей. Ага, я помню его взгляд, прикованный к её груди, и его руки на её теле. — М-м-м… Конечно, он заинтересовался, — поддразниваю я. Грейнджер недовольно качает головой. — Нет, не в этом смысле. — Я уверен, что именно в этом, — мой голос срывается, и я вижу, как Грейнджер уже готова отстаивать свою правоту. — Неужели ты всерьёз думаешь, что он заинтересован в благополучии золотых сниджетов? — Да, — огрызается она, и я почти смеюсь от этого. — Он очень беспокоится о золотых сниджетах, и я докажу тебе это, когда вернусь с обеда с его полным финансированием. Она поджимает губы и раздражённо смотрит на меня, ожидая, что я поменяю своё мнение. Но это я хочу накормить её салатом в ресторане или изысканным десертом. Я подниму ложку и буду наблюдать, как Грейнджер приоткроет рот и оближет ту дочиста, а её глаза закатятся от гастрономического удовольствия. — Конечно, Грейнджер, — говорю я, смотря на обёртку от сэндвича. — Только надень на вашу встречу холщовый мешок, и мы увидим его истинные намерения. Она смотрит на меня, и я думаю: да, я хочу её накормить. Или слизать с неё что-нибудь. Или окунуть её во что-то сладкое и заставить её искупаться в этом. Возможно, в ближайшее время. — Я слышал, что в субботу ты ужинаешь с моей матерью. Грейнджер смотрит на меня, застигнутая врасплох. — Да, всё верно, — она накалывает сухарик. — Ты будешь с нами? Чувствуя неимоверное ощущение предвкушения от возможности остаться с ней наедине на всю ночь, я хватаю с её вилки сухарик и закидываю в рот. — Возможно, — подмигиваю ей. Нахмурившись, Грейнджер накалывает последний сухарик и быстро съедает его, прежде чем я успеваю его украсть. Я улыбаюсь, когда она закрывает свой контейнер и нагибается к мусорной корзине. — Не хочешь остаться на ночь? После ужина? — спрашиваю я. Это не сложный вопрос, но сухарик встаёт у меня поперёк горла. — В Мэноре? — она удивлённо моргает. — В твоей комнате? — Или в комнате Миппи, — язвлю я. — Где угодно, где ты почувствуешь себя как дома. — Но… твоя мама не будет против? Разве это приемлемо? Если бы только она знала… Я пожимаю плечами. — Ей не обязательно знать, — Грейнджер смотрит на меня заинтересованным и возбуждённым взглядом, и теперь, когда она закончила есть, я снова готов соблазнить её. Я наклоняюсь к ней. — В нашем распоряжении будет целое крыло поместья, — она вздрагивает, когда я целую её ухо. Прижимаюсь к её челюсти, вдыхая запах её кожи, а затем мягко прикасаюсь к её губам своими, отчего она прикрывает глаза. — А если она поймает нас, я просто попрошу её распорядиться приготовить завтрак на ещё одну персону. Я снова целую её, потому что могу себе это позволить. Потому что она позволяет мне это сделать. Грейнджер улыбается и шутит, что будет спать в комнате Миппи, и я ухмыляюсь, обещая ей позаботиться об этом. Я должен это сказать. Быстро и легко. — Кстати, в пятницу меня не будет в городе из-за личной поездки. Я ёрзаю на диване. Интересно, когда я потерял способность искусно лгать? — Ты снова собираешься вернуться в Нью-Йорк? У меня перехватывает дыхание. Я внимательно смотрю на Грейнджер, но она полна простого любопытства. — Нет. Грейнджер борется с собой, желая спросить у меня интересующий вопрос, и, когда нить её любопытства разрывается, она спрашивает: — А что ты делал в Нью-Йорке? Я стискиваю челюсти, готовясь к трудному разговору. — Нью-Йорк был ошибкой, — я позволяю фразе повиснуть в тишине, решая, стоит ли рассказывать ей о Куинни Голдштейн и о том, чем я с ней занимался. — Там живёт женщина, — я прикусываю щёку и, вздохнув, добавляю:— Она — легилимент. Я опускаю взгляд на свои колени, чувствуя на себе пристальный и заинтересованный взгляд Грейнджер. Прежде чем она успевает что-то спросить, я продолжаю: — Мне нужно было… Я думал, что мне нужна её помощь. Я стряхиваю крошки с брюк. Может ли она просто… не задавать свой следующий вопрос? — Помощь в чём? Конечно, нет. От чего я тогда бежал? Что мне сказала Куинни? Волдеморта больше нет, милый. Так от кого вы её защищаете? — Я довольно опытный окклюмент, — поспешно отвечаю я. — Тётя Белла и Северус… были замечательными учителями, — у меня зудит кожа. Я перевожу взгляд на безумно интересные ковры на полу. — Я много лет занимаюсь разделением воспоминаний, мыслей, эмоций… …выдворением людей из своего сознания. Множество людей могут существовать в шкатулках, Грейнджер… — Северус всегда мне помогал. Он копался в моей голове, пока я не собирался с силами и не возводил крепкие стены… Я делал это, пока ты не оказалась в другом месте. Пока ты не была в безопасности. — Но без него… — в горле пересыхает. — Перед тем как отправиться в Нью-Йорк, я уже несколько месяцев чувствовал, что мои навыки ускользают от меня. Я никак не мог поставить стены на место. Не мог разделить все мысли, — я сжимаю руки в кулаки, думая о том, что Грейнджер проникла мне под кожу за те недели до моей встречи с Куинни. — Блейз пытался помочь, но он — дерьмовый легилимент. Натянуто смеюсь. — Я думал, мне нужен кто-то, кто… испытал бы меня. Кто пошарил бы в моей голове, пока я всё не расставлю по местам, — мне нужно в душ. Я чувствую себя грязным. — Так я связался в Нью-Йорке с одним из величайших легилиментов нашего времени. Я предложил ей щедрую оплату за встречу и в ту же ночь добыл портключ. Грейнджер молчит. Интересно, какие у неё мысли сейчас обо мне? Встаёт ли в её голове всё на места? — Она так зарабатывает на жизнь? Это её профессия? — Нет-нет. Она не взяла денег. На самом деле, она отказалась даже встретиться со мной, — вспоминаю я. — Мне пришлось умолять её. Она обычная ведьма. Вдова. — Это помогло? — тихо спрашивает Грейнджер. — Ты получил то, чего хотел? Я наконец-то поворачиваюсь к ней. — Нет, — я слегка улыбаюсь, вспоминая, как всё горело внутри, когда я услышал, что она хочет уволиться. Помощи Куинни мне было недостаточно. — Я ведь снова поцеловал тебя, не так ли? Задумавшись и сопоставив все факты, Грейнджер натянуто улыбается. — Вообще-то, это я тебя поцеловала. Верно. Она поцеловала меня и разрушила мою стену. — Да, ты пришла и всё испортила, не так ли? — я накрываю её щёки ладонями и провожу большими пальцами по коже. — Слава Мерлину, что она не позволила мне заплатить ей. Это была бы пустая трата денег. Грейнджер улыбается и позволяет мне поцеловать её. Наши губы едва соприкасаются, как будто мы целуемся в первый раз. Словно мы становимся другими людьми после этого признания. Каково это — заниматься с ней любовью в открытую? Без кирпичей и стен. Склонив к ней голову, я готовлюсь узнать это, и она мягко отталкивает меня. Её взгляд настороженный, но глубокий, как бархат. Синий бархат. — Ты уехал в Нью-Йорк, чтобы забыть меня? — спрашивает Грейнджер и, по-видимому, готовится принять любой ответ. Я тону в её глазах, словно погружаясь на дно бархатного бассейна, который так долго хранил все мои вопросы и все удары моего сердца из-за неё. — Нет. Я поехал в Нью-Йорк, чтобы положить тебя обратно в шкатулку. Она моргает, и я целую её, желая снова слиться с ней душой.***
Пятница, 24 февраля 1995 г. — В чём, чёрт возьми, смысл этого задания? — рявкает Тео, натягивая перчатки. — Я жажду увидеть, как сегодня утопится Поттер. Я проталкиваюсь сквозь пятый и шестой курсы, освобождая для нас место на трибунах. Пэнси внезапно появляется рядом со мной, хотя я не помню, чтобы приглашал её присоединиться. Когда мы садимся на свои места, она переплетает наши пальцы. — Я думаю, им нужно что-то искать под водой, — говорит она и кладёт голову мне на плечо. Я вздыхаю. — Я подслушала разговор когтевранцев, — говорит Дафна, садясь вместе с Блейзом. — Чжоу Чанг вчера вечером пошла к МакГонагалл и так и не вернулась в общежитие. Думаю, Диггори должен спасти её со дна озера. Я ухмыляюсь. — Будем надеяться, что они оба утонут. Минус два ловца. О-о! А с Поттером целых три! Гойл громко хохочет. — А что? Все подружки чемпионов там, внизу? Это такой шовинизм, — говорит Паркинсон. Похоже, в этом месяце она выучила новое слово и теперь произносит его вне зависимости от уместности. К примеру: день Святого Валентина очень шовинистический праздник. Кто-то даёт мне подзатыльник. Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на того, кто посмел распустить руки, и вижу, как Маркус Флинт улыбается мне, обнажив свои кривые зубы. Я ухмыляюсь ему в ответ. — Эй, — говорит он, садясь с нами. — Слышали? Русалки украли тех, по ком чемпионы будут скучать больше всего. — Как думаете, родители Поттера под водой? — говорю я, усмехаясь. Все мои однокурсники смеются. — Нет-нет, — говорит Маркус, — для Поттера, наверняка, стащили Уизли. Я улыбаюсь, смотря на озеро. — Бедная Грейнджер. Какой жестокий способ узнать, что твой парень — гей. Тео громко и заливисто смеётся, хлопая себя по колену. — Что ж, они все могут утонуть, — продолжает Маркус. — Она, кстати, тоже там, в озере. Шлюха Крама. Я моргаю, всё ещё не отрывая взгляда от озера, пока Пэнси продолжает шутить и распускать грязные сплетни о Краме и Грейнджер. Я смотрю на берег озера, где в одних плавках разминается Крам. Осмотрев быстро трибуны, я понимаю, что её, конечно же, на них нет. Дафна задаёт вопрос, который я слишком боюсь задать сам себе. — А что произойдет через час, если чемпионы не спасут их… — Ну, люди и раньше умирали на Турнире, не так ли? Может, не все чемпионы и их «потери» сегодня выживут, — весело смеясь, произносит Пэнси. Раздаётся свисток. Отчаянно пытаясь добраться до Грейнджер, Крам с разбегу прыгает в воду, обдавая толпу брызгами. Поттер кувырком летит в озеро, не особо торопясь нырять. Чувствую, как моя рука становится влажной в ладони Пэнси. Я отрываю взгляд от озера и снова присоединяюсь к разговору. Нам ничего не остаётся, как ждать целый час. Однако время уже подходит к концу, а никто так и не появился на поверхности воды. И я задаюсь вопросом, действительно ли Дамблдор допустил бы, чтобы с золотым трио что-то случилось? Это просто смешно, что её выбрали для Крама. У них было всего одно свидание. Грейнджер ничего для него не значит. Неужели у этого ублюдка больше нет никого, кого стоило бы спасти? Я вздрагиваю от каждого нового всплеска воды, а когда Крам выныривает с мокрой гриффиндоркой на руках, Пэнси выдёргивает ладонь из моей руки и трясёт пальцами от боли.***
Среда, 23 февраля 2000 г. Корнелия Уотерстоун должна умереть. Я не прикасался к Гермионе с обеденного перерыва понедельника. И у меня чешутся пальцы от того, как сильно я хочу сделать это. Вчера эта сука снова присутствовала на нашей обеденной встрече. Я уволю её. Как только найду причину, она уйдёт. Моя губа вот-вот лопнет оттого, насколько сильно я её закусил, дожидаясь Грейнджер у лифтов со стаканчиком кофе. Двери открываются, и я вижу как она зевает. Я улыбаюсь при виде её. — Тяжёлая ночь? — Да. Грейнджер берёт у меня кофе, и я ощущаю лёгкое возбуждение внизу живота, когда касаюсь ладонью её спины, пока мы идём к ней в кабинет. Я делюсь с ней своим планом по избавлению от Уотерстоун: сегодня состоится обсуждение программы интеграции маглорождённых, которое не требует её мнения. На мгновение она колеблется с ответом. — У меня сегодня за обедом встреча с Виктором, помнишь? — Ах, да. Виктор. — Прекрасно. — Может быть, завтра? — спрашивает она. Завтра я встречаюсь с доктором Фландерсом. — Завтра в обед у меня встреча. А в пятницу я уезжаю из города, — я хмуро смотрю на её дверь. — Ты свободна завтра вечером? И её удивлённый взгляд напоминает мне, что мы не видимся вне офиса и книжных магазинов. Эти выходные могут быть первыми, которые мы проведём вне этих мест. Захочет ли она пойти со мной на ужин? Не слишком ли это публично для тех, кем мы являемся? Может быть, я мог бы отвезти её куда-нибудь, где нас никто не увидит? Отвезу её в Непал или Антарктиду. — Эм… Наверное, да, — говорит она, но уже через мгновение передумывает. — То есть, нет. Вообще-то, нет. Но я свободна сегодня вечером. Блять. — Сегодня вечером не могу, — я поджимаю губы. — Я что-нибудь придумаю. Я хочу наклониться к ней и слегка прижаться губами к её коже. Но я довольствуюсь плавным касанием по её бедру — месту, на котором я предпочитаю оставлять синяки, пока она не перестанет извиваться подо мной. Грейнджер облизывает губы, и я ухожу. Келси, помощница Мокриджа, улыбаясь, смотрит на меня, когда я прохожу мимо. — Занимайтесь своими делами, мисс Перкинс, — бурчу я. — Конечно, мистер Малфой, — хихикает она. После обеда я слышу на этаже шум, и, высунув голову из кабинета, вижу Виктора Крама, беседующего с моими сотрудниками. Вентворт и Уолтер обсуждают с ним квиддич, а Грейнджер стоит в стороне, посматривая на стойку ресепшн. Я выскальзываю из кабинета и направляюсь к ней. — Как прошло твоё свидание? — шепчу я ей на ухо. Грейнджер усмехается, игнорируя мою колкость. — Отлично, спасибо, что спросил. Виктор присоединится к нам на следующей неделе для освещения дела в СМИ. И он очень заинтересован в проекте. Мне даже не пришлось показывать ему грудь или что-то в этом роде. О, а она шутница. Чёртов комик. — Отличные новости, Грейнджер. Крам поворачивается к ней и, как всегда, коверкает её имя, после чего здоровается со мной. — Привет, Малфой, — он напряжён, и это замечательно. Значит, он осознаёт, что я стою на его пути. — Крам, — говорю я, пожимая ему руку. — Мы безмерно рады твоей поддержке. — Да, — бормочет он. — Для Гермивоны — всё, что угодно. Он берёт её руку и целует костяшки пальцев. За последний час Крам прикоснулся к ней больше раз, чем я за два дня. И это приводит меня в ярость. Он приподнимает бровь, глядя на меня, когда его губы отрываются от её кожи… О, замечательно. Запишу ещё одно имя в список будущих убийств. Грейнджер провожает его вниз, а я жду, когда она вернётся, просматривая почту. Двери лифта открываются, и она пытается улизнуть от меня. — Мне не нравится твой болгарин, — говорю я. Губы Грейнджер приоткрываются, и она прищуривается. — Я же смирилась с твоей болгаркой, значит и ты сможешь, — отвечает она и убегает в свой кабинет. Я разминаю шею, барабаня пальцами по столу Мелоди, прежде чем решить пройтись по офису. Туше́, дорогая.***
Должен признать, джинсы — это чертовски удобно. Зайдя в магловский магазин в Лондоне, я улыбаюсь консультанту и прошу подобрать мне что-то для выхода. К счастью, магазин достойный, поэтому мне не предлагают рубашки с пальмами. Я прошу девушку снять бирки и иду обратно к точке аппарации в новых джинсах. Как только маглоотталкивающие чары растекаются по моему телу, я достаю в 20:29 из портфеля свой «реквизит» — портключ в виде ракушки, и жду. Спустя минуту меня проносит сквозь пространство, и я, ощущая соль на языке, оказываюсь в переулке, залитом ярким солнечным светом, откуда открывается вид на до странности красивое строение. Я смотрю в туристическую карту, висящую на стене переулка, и понимаю, что это Сиднейский оперный театр. Прекрасно. Надо будет взять брошюру спектаклей. Я несколько часов гуляю на свежем летнем воздухе (и даже найдя место, где можно выпить эспрессо) и подношу магловскую камеру к лицу, как это делают другие туристы. Они умеют делать вспышку, но я не имею ни малейшего понятия, как такое провернуть. Наверное, они профессионалы. Около девяти я подхожу к витрине небольшого магазина как раз вовремя, замечая приближающихся с ключами женщину с волосами цвета коричневого сахара и кудрявого мужчину. Они болтают о чём-то прочитанном им в газете. Женщина закатывает глаза в ответ на слова мужчины. Я улыбаюсь. Мерлин, её мать прекрасна. В ней присутствует тихая грация, которая не выделялась бы на фоне моей матери или её подруг, и простая уютная красота. В её отце я вижу черты Уизли. Он крупный и высокий, и от австралийского солнца его лицо усыпано веснушками. По крайней мере, у меня хватило порядочности влюбиться в человека, являющегося полной противоположностью моей матери, — в отличие от некоторых шрамоголовых болванов… Я гуляю вдоль усеивающих улицу магазинов ещё около часа. Сделав глубокий вдох, пытаюсь делать вид, что разглядываю витрину их магазина, будто проверяю, открыты ли они. Когда я распахиваю дверь, женщина уже улыбается мне из-за прилавка. — Доброе утро. — Доброе утро, мисс, — говорю я, оглядываясь по сторонам. — Вы открыты? Я не хочу вторгаться… — Да-да, мы открыты! — говорит она, доставая конфеты и пирожные из нижнего шкафчика. — Мисс, — напевает она себе под нос, хихикая над моим комплиментом. — Значит, это кондитерская? — спрашиваю я. Мистер Уилкинс в фартуке появляется из подсобки. Его руки полностью покрыты мукой. — Да, — говорит он с усмешкой. — «Сладкоежка». Боже, вы британец? — Да, — говорю я, открыто улыбаясь. — Похоже, что вы тоже. — Откуда вы? — спрашивает он и, взяв полотенце, быстро и тщательно вытирает руки. — Уилтшир, — говорю я. — А вы? — Хэмпстед. Мы переехали сюда почти два года назад, — наклонившись через стойку, он протягивает руку. — Венделл Уилкинс. Я смотрю на его ладонь, и на мгновение у меня кружится голова от лжи. От разочарования, что он считает меня достойным мужчиной. От того, что я как-то понравился ему и от того, что это ненастоящий я добился его расположения. — Дрейк Мэллори, — говорю я. Доктор Фландерс посоветовал подобрать созвучное имя. — Это моя жена, Моника. Я пожимаю ей руку, чувствуя, какая мягкая у неё кожа. — Что привело вас сюда, Дрейк? — спрашивает Моника, открывая кассу и считая деньги. — Медовый месяц, — отвечаю я. — О, как прекрасно! — Но я, к сожалению, здесь один, — я морщусь. — О, — замирает Моника. — Мне так жаль. Я пожимаю плечами. — Всё в порядке. Я решил отправиться в путешествие вне зависимости от обстоятельств. Я никогда не бывал на островах. Венделл наклоняется и достаёт из прилавка плитку шоколада. — Вот держи. Бальзам для раненных сердец за счёт заведения, — он улыбается, кладя на прилавок завёрнутую в бумагу плитку. — Говорят, шоколад отпугивает тёмные мысли. Я смотрю на него. Интересно, Грейнджер им это сказала? Помнят ли они что-то о дементорах? — Спасибо, — выдавливаю я. — Я… я где-то уже слышал это. — Как долго вы будете в Сиднее? — спрашивает Моника, убирая волосы с глаз таким же движением, как и её дочь. — До утра субботы, — отвечаю я. — Сегодня у меня запланировано несколько экскурсий, а завтра я просто хочу продегустировать местную еду, — я смеюсь. — Может, вы посоветуете что-нибудь одинокому туристу? Я улыбаюсь Монике, а она подмигивает и, как я и планировал, говорит: — Можете прийти к нам, — она поворачивается к Венделлу, — на ужин. Я уже начинаю отказываться, но Венделл меня прерывает. — Конечно. Мы будем рады пообщаться с британцем. Мы хотели бы знать о погоде в Лондоне и о том, был ли там хоть один солнечный день за наше отсутствие. Он улыбается мне, и я замечаю, что на его верхней челюсти два передних зуба большего размера, чем остальные. Я возвращаю ему улыбку и покупаю фунт шоколада. Узнаю, где можно вкусно позавтракать и, спросив Монику о книге, которая выглядывает из-под кассы, наблюдаю, как она оживляется и рассказывает мне сюжет романа с загадочным убийством. Я машу им на прощание и, возвратившись к точке аппарации, достаю ещё один портключ.***
Четверг, 24 февраля 2000 г.СТАРОЕ ПЛАМЯ ГОРИТ ЯРЧЕ
Рита Скитер
Я смотрю на колдографию, на которой губы Крама касаются её губ. Кажется, что прошло несколько дней с тех пор, как он приходил в мой офис, но это было вчера. По моим ощущениям, прошла неделя. Я смотрю, как он снова наклоняется к Грейнджер и целует каждую её щёку, а потом один раз губы. Грейнджер морщится. Клянусь, я вижу это. Слышу звон прибытия лифта и стук каблуков по коврам, а затем щелчок закрывающейся двери кабинета. — «Старое пламя горит ярче». Я складываю газету и смотрю, как Грейнджер подпрыгивает на месте, увидев меня, оперевшегося на её стол. Сегодня утром мне было очень трудно найти кирпичи в своём сознании. Они крошились и трескались, когда я спешил спрятать её за стеной. И теперь, когда Грейнджер здесь, я борюсь между тем, чтобы упасть перед ней на колени и умолять её остаться со мной и тем, чтобы сжечь здание дотла. Именно в таком порядке это и нужно сделать. — Чем могу вам помочь, мистер Малфой? — тянет она. Грейнджер улыбается точно так же, как её мама, только слегка поддразнивая меня. Словно мне не о чем беспокоиться. Будто это обычное дело — целовать других на страницах газет. Так и есть. Я перевожу взгляд в пол, вместо того чтобы наблюдать за её самодовольной ухмылкой. Слышу, как она приближается ко мне. Газета исчезает, и её губы накрывают мои, целуя медленно и сладко. Я не могу сдержаться и, как виноградная лоза сплетается на камнях, обвиваю её талию рукой. Грейнджер открывает рот и подаётся навстречу моим губам, соприкасаясь со мной телом. Я кладу ладонь на её лицо и медленно пробую на вкус, прижимая её к себе ещё ближе. — Мне больше нравится наше пламя, — шепчет она мне в губы. Это всё, что мне нужно было услышать. Грейнджер ничего не отрицает, но ясно даёт понять, что это не имеет значения. Чувствую, как улыбка растягивает мои губы, и перевожу взгляд за её плечо. — У меня встреча через пять минут, иначе я бы уже завалил тебя на этот стол. — Хм, — вздыхает она. — Какая жалость, — говорит Грейнджер, а потом тянется за мою спину за стаканчиком кофе, прижимаясь своей грудью к моей. Думаю о том, как давно я не касался её кожи, как давно мы не были вместе и как давно её тело не трепетало в моих объятиях. Я смотрю вниз на её ухмылку и заглядываю в хитрые глаза. Интриганка. Я вспоминаю про финансовые отчёты, которые просматривал с утра. — Вчера была переведена недельная доля наследства. Обычно это происходит вечером вторника, но вчера это было в восемь утра, — смотрю на неё, надеясь увидеть нервозность в чертах её лица. — Но ты ведь ничего об этом не знаешь, не так ли, Грейнджер? Она медленно потягивает свой кофе, натянуто улыбнувшись. И я вспоминаю, какой измученной она пришла вчера утром. Как будто у неё был полный рабочий день, прежде чем она пришла в офис. — Может быть, твой отец всё-таки решил просто отдать его тебе? — Я понимаю, что она лжёт. Размышляю, что мне нужно выбрать — честность или преданность? Потому что Грейнджер становится лгуньей и обманщицей, когда дело касается этого наследства. Меня посещает мысль, что она считает эти качества одинаковыми в данной ситуации. — Может быть, — заправляю её волосы за ухо, как это делает её мать. Оставляю поцелуй на её щеке, а затем на другой, подражая неуклюжим движениям Виктора Крама. Грейнджер улыбается шутке, когда я снова целую её в губы. Улыбнувшись, я отстраняюсь от неё и иду встречать доктора Фландерса у лифта. Мы сидим в моём кабинете и несколько часов обсуждаем, как пройдёт завтрашний день.***
Пятница, 25 февраля 2000 г. «Сладкоежка» заканчивает работу в семь вечера, так что в восемь утра по британскому времени мы с доктором Фландерсом перемещаемся в Сидней с помощью портключа. Я подхожу к Венделлу и Монике, когда они закрывают магазин. Они везут меня в свой маленький домик в пригороде Сиднея. Заранее накладываю на свою палочку заклинание слежки, чтобы доктор Фландерс смог отследить моё местоположение. Мы ужинаем. Я интересуюсь, есть ли у них дети, и Моника отвечает, что они всю жизнь мечтали о них, но завести их так и не удалось. Спрашиваю, какой университет они закончили, и на мгновение Венделл задумывается, но потом резко отвечает, что не учился. Я расспрашиваю, как давно они занимаются кондитерством, и они в унисон отвечают: — Уже как двадцать пять лет. Грейнджер скрупулёзно изменила им память. Я задаю все вопросы из списка доктора Фландерса, но её родители ни разу не ответили что-то в духе «я не помню». Возвращение памяти займёт некоторое время. Доктор предупреждал меня о том, что будет трудно. После ужина в их дверь стучат. Нахмурившись, Венделл и Моника извиняются и говорят, что не ждали гостей. Я незаметно вытаскиваю палочку из рукава пиджака. — Здравствуйте, чем мы можем вам помочь? — спрашивает Венделл, и мне интересно, распахнул бы он так дверь для Яксли? Или Грейнджер стёрла у него некую толику проницательной осторожности? Я встаю из-за стола. Доктор Фландерс накладывает на Венделла Конфундус, пока я бью Монику в спину таким же заклинанием. Чувствую себя словно после Круцио. Моргая, Венделл слегка спотыкается, а Моника прислоняется к дверному косяку. — Здравствуйте, Венделл, — начинает доктор Фландерс. — Меня зовут Генри. Отец Грейнджер медленно моргает. — Здравствуйте. — Могу ли я войти? — улыбается Генри. — Да, пожалуйста, — Моника жестом приглашает мужчину войти, сползая по стене. Я хватаю её за руку, вспоминая, как её дочь точно так же скользила вниз в переулке под действием наркотиков. Я сглатываю подступившую к горлу желчь, напоминая себе, что делаю всё правильно. Родители Грейнджер сидят вместе на диване и медленно моргают, смотря на доктора Фландерса. Я сажусь рядом с Моникой. Она всё ещё держит меня за руку. — Венделл, Моника, — начинает доктор. — Меня зовут Генри. Я врач. Два с половиной года назад с вами произошёл несчастный случай. И я здесь, чтобы помочь вам вспомнить то, что вы забыли. Венделл медленно наклоняет голову. — Несчастный случай? — В некотором смысле, — улыбается Фландерс. Моника поворачивается ко мне. — Вы его знаете? — медленно спрашивает она. — Да, — отвечаю. — И я ему доверяю. Она кивает, поднимая брови. Доктор Фландерс жестом приглашает меня начать. Это тот самый момент, где я должен использовать изъяны в чарах памяти, но я отметил очень малое их количество. — Венделл, какой университет вы закончили? — Я не учился, — он смотрит на меня, в этот раз отвечая быстрее. — Где вы познакомились с Моникой? — В университете… — отвечает он и смотрит на свои руки, а потом переводит взгляд на жену. — Мы познакомились в университете? — Думаю, да, — она сжимает мою руку. — Моника, а где учились вы? — спрашивает её доктор. Фландерс начинает серию вопросов, направленных на то, чтобы заставить их задуматься. Родители Грейнджер размышляют над ответами, теперь уже отвечая не сразу. И вот, после шестого вопроса, Венделла в очередной раз спрашивают про университет, и он отвечает, что учился в стоматологическом колледже. Венделл и Моника переглядываются. Действие Конфундуса постепенно ослабевает. Доктор Фландерс накладывает на них успокаивающее заклинание, и я наблюдаю, как он задаёт им вопросы о том, что они помнят с семьдесят девятого года.***
Спустя восемь часов они вспоминают, что у них была дочь. Монику буквально разрывает от эмоций, когда она вспоминает о родах, но пустоту после этого. Венделл вспомнил Гермиону ещё совсем маленькой. Его воспоминание связано с кудрявым двухлетним ребёнком, который врезается в стол и опрокидывает стулья. Я продолжаю наполнять наши чашки кофе. Доктор Фландерс говорит, что первый сеанс должен быть самым продуктивным, иначе ничего не получится. Поэтому мы не спим всю ночь. Доктор пробудет в Австралии ещё пару недель и остановится в их гостевой комнате. В пять утра Фландерс их отпускает, и уставшие Уилкинсы идут в свою спальню. Я сплю на диване в гостиной. В 7:30 утра я просыпаюсь и, открыв глаза, вижу, что Моника сидит на журнальном столике и изучающе смотрит на меня. — Кто вы? Заклинания развеялись, и всё недоверие, которое было бы свойственно испытывать в такой ситуации, вернулось. Я медленно сажусь на диване. — Я друг вашей дочери. — Гермионы, — кивает она. — Да, Гермионы. Она смотрит на меня покрасневшими глазами. — Дрейк. Дрейк Меллори. — Ну, я представился вам вымышленным именем, — говорю я, проводя рукой по волосам. — Блондин… — выдыхает она, глядя на мои волосы. Я внимательно смотрю на неё, ожидая продолжения. Жду, когда она закончит начатую мысль. — Вы Драко Малфой, — шепчет Моника, словно молитву, которую читала в детстве. Моё сердце замирает, а кожу лица начинает покалывать. Я напряжённо наблюдаю за её рукой, когда Моника заводит прядь моих волос за ухо. — Она часто говорила о тебе. И о твоих волосах. Я сглатываю. На лице Моники Уилкинс мелькает какая-то эмоция, а потом она откидывает голову назад и стискивает пальцами виски, словно её одолела внезапная мигрень. Я помогаю ей вернуться в спальню, в которой спит Венделл. После того как Моника снова проснулась, она опять зовёт меня Дрейком и спрашивает, знаком ли я с её дочерью.
