Глава 60. Драко
5 мая 2022 г., 13:00
Четверг, 2 марта 2000 г. Позднее.
Она вбегает в студию, пытаясь скрыться от дождя, и на ходу снимает туфли и шарф. Я улыбаюсь этому зрелищу. Опаздывает на урок танцев, как восьмилетний ребёнок, который очень не хотел сюда приходить.
Заметив, что я сижу и наблюдаю за ней, Грейнджер ахает, сжимая своё жемчужное ожерелье, будто я маньяк-убийца из магловских фильмов ужасов.
— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она хриплым голосом. — Твой отец в порядке?
Беспокоится. Переход от боязни маньяка с топором до искреннего беспокойства за 0,07 секунды.
Я встаю и, прежде чем успеваю ответить, её эмоции меняются.
— Я хожу на эти занятия. — Грейнджер пристально смотрит на меня. — Осталась последняя неделя, и я закончу уроки. Наследство полностью перейдёт к тебе, и я закрою сделку.
Упрямая маленькая девчонка.
Я открываю перед ней дверь и взмахом руки предлагаю ей войти.
— После тебя.
Грейнджер смотрит на меня несколько мгновений, а затем входит в зал.
Резкое предостережение доносится со стороны граммофона.
— Мисс Грейнджер, вы опоздали на две минуты.
Мерлин, опять этот грёбаный голос.
— Боюсь, это моя вина, мисс Трусдейл, — говорю я. Иссохшая старая летучая мышь поворачивается, и её лицо тут же расплывается в радостной улыбке.
— Юный мистер Малфой! Какой приятный сюрприз. — Она приглаживает свои седые волосы и подсовывает свою ладонь, чтобы я поцеловал костяшки её пальцев. — Нам вас так не хватало.
— Рад это слышать, — кокетничаю в ответ.
— Как поживает ваша матушка? Мне так больно было слышать об инциденте с вашим отцом, — мисс Трусдейл надувает губы, а затем, включив взмахом руки граммофон, отправляет Грейнджер к станку.
Уклончиво отвечаю ей, замечая взглядом вечерний выпуск «Ежедневного пророка», лежащий на её столике. На обложке напечатано колдо моей семьи.
Она ведь знает, кто ей платит, верно? Она знает, почему занимается частными уроками с маглорождённой девушкой, а не обычным классным занятием.
Трусдейл указывает на стул, чтобы я мог сесть рядом с ней, и опускается на собственную табуретку.
— Если вы здесь, чтобы проверить её успехи, мистер Малфой, то, к сожалению, сообщаю, что ей нужно гораздо больше времени и целеустремлённости, чтобы достичь уровня девушек её возраста.
Ничего не меняется.
Я улыбаюсь, вспоминая о былых временах. И мне интересно, почерпнул ли я что-то из колкостей и оскорблений после «обучения» с мисс Трусдейл в детстве.
Поворачиваюсь и вижу, как Грейнджер делает деми-плие и гран-плие. Её лодыжки развёрнуты наружу, а задница выпячивается, чего быть не должно.
Может быть, в словах Трусдейл есть доля правды.
Я сдерживаю улыбку.
Трусдейл исполняет венский вальс на танцполе, ведя Грейнджер через строй и повороты. Щёки Гермионы горят, когда она, спотыкаясь, пытается делать вид, что меня не существует.
— А я что говорила, мистер Малфой. Никакой координации и сосредоточенности на деле.
Заткнись. Сама ты корова.
— Хм. Возможно, она слишком долго занималась без партнёра, — говорю я.
Взгляд Грейнджер, наконец, встречается с моим, когда я подхожу к ней. В её глазах снова мелькает страх, словно перед маньяком с топором…
— Э-э, я пока ещё не запомнила движения…
— Давай, Грейнджер, — шепчу я. — Позволь мне вести.
Встаю к ней ближе и кладу одну руку ей на спину, а другой беру её ладонь. Грейнджер напряжена, будто у неё включился режим «бей и беги». Она смотрит вниз на наши ноги, а её глаза бегают по шагам, по которым она должна идти в следующие мгновения.
— Посмотри на меня, — говорю я. Доверься мне.
Она поднимает голову и смотрит мне в глаза, и я начинаю танец.
Мои ноги скользят по паркету, рукой я направляю её в правильные движения, пока Грейнджер не отрываясь смотрит на меня. У неё перехватывает дыхание, когда я кручу её в обороте. В её глазах виден целый мир, в котором танцевать могу только я.
Это совсем не похоже на легилименцию, как и не похоже ни на что другое. Какой-то новый способ соединения душ — доверие, которое она мне оказывает, и чувство, что между нами больше ничего нет — ни расстояния, ни кирпичей, ни страха. Никаких недоразумений или предположений. Ни крови, ни войны.
Музыка смолкает, а Трусдейл поправляет осанку Грейнджер и расположение рук. Гермиона остаётся в моих объятиях и смотрит мне в глаза. Она впускает меня в свою душу и ищет мою среди паутины и мрака.
Мелодия начинается заново. Грейнджер двигается лучше, чем раньше, и я поворачиваю и пропускаю её под своей рукой. Споткнувшись, она непринуждённо возвращается в позицию, удивлённо смотря на меня, и начинает смеяться.
Перед моими глазами тут же проносится, как, смеясь, кружится девушка в голубом платье к своему партнёру. Она счастлива.
Но Трусдейл, конечно, должна была добавить ложку дёгтя в эту бочку мёда.
— Танцпол — не место для смеха, мисс Грейнджер, — отчитывает она, добавляя себе под нос: — Отличная работа.
Мы танцуем ещё несколько танцев, проверяя мою память так же, как и её. Грейнджер доверяет мне и наблюдает за мной. Она смотрит мне глаза, не отвлекаясь ни на позиции ног, ни на Трусдейл.
Из граммофона начинает играть французский вальс. Грейнджер смотрит на меня широко раскрытыми глазами, как будто всё это время мы играли. Словно мы знаем друг друга много лет, и кто-то из нас только что заговорил о чём-то настолько простом и понятном, что мы так естественно улыбаемся друг другу, попивая чай.
Я кланяюсь ей, и Гермиона улыбается. Она делает красивый, ровный и низкий реверанс, не сводя с меня глаз, и мне кажется, что мы должны были встретиться друг с другом таким образом, в этом танце.
Она плывёт в мои объятия, и становится понятно, что во французском вальсе у неё гораздо больше опыта. Грейнджер предугадывает мои шаги, вместо того чтобы позволить мне подтолкнуть её туда, где ей нужно быть. Она поднимает свою руку, чтобы сделать оборот под ней, и не сжимает мою ладонь, как обычно делала это несколько минут назад, когда забывала о движениях. Вместо этого Гермиона спокойно держит её.
Мы расходимся, и она улыбается мне в отражении зеркал танцевальной студии, когда мы здороваемся с нашими новыми воображаемыми партнёрами. Я поднимаю ладонь, наблюдая за Гермионой, и думаю о том, что она не прикоснулась ко мне в самый первый наш танец. Даже после того, как я нашёл способ появиться перед ней, ближе, чем имел какое-либо право быть. Я украл её вдох и надеялся, что смогу взять от неё больше, а всё, на что у Грейнджер хватило смелости, это приблизить свою ладонь к моей на расстоянии дюйма.
Даже несмотря на то, что ей этого хотелось.
Храбрая маленькая львица, всё ещё ожидающая укуса змеи.
Она смеётся, выводя меня из раздумий, и мы начинаем кружиться вокруг воображаемых партнёров, смотря друг на друга через весь зал. Гермиона хихикает.
Это заразно, как драконья оспа. Я улыбаюсь ей в ответ, наслаждаясь звуком её смеха.
— Мисс Грейнджер, сосредоточьтесь на своём новом партнёре.
Она открыто смеётся, и я улыбаюсь ей.
Трусдейл начинает рассказывать о метафорической символике танца, и я вижу, как глаза Грейнджер тускнеют, точно так же, как это было в классе Трелони, когда ей приходилось держать язык за зубами.
— Новый партнёр во французском вальсе означает конец наших юношеских утех, — тянет Трусдейл с другого конца зала, её голос звучит громче граммофона. Грейнджер через три счёта кружится ко мне, и я предлагаю ей свою ладонь. — А возвращение к первоначальному означает, что вы оставили всех остальных позади и выбрали своего партнёра на всю жизнь.
Что-то меняется в глазах Грейнджер. Она моргает, глядя на меня, услышав символизм Трусдейл.
Я стою с протянутой рукой, предлагая ей себя. Я выбираю её.
И ждал её всю свою жизнь.
Гермиона поднимает руку и, смотря мне в глаза, вкладывает свою ладонь в мою.
Мы кружимся вокруг друг друга, соединённые. Окончательно.
Мелодия заканчивается, и мы опускаем руки. Я кланяюсь, и Грейнджер делает реверанс. Я мог бы упасть на одно колено прямо сейчас, основываясь исключительно на том, как она смотрит на меня.
— Приемлемо, мисс Грейнджер.
Гермиона моргает, отворачиваясь от меня. Момент упущен.
Трусдейл предлагает ей посетить несколько занятий, которые будут проходить с двенадцатилетними детьми в течение лета, чтобы повысить уровень. Я улыбаюсь, смотря на чёрный паркет, в то время как Грейнджер краснеет от ярости.
— Если уж на то пошло, я думаю, ты, как минимум, на уровне четырнадцатилетних, — говорю я, когда мы выходим в вестибюль.
Гермиона пристально смотрит на меня, и это так же волнующе, как и когда она дарит мне улыбку.
Я наблюдаю, как Грейнджер переобувается и набрасывает шарф на шею. Я хочу проводить её домой. Хочу танцевать с ней в привычном танце, в котором она гораздо более опытна.
Но у меня есть дела.
— Вы с месье Дюбуа всегда встречаетесь в том кафе?
Она удивлённо смотрит на меня.
— Э-э… да, в основном. А что?
Игнорирую вопрос.
— А с мадам Бернар пьёте чай в том французском ресторане?
Теперь она прищуривается.
— Почему ты спрашиваешь?
Я улыбаюсь. Её шарф развевается на ветру, и мне хочется снова прикоснуться к ней.
— Как я уже говорил, — поправляю её шарф, касаясь костяшками пальцев шеи. — Ты слишком долго занималась без партнёра.
Гермиона смотрит на меня, и я, ухмыляясь, направляюсь в Министерство.
***
Пятница, 3 марта 2000 г. Стучу в дверь, и когда она открывается, вижу Монику Уилкинс/Джин Грейнджер, которая мягко улыбается и рассматривает меня. — Могу я вам чем-нибудь помочь? — любезно спрашивает она. У меня внутри всё рушится. Я опоздал. Она даже не узнаёт меня. У меня в горле встаёт ком, и я даже не могу открыть рот, чтобы объяснить ей, кто я такой. Венделл появляется у неё за спиной. — Ах! Дрейк! — он кладёт руки на плечи жене и оглаживает их. — Дорогая, ты помнишь Дрейка? Он остановился у магазина и проводил свой медовый месяц в одиночестве, помнишь? Венделл кивает мне за её плечом, многозначительно приподнимая брови. Он помнит меня, но хочет, чтобы я не торопился. Миссис Грейнджер протягивает руку. — Извините, я совсем не помню, — она усмехается. — Моника Уилкинс. Приятно с вами познакомиться. Сглотнув, я беру её за руку и касаюсь повязки, которая обёрнута вокруг её ладони. — Доктор Фландерс здесь? — спрашиваю я Венделла. Интересно, вспомнил ли он своё настоящее имя? — Да, конечно. Венделл провожает меня внутрь, и я игнорирую то, как Моника слишком долго стоит в проёме, прежде чем закрыть дверь. Доктор Фландерс моет посуду после завтрака. Он улыбается мне, как будто ждал моего прихода. Пока Венделл устраивает Монику в гостиной, включая канал с телешоу, я поворачиваюсь к доктору Фландерсу. — Что с ней не так? — Всё это часть процесса, мистер Малфой. Я говорил вам, что возможны рецидивы. — Это из-за меня? — спрашиваю я, наблюдая, как Моника рассматривает пульт от телевизора. Чья-то рука опускается на моё плечо. — Нет-нет, — доктор Фландерс качает головой. — Разум — запутанный механизм. Даже если бы мы продвинулись вперёд с помощью Омута, она могла бы регрессировать, — он поправляет очки и продолжает: — Я приношу свои извинения, мистер Малфой. Мне не следовало предполагать, что вы захотите, чтобы посторонние копались в ваших мозгах. Ах, почему бы и нет. Это сейчас в моде. — Что случилось с её рукой? Доктор Фландерс опускает взгляд. — Это я виноват. Она готовила нам чай и обожглась. Я не должен был позволять ей пользоваться плитой. И я не могу исцелить её магией, пока она не вспомнит о ней, так что… Я смотрю, как Моника хихикает, смотря телевизор. Венделл улыбается ей. — Венделл не регрессировал? — Нет, у него дела идут неплохо. Точнее, у Генри. Он вспомнил своё имя. Генри и Джин Грейнджер. — От меня что-нибудь требуется? Доктор Фландерс одаривает меня тёплой улыбкой. — Всё, что вы готовы дать. Я наблюдаю, как Джин Грейнджер прижимает руку к виску и чему-то хмурится. — Всё, — говорю я и повторяю слова их дочери: — Всё, что угодно.***
Провожу остаток дня с Грейнджерами, глотая Бодроперцовое зелье словно конфеты. Как раз перед ужином я с помощью портключа перемещаюсь обратно в Великобританию. Зайдя в кофейню на углу улицы, я вхожу в офис в 8:45 утра со стаканом кофе для Грейнджер. Ставлю напиток на её стол и говорю Кэрри, что меня не будет в офисе весь день. Возвращаюсь на задний двор Грейнджеров, пока Джин и Генри готовят бараньи отбивные. — Как прошёл ваш телефонный звонок? — спрашивает Джин, беря моё пальто. — Отлично, спасибо. Вам передавали привет, — ухмыляюсь доктору Фландерсу. Пока я мою посуду — с помощью магии, конечно; доктор Фландерс не одобряет этого и отвлекает внимание Джин от кухни, — Генри поворачивается к жене. — Моника, дорогая. Я думаю, что доктор Фландерс и Дрейк хотят показать нам что-то захватывающее. Она поворачивается ко мне, и я быстро хватаю тарелку, зависшую над раковиной. — О, правда? И что же? Доктор Фландерс ухмыляется. — Это как кино. Но только внутри этой чаши, — он ставит Омут на обеденный стол. — Дрейк покажет вам, как это работает. Я смотрю в воду. Мне всё ещё не нравится эта идея. Генри-то готов, но Джин? Она смотрит в окно, когда ей задают прямой вопрос. Джин беспричинно смеётся, и у неё проблемы с основными двигательными функциями. Она несколько минут держала пульт вверх ногами, нажимая «кнопки» на задней панели. Она забыла, как держать вилку за ужином, и Генри пришлось нарезать для неё отбивные. Но доктор Фландерс говорит, что её мозг пытается бороться с новой информацией. Каждый раз, когда у неё происходит какой-то рецидив, он улыбается и объясняет мне, что она хочет вспомнить, но Обливиэйт не даёт ей этого сделать. Мне это не нравится. Вдруг она снова запрётся в ванной и не даст войти хотя бы своему мужу. На данный момент она даже не помнит, что у неё была дочь. — Какое странное изобретение, — говорит Джин, уставившись на Омут. Я вытираю руки, когда она смотрит на меня и спрашивает: — Это вы создали, Драко? Я моргаю. Драко, а не Дрейк. Джин улыбается мне, и я будто смотрю в глаза её дочери. — Не совсем, — откашлявшись, говорю я. — Но вы можете увидеть меня там внутри… э-э, в фильме. — О, как интересно! — она снова улыбается. Я подхожу к чемодану, где мы храним флаконы с воспоминаниями. Доктор Фландерс сказал, что нужно начинать медленно знакомить их с воспоминаниями. Нужно показать им что-то без действия и конфликтов. Только она. И желательно без магии. Мои пальцы дрожат, когда я беру из чемодана флакон с надписью «Январь 1995». Этот флакон без моих мыслей. Они просто увидят момент из школьной жизни. Доктор Фландерс объясняет Грейнджерам, что вещи могут выглядеть реальными, но они не смогут на них повлиять, и что люди в фильме не увидят их. Джин посмеивается. — Это глупо. Конечно, не увидят. Я поворачиваюсь к Омуту и, прежде чем успеваю слишком сильно задуматься о том, что делаю, выливаю серебряные нити в чашу. Генри, Джин и я наклоняемся вперёд, и перед нами появляется библиотека Хогвартса. Я оглядываюсь и вижу самого себя помладше — я сижу за столом в углу и усердно работаю над эссе. Джин ахает слева от меня. — Ох, как удивительно! И младшая версия меня словно услышала её: я поднимаю голову и смотрю сквозь нас, в противоположную сторону прохода. Я поворачиваюсь. Генри оглядывает огромную библиотеку, его глаза блестят от восторга. Джин с улыбкой смотрит на юного меня. За ними сидит лохматая всезнайка, исследующая золотое яйцо. Я жестом показываю Генри и Джин повернуться, чтобы они увидели её. Поджав губы, Генри резко делает вдох. Джин просто наклоняет голову в сторону дочери. Я наблюдаю за выражением её лица. Обычная улыбка. Гермиона откидывается на спинку стула и берёт в руку голубое сахарное перо. Я краснею, опуская взгляд в каменный пол, напоминая себе, что они не могут прочитать мои мысли. Генри хихикает. Я поднимаю взгляд и вижу, как он наблюдает за своей дочерью и качает головой, шепча «…у неё испортятся зубы» себе под нос. — Сколько ей здесь лет? — спрашивает Генри, склонившись ко мне. — Пятнадцать, — машинально отвечаю я. Предлагаю им подойти ближе. Джин решительно подходит к Гермионе, в то время как Генри неспешно следует за ней, обходя стол. — Сластёна, — ласково бормочет Джин, когда Гермиона пытается начать писать не тем пером. Та одёргивает себя и, засунув сладкое в рот, пишет настоящим. И какая-то болезненная потребность скручивает мне внутренности. Поворачиваюсь к самому себе, чтобы посмотреть, как я наблюдаю за Грейнджер. Это первое воспоминание, когда я осознанно подумал о её губах. И выражение моего лица почти подкашивает мне колени. В нём читается неприкрытое желание: я быстро облизываю губы и сжимаю в руках собственное перо. С ужасом наблюдаю, как я помладше смотрю на Гермиону. Тогда я ещё не знал об окклюменции. Не было ничего, что могло бы оградить меня от неё. Все мои эмоции как на ладони. Я жду, что этот мальчик оторвёт от Гермионы свой взгляд и будет выглядеть пристыжённым, но он просто продолжает пялиться на неё. Мне всегда было интересно, как Блейз догадался о моих чувствах. Теперь мне противно, насколько явными они были. Я отворачиваюсь, когда младший Малфой снова облизывает свои губы. Смотрю себе под ноги, чувствуя себя разочарованно, мерзко и беспомощно. Поднимаю взгляд, чтобы осмотреться и опустить его снова, но вижу, что Джин Грейнджер наблюдает за мальчиком в углу, который страстно желает её единственную дочь. Я чувствую, как румянец заливает мои щёки и шею, и поворачиваюсь к Генри, который всё ещё с беспечностью смотрит на Гермиону. Улыбаясь, Джин указывает на дочь. — Это ваша невеста? — спрашивает она. Я замираю и пристально смотрю на неё, пока, наконец, не вспоминаю, что это было частью моей легенды: молодой человек из Великобритании, который проводил свой медовый месяц в одиночестве. Прежде чем я успеваю ответить, она наклоняется ко мне. — Кажется, она вам нравится, — шепчет Джин. Я знаю, ведь об этом кричит каждое моё грёбаное движение. Прикрыв глаза, я потираю подбородок. Джин хихикает. Я открываю глаза и вижу, что Гермиона поднимает голову и, встретившись взглядом с младшей версией меня, быстро опускает голову вниз. Она краснеет, вытирая рот. — Вы ей тоже нравитесь, — говорит Джин. Я закатываю глаза, и тогда она добавляет: — Она сама мне это говорила. Генри смотрит на свою жену. Моё сердце колотится, и я жду, что она скажет что-то ещё. Брови Джин сходятся вместе, и она на мгновение отводит взгляд, а после возвращает его к Гермионе. — Венделл, — говорит она, настороженно глядя на дочь. — Кто это? Генри делает шаг к ней и берёт Монику за руку. — Её зовут Гермиона. Джин прищуривается, отступая назад. — Я бы хотела уйти. Теперь мы можем вернуться домой? Мы выныриваем из Омута. Джин должна прилечь. Генри наблюдает за мной всю оставшуюся часть ночи.***
Воскресенье, 5 марта 2000 г. Я провожу выходные, посещая занятия с Грейнджер, кокетничая с месье Дюбуа и подмигивая мадам Бернар. После каждой встречи с ней я сразу перемещаюсь в Австралию. У Джин в субботу прорыв, а у Генри регресс. Невероятно неприятно наблюдать, как они делают один шаг вперёд и два назад. К вечеру воскресенья они идут в том же темпе. Они знают свои настоящие имена. Помнят, что у них есть дочь по имени Гермиона. Генри больше ничего не знает, но Джин помнит, как та в шесть лет училась ездить на велосипеде. — Она ободрала коленку и плакала часами. Ты правда не помнишь, Генри? Генри очень расстраивается в такие моменты, и доктор Фландерс даёт им успокаивающее зелье перед каждым сеансом. Пришло время им увидеть её на разных этапах жизни и в эмоционально разных моментах. Я беру флакон из чемодана, который с любовью подписал «Пощёчина», и выливаю его в Омут. Я смотрю, как Грейнджер идёт к молодому довольному собой Драко и стряхивает ударом с него ухмылку. Смеюсь над собой, в то время как Джин делает глубокий вдох, готовая отчитать свою дочь. Не могу остановить свой смех, даже когда мы выныриваем из воспоминаний. Я показываю им воспоминание со Святочного бала и, стараясь не привлекать внимания к молодому себе, показываю им, как танцует и смеётся с Крамом Гермиона. Джин наклоняется ко мне, пока я смотрю, как младший Малфой дуется в углу зала, держа Пэнси за руку. — Кто этот крепкий мальчик? — спрашивает она, указывая в сторону Крама. — Разве не вы танцевали с ней? Улыбнувшись ей, я сглатываю. — Нет, я был… — оглядываюсь на молодого себя — он с отвращением смотрит в сторону Гермионы, гадая, не подсыпала ли грязнокровка всем что-то в тыквенный сок за завтраком. — Я был идиотом, — хохоча, говорю я. Джин берёт меня под руку. — Хорошее приходит к тем, кто умеет ждать.***
Понедельник, 6 марта 2000 г. Утром они меня не узнают. Доктор Фландерс успокаивает их и, проводив меня до входной двери, говорит, что всё нормально и что он свяжется со мной через несколько дней. Но всё, что я слышу по пути в тихий переулок, где смогу активировать свой портключ, — это звук дрожащего голоса Джин, спрашивающей, кто я и что мне нужно. Но они всё-таки спросили, где их дочь. Я возвращаюсь в Мэнор и радуюсь, когда впервые за два дня вижу свою кровать. За несколько секунд до того, как я принимаю Зелье сна без сновидений, в комнате появляется Миппи. — Мастер Драко! Хозяйка волнуется! Вас не было дома все выходные! Закатив глаза, я вздыхаю и ставлю зелье обратно на тумбочку. Следую за маленькой эльфийкой вниз к гостиной, где мама читает книгу. Она не отрывает взгляда от страницы. — Ой. Ты жив. Великолепно. — Мама, — киваю ей. — Вот уже три дня я раздаю приготовленную для тебя еду бедным. Наш дом стал похож на общественную столовую. — Ты самолично раздавала еду? — поднимаю бровь, глядя на неё. Мама выпрямляется в кресле. — Твоего отца сегодня утром перевели обратно в Азкабан. — Хорошо. — Ты нашёл Гермиону в четверг вечером? Киваю. — Вы помирились? Снова киваю. Она хмуро смотрит на меня. — Ну? — Что «ну»? — пожимаю плечами. — Мы помирились. У нас впереди очень важная неделя. — переведя взгляд на ковёр, нервно стучу по нему носом ботинка. — Я… Я работаю над одним сюрпризом для неё, — смотрю на маму, и она ждёт, что я продолжу. — Я был в Австралии и работал с врачом, с которым мы стараемся отменить заклинание забвения, которое она наложила на своих родителей. Мамины ресницы подрагивают, и она медленно вздыхает. — И как всё проходит? Ты уверен, что доктор знает, что делать? Вспоминаю о Джин, которая, туго закутавшись в халат, смотрела на меня как на незваного гостя. Сглатываю. — Да, — отвожу взгляд. — Они милые люди. Не могу дождаться, когда ты с ними познакомишься. Мама хмыкает. — Что ж, если ты подготовил такой сюрприз, я думаю, тебе понадобится и это. Она достаёт из внутреннего кармана мантии маленькую золотую коробочку и, открыв её, кладёт на край стола. Обручальное кольцо рода Малфой сверкает в свете камина. — С него сняли чары, — говорит она. Я смотрю на него и качаю головой, только сейчас замечая, что на мамином пальце больше нет обручального кольца. — Нет… Мне оно не нужно. Пока не нужно, — я поджимаю губы. — Ты помнишь, что она сказала. Она не хочет выходить за меня замуж. Мама склоняет ко мне голову. Закрыв коробочку с кольцом, она встаёт с кресла и подходит ко мне. — Я думаю, ты будешь удивлён ответом, если просто спросишь её. Она вкладывает коробочку мне в руку и выходит из гостиной, оставляя меня одного.***
Понедельник, 6 марта 2000 г. Двери лифта открываются, и на лице Гермионы расцветает улыбка, когда она замечает меня. — Доброе утро, мистер Малфой, — тянет она, забирая стаканчик кофе из моих согретых пальцев, и позволяет мне проводить её в кабинет. — Я могу что-нибудь сделать для тебя, прежде чем мы отправимся в Министерство? — Нет, — выдыхает она. — Мне просто нужно собрать свои документы. — Сегодня я займусь Скитер. Можешь не беспокоиться о ней. Гермиона кивает мне. — Встречаемся через двадцать минут. Она исчезает в своём кабинете и перед этим нежно касается моей руки. Когда я захожу за ней через двадцать минут, на её лице читается волнение. Замечаю в кабинете Блейза и с любопытством смотрю на него, пока Грейнджер, не поднимая взгляда ни на кого из нас, проходит мимо, направляясь к лифту. Уотерстоун, Грейнджер и я идём к точке аппарации, потом к главному входу в Министерство и затем спускаемся в залы суда. Теперь мне ясно, что Уотерстоун не способна понимать социальные сигналы. Она всё время треплется о судьях Визенгамота и их семьях, об их интересах по предыдущим слушаниям и кто предпочитает прямой зрительный контакт. И вся эта информация плохо влияет на Грейнджер. У нас есть около десяти минут до начала заседания, и она, похоже, сосредоточена на том, чтобы сфокусироваться на деле. — Корнелия, — перебиваю я, и Уотерстоун затыкается. — Знаете что сейчас было бы полезнее всего? — я поворачиваюсь к ней со своей фирменной малфоевской улыбкой. — Думаю, всем бы стало спокойнее, если бы мы узнали когда всё начнётся. Уотерстоун смотрит на меня так, словно ей только что пришла в голову замечательная мысль. — Я поднимусь наверх и попробую выяснить, когда прибудут члены Визенгамота, хорошо? Наконец-то. — Спасибо. Великолепная идея. Оставив нас одних, Уотерстоун поднимается на лифте наверх. Я стою напротив Грейнджер, прислонившись к стене и засунув руки в карманы. Она кусает губу, широко раскрыв глаза, уставившись на каменный пол перед собой. — Волнуешься? Она усмехается. Это и так понятно. Я знаю, как работает её мозг. Она справится. У неё всегда всё превосходно получалось. Даю ей время всё обдумать. Я смотрю на её туфли, с нежностью вспоминая те уродливые маленькие министерские калоши, которые она надевала на мой суд и в каждый последующий день. Очевидно, контракт с Пэнси пошёл ей на пользу… — Я хочу быть с тобой. Эти слова вырывают меня из мыслей. Я с трудом могу поверить, что она только что произнесла это. — Я хочу встречаться с тобой. На людях. А не только обедать в твоём кабинете. Я сглатываю колотящееся в горле сердце, слушая её слова и пытаясь понять их смысл. — Я хочу заявить о себе в качестве твоей девушки, войдя в «М.К.Г.», и разобраться, наконец, с любовным контрактом и политикой свиданий… Её тихий, но уверенный голос отскакивает от каменных стен. Я боюсь, что если подниму на Гермиону взгляд, то чары рассеются и она остановится. — Я хочу пойти с тобой на ужин в ресторан и чтобы нас засняли репортёры «Пророка». Хочу держаться за руки по пути к точке аппарации. Как будто мы хотим одного и того же. Словно между нами больше нет никаких препятствий, но мы просто не делаем все эти вещи… — Я хочу снова провести вместе ночь — все ночи. ДА. Я привяжу тебя к кровати. — Я хочу каждую неделю обедать с твоей мамой… Ей бы это понравилось. — …и чтобы Миппи готовила мне тыквенный суп… Этот грёбаный суп. Мы будем есть его каждый вечер, если захочешь. — …и проводить долгие часы в твоей библиотеке… Её голос дрожит. Я должен был знать, что она будет переживать из-за библиотеки. Надо было показать ей её много лет назад и дать ключи. — Я хочу быть твоей женой. У меня перехватывает дыхание. Я продолжаю смотреть вперёд не в силах пошевелиться. — Хочу просыпаться и видеть тебя по утрам, сыграть свадьбу в беседке Мэнора, и… И править с тобой этим грёбаным миром. Где-то играет мелодия, которая попадает в такт её голосу. Что-то низкое и прекрасное. Платье цвета перванш, тёмно-синий бархат и золотистый шёлк кружатся, создавая вихрь оттенков. Лавгуд была права. Есть разные цвета. И они повсюду. — И я не знаю, в какой момент всё так сильно запуталось, не понимаю, как всё так закрутилось. Но это всё, чего я когда-либо хотела. Где это чёртово кольцо. Почему я не взял его с собой? Голос Гермионы дрожит, когда она продолжает разрушать меня. — Когда ты спрашиваешь меня, почему я сделала то, что сделала… Мне хочется ответить — это было потому, что я люблю тебя. — Моё сердце грозится сломать рёбра в попытке вырваться наружу. — Всё это было ради тебя. Это никогда не было правильным решением, — она смеётся. — Это было потому, что я люблю тебя. Я никогда представить себе не мог, что она это скажет. Никогда не представлял, как это будет звучать из её уст голосом, который мучил меня во сне и шептал мне по утрам, когда я обхватывал себя руками, кричал и плакал от кошмаров. Её голос — изысканный. Он похож на то, словно в первый раз слышишь песню, которую в последствии поставишь на повтор. — И я хочу узнать тебя. — Она всё ещё говорит, и я просто не знаю, почему мы ещё не рядом друг с другом. — Я хочу знать о тебе всё. Понимаю, что мне придётся спрашивать, но я хочу иметь возможность спрашивать. Хочу, чтобы ты рассказывал мне всю правду, когда я задаю вопросы, — она уходит от темы. — Но если есть что-то, что ты не можешь мне рассказать, не прямо сейчас, а вообще, тогда, может быть, мы можем придумать… Какой-нибудь сигнал или что-то в этом роде. Например, ты начнёшь дёргать своё ухо… Я вздрагиваю, когда понимаю, что она ждёт моего ответа. Это я должен прекратить этот бессмысленный монолог. Я делаю шаг к Гермионе, боясь взглянуть ей в лицо и увидеть, что всё это мне привидилось. Но по её щекам текут слезы, и она выглядит так, словно только что боролась за свою жизнь. Я встаю рядом с ней, а Грейнджер тяжело дышит, ожидая моего ответа. — Спроси, — прошу я. — Спроси меня сейчас. — Почему ты не выдал меня той ночью в Малфой Мэноре? Я вхожу в её личное пространство, и мои руки плавно опускаются на стену по обе стороны от Гермионы. Она откидывает голову назад, готовая внимать каждому моему слову. Я ухмыляюсь ей. — Это было правильным решением. Грейнджер моргает, и улыбка медленно появляется на её губах. Слёзы катятся по её щекам, она смеётся и плачет одновременно. — Боже, как я тебя ненавижу, — подняв лицо к потолку, шепчет Гермиона. Я улыбаюсь. — Я тоже люблю тебя, Грейнджер. Предполагалось, что будет трудно сказать эти три слова, не так ли? Это не должно было быть так просто, как дышать. Я целую её, и Грейнджер прижимает меня к себе. Скольжу рукой по её спине и притягиваю как можно ближе. Её губы покрывают влажными поцелуями мои, но в какой-то момент Гермиона отстраняется. — Прости меня. Это, наверное, было слишком. Про… свадьбу и то, что мы будем вместе каждую ночь… О нет, Грейнджер, назад пути нет. — Ну, я не знаю. Думаю, беседка свободна в эти выходные. Она смеётся, будто я пошутил. Улыбаюсь её наивности. Раздаётся звон подъезжающего лифта. Я в последний раз целую Грейнджер, прежде чем разорвать объятия. Уотерстоун марширует по коридору, объявляя, что Визенгамот готов принять нас. Смахнув слёзы с лица, Грейнджер вытирает потёкшую тушь и шагает к дубовым дверям. Она оглядывается на меня и, прежде чем исчезнуть в зале суда, краснеет и дарит мне улыбку. Счастливая. Двери за ней закрывается, и я жду. Жду её. Что стоят эти несколько часов после стольких лет?***
Мы идём обедать, и Грейнджер прожужжала мне все уши о том, как прошло заседание. А ещё она пытается оплатить счёт. Нахалка. Во вторник я иду с ней пить чай к мадам Мишель. Маленькая женщина улыбается мне глазами. Теперь все девушки офиса улыбаются мне. Келси, которая всегда знала, тоже. Они все ухмыляются, опуская взгляды в свои журналы, когда я провожаю Грейнджер в её кабинет или до лифтов, направляясь в Визенгамот. Ухмыляюсь им в ответ. В среду мы ужинаем в прекрасном итальянском ресторане, и Гермиона поворачивается ко мне с нежностью во взгляде. — Не хочешь зайти ко мне выпить? — спрашивает она. В её дом, в котором находится её кровать с простынями, которые пахнут ею. Я вздыхаю. — Как бы я ни хотел — не могу. Мне нужно кое-что сделать в офисе сегодня вечером, — ложь даётся мне легко. — Тебе нужна помощь? Я смотрю на неё, сжимая челюсти, чтобы не разболтать ей раньше времени. — Пока нет. Но, возможно, скоро. Грейнджер кивает, и я, наклонившись к ней, прижимаюсь мягким поцелуем к её губам. Её пальцы скользят по моей челюсти, и я отстраняюсь, прежде чем решить бросить все дела и остаться с ней на всю ночь. Как только она исчезает в переулке, я аппарирую в Хитроу.***
Пятница, 10 марта 2000 г. Доктор Фландерс и Грейнджеры останавливаются в гостиничном номере рядом с офисом. Когда я не провожаю Грейнджер в её кабинет или вниз к подземельям Визенгамота, я нахожусь с Грейнджерами. Они сохраняли свои воспоминания в течение четырёх дней и пережили стресс магловских путешествий (что, как уверяет меня доктор Фландерс, не так уж и тяжело, но я всё ещё не убежден). Мистер и миссис Грейнджер решили продать «Сладкоежку» и вернуться в Великобританию. Я хочу, чтобы они подумали над возвращением в свой старый дом, и на всякий случай посылаю людей в магловский район, чтобы они очистили стены от моей крови и стёрли любой намёк магии. Визенгамот принимает политику оборотней. У них не было выбора. Отец написал мне накануне вечером, сообщая, что у него есть веские основания полагать, что большинство судей проголосуют «за» законы. А меньшинство — слабоумные дураки, которые, видимо, ждут письма от нужного человека… Тогда я закатил глаза и бросил письмо в огонь. Возвращаясь с Грейнджер в офис в пятницу днём, я беру её за руку, когда мы входим в лифт. — У меня есть для тебя сюрприз, — Мерлин, я надеюсь, всё получится. — Надеюсь, мне он понравится? Я киваю. — Я был потрясён, когда узнал, что он уже готов. — Доктор Фландерс и я должны были организовать их встречу в воскресенье, но он сказал, что пришло время. — Поэтому я решил, что ты получишь его сейчас в честь своего сегодняшнего триумфа в Визенгамоте. — Я… спасибо, — заикается Грейнджер. — У меня… просто нет слов. Ты что-то сделал сам? — Нет. — Немного терпения, глупая ведьма. — Скорее починил, чем сделал. Грейнджер продолжает выуживать у меня информацию, недовольная тем, что я не рассказываю ей о сюрпризе, и я говорю, что она свободна до конца рабочего дня, что ей тоже не нравится. Оставляю её одну, требуя, чтобы она пошла в свой кабинет. Я делаю глубокий вдох, как только появляюсь на собрании консультантов. Мокридж приступает к обсуждению наших прогнозов на второй квартал, вполне довольный тем, что нам предстоит работать со всеми десятью частями наследства. Я просто думаю о программе интеграции маглорождённых и о том, как устроить благотворительный сбор, когда дверь в конференц-зал распахивается. О чёрт возьми. Грейнджер идёт ко мне, игнорируя всех присутствующих в помещении. Что-то пошло не так? Где доктор Фландерс? Гермиона тянется ко мне — чтобы задушить меня, — и затем её губы накрывают мои, и она обнимает меня. Я запускаю руку в её волосы, и Грейнджер улыбается мне в поцелуй. Ухмыляясь, она отстраняется и пытается обратиться к сотрудникам с таким достоинством, на какое только способна. — Мы с Драко Малфоем встречаемся. Мы… Да. Мы встречаемся. Как парень и девушка, — запинаясь, говорит она. Мои щёки начинают гореть. — Так что нам нужно взглянуть на эту… Э-э… ситуацию с любовным контрактом. И, думаю, просто… отменить его… Блейз ликует, а несколько женщин хихикают. — Потому что… Потому что я люблю его, — говорит она, и я чувствую на себе её вопросительный взгляд. — И он любит меня, наверное… — Да, люблю. — Какое-то странное ощущение радости пытается расползтись по моему лицу. — Итак. Вот и всё! Я, эм… позволю вам всем вернуться к тому, чем вы тут занимались. Грейнджер прощается со всеми, и сотрудники провожают её аплодисментами до двери. Все, кроме Мокриджа, который никак не может понять, что только что произошло. После окончания встречи я несусь в свой кабинет, всё ещё краснея и улыбаясь. Блейз следует за мной и с криком прыгает мне на спину. — Мерлин, Блейз! — Ты сделал это! Ты подцепил золотую девочку, приятель! — Свали с меня! — А она горяча! У тебя, наверняка, будут заняты руки все выходные… Я сбрасываю его с себя, и Забини, толкнув меня на диван, упирает одно колено в мою грудь. Я уже собираюсь выкрутить его сосок, чтобы он слез с меня, когда вижу, что выражение его лица меняется на более злобное. Мои глаза округляются. — Если ты, блять, посмеешь, — шипит он, — сделать Гарри Поттера своим шафером, а не меня… — Рычит Блейз, и я в ужасе смотрю на него. — Я убью тебя фирменным способом семейства Забини, а потом женюсь на твоей сексуальной маленькой вдовушке и буду трахать её на всех поверхностях Малфой Мэнора… — Какого хрена, Блейз! — Я просто хочу внести ясность… — Да! Да! Ты — шафер! — Я, блять, шафер! — ДА! Шафер! Забини спрыгивает с меня, широко улыбаясь. — Отлично. Теперь, когда всё улажено, мне нужно обсудить с тобой контракт с новым клиентом. Он садится в моё кресло и начинает крутиться в нём, пока я не прихожу в себя и не присоединяюсь к нему за столом.***
Я назначаю встречу с Поттером и Джинни Уизли. Доктор Фландерс считает, что для прогресса в восстановлении памяти Грейнджерам помогут больше воспоминаний, особенно тех, которые показывают Гермиону с ними. Поттер заканчивает готовить ужин, пока мы болтаем. Он интересуется доктором Фландерсом и его методиками, а Джинни Уизли не может перестать улыбаться мне. Это нервирует. Мы сидим за маленьким обеденным столом, и я стараюсь не замечать все эти маленькие штрихи, которые кричат о том, что Гермиона здесь живёт: книги, картины, магловские вещи, которые не понадобились бы Джинни Уизли. — Значит, завтра, если у вас получится? — спрашиваю я. — Договорились, — Поттер ухмыляется. — То, что ты сделал, Малфой, это… удивительно. Я встаю. — Я ничего не сделал. Я… просто-напросто заплатил компетентному человеку, — в последний раз оглядываю квартиру, собираясь попрощаться. — Ты не останешься на ужин? — спрашивает Поттер. Нет, не после того, что Блейз устроил сегодня днём. — Как думаешь, Гермиона скоро будет дома? — Джинни улыбается, хитро смотря на меня. Я хмурюсь. — Я не хочу мешать… — О, Драко, дорогой, мы теперь практически семья, — говорит Уизли, вероятно, подражая своей матери. Её глаза сверкают. — Кроме того, мне нужно допросить тебя о твоих намерениях. Я сглатываю. Я никогда не хотел иметь братьев и сестёр именно по этой причине. Они слишком докучающие. — Мы с Грейнджер поговорили, — говорю я, всё ещё стоя посреди гостиной и поглядывая в сторону входной двери, — и мы… мы хотим одного и того же. Поттер кивает, пытаясь осмыслить мои слова, но до Джинни Уизли быстро доходит. — Когда ты делаешь предложение? Я моргаю, глядя на неё. — Это… Я думаю, немного рановато для этого… — Но у тебя оно с собой, не так ли? — шепчет она. — Я понятия не имею, о чём ты… Оно со мной. Уизли толкает меня к стене и начинает шарить по моим карманам. — Уизли! Какого хрена ты делаешь? Поттер пытается образумить её, но эта ведьма выросла с шестью братьями. Я хватаю её за руки, и она скидывает их, зарываясь в другой карман моей мантии. — ПОТТЕР! — умоляюще смотрю на него, а он беспомощно пожимает плечами. Я в секунде от того, чтобы оттолкнуть Джинни Уизли от себя, когда она тянет: — Ага! Держа в руке золотую коробочку, она открывает крышку и ахает. Она отшатывается от меня, глядя на кольцо. Поттер появляется из-за её плеча и вскидывает брови. — Чёрт возьми, Малфой, — говорит Уизли. — Это… Я не буду делать предложение сегодня. Я просто… — О нет, ты должен сделать его сегодня, — Уизли смотрит на меня озорным взглядом. Я качаю головой. — Нет, я… я хочу сначала поговорить с Генри, когда он окончательно всё вспомнит, — я смотрю в пол. — Я провёл с ними много времени, и будет правильно, если я… Замолкаю и поднимаю голову. Поттер смотрит на меня взглядом, в котором читается нечто… действительно отвратительное. Что-то вроде гордости, принятия и дружбы, и это ужасно. Я ухмыляюсь ему, как раньше, и он улыбается мне. Уизли вкладывает коробочку с кольцом в ладонь Поттера. — Гарри, быстро испеки пирог. Мы положим в него кольцо, поужинаем все вместе и… — Прошу прощения? — возмущённо ахаю. — Мы не будем делать ничего подобного. В этот момент замок в двери начинает проворачиваться. Мы начинаем перебрасывать коробочку с кольцом друг другу и, пробежав по гостиной, как пойманные мыши, устраиваемся в непринуждённых позах за столом. Грейнджер открывает дверь, и Уизли, прыгнув в её объятия, поздравляет её, в то время как я засовываю коробочку обратно в карман, накладывая на неё чары невидимости. Мы объясняем ей, что завтра у них назначен сеанс с её родителями и доктором Фландерсом, и Гермиона не сводит с меня глаз. Уизли что-то задумала. Она придумывает какой-то предлог, чтобы уйти, и тащит Поттера за собой, несмотря на то, что он протестует из-за несъеденного ужина. И теперь мы одни в квартире Грейнджер. Её… крошечной квартире. — Разве я не плачу тебе, Грейнджер? Мне кажется, с зарплатой Уизли за её игры в квиддич и твоим «мизерным» доходом, вы могли бы позволить себе лучшие условия. — Мне нравится эта квартира, — фыркает она. — Кроме того, я в ней почти не живу. Планирую продолжить подстёгивать её. — Сегодня ты рассказала о нас всему офису, — ухмыляясь, говорю я. — Да. Я и правда сделала это. — По Грейнджер видно, что она всё ещё немного нервничает из-за этого, поэтому я подхожу ближе и обнимаю её. — Вы обсуждали дальнейшие действия по любовному контракту или тебе придётся уволиться? Смешная. Я улыбаюсь ей в губы, и Грейнджер притягивает меня ближе. Я пытаюсь поцеловать её по-настоящему, как хотел сделать весь день, но она отстраняется и смотрит на меня снизу вверх. — Ты действительно показывал моим родителям свои воспоминания? Я смотрю в точку за её плечом, всё ещё пытаясь бороться с кирпичами, которые бесконтрольно встают на свои места. — Некоторые, — отвечаю я. — Сейчас почти все заглядывают в мой разум, вот я и подумал, какая разница? Грейнджер улыбается, и я целую её в шею, находя её кожу такой же сладкой, какой я её помнил. — Какие именно воспоминания? — Тебе не обязательно это знать. Я вижу, что ей не терпится расспросить меня, но вместо этого Гермиона проводит пальцами по моим волосам и шепчет мне на ухо: — Спасибо, Драко. Спасибо, что вернул их мне. Улыбаясь, я прижимаю её ближе, касаясь своими бёдрами её тела. — Конечно. Это было правильным решением. Покраснев, Грейнджер хлопает меня по плечу и пытается отстраниться. Я смеюсь, потянув её назад и прижав к стене коридора. Она сопротивляется, проклиная меня, но, углубив поцелуй, я чувствую, как Гермиона снова растворяется во мне. Мои руки обхватывают её талию и, спустившись ниже, прижимают её зад ближе ко мне. Грейнджер тихо стонет мне в рот, и я покрываю поцелуями её подбородок. — Покажи мне свою спальню, Грейнджер, — шепчу я. Она оставляет быстрый поцелуй на моих губах и тянет меня по коридору к двери слева. Я пытаюсь запомнить как можно больше деталей в её спальне, прежде чем Грейнджер усаживает меня на матрас и забирается сверху, снова прильнув ко мне. Я смеюсь ей в губы, думая о том, как легко она сегодня могла бы уговорить меня на медленный и нежный секс, но эта ведьма сводит меня с ума. Провожу вверх и вниз по её бокам, не касаясь задницы. Грейнджер протестующе рычит мне в губы. Я стискиваю ладонями её ягодицы и вырисовываю круги на коже через ткань платья. Гермиона вздыхает, ёрзая на моих коленях. Её грудь касается моей, а руки держат мою голову, пока она исследует мой рот. Я скольжу ладонями по её бёдрам и собираю платье на талии. Мой член прижимается к её промежности, и Грейнджер толкается вперёд. Сколько раз я дрочил, представляя это? Это моя самая любимая фантазия — Гермиона Грейнджер сидит на мне сверху, запутавшись пальцами в моих волосах. Мои руки скользят по её бёдрам, и она бормочет мне в губы: — Прикоснись ко мне. Ласкаю её через ткань, чувствуя, что её трусики уже насквозь мокрые. Грейнджер стонет, целуя меня в шею, и расстёгивает мою мантию. Большим пальцем скольжу по половым губам к клитору, отчего её бёдра начинают дрожать. Как только Грейнджер снимает мою мантию, она начинает стягивать своё платье. Она торопливо расстёгивает пуговицы спереди, тяжело дыша мне в шею. Гермиона через голову снимает платье и бросает его позади себя. Я круговыми движениями ласкаю её клитор через трусики, и её пронзает дрожь. Она замирает, прежде чем снова вцепиться в мои волосы. Грейнджер набрасывается на меня в голодном поцелуе, удерживая мою голову, и начинает насаживаться на руку. Я кладу свободную ладонь на её бёдра и сминаю кожу. — Драко, пожалуйста. — Стонет Гермиона мне в рот. Я отодвигаю её трусики и погружаю один палец внутрь неё. Как я скучал по этой тесноте. Прерывисто вздыхаю Грейнджер в губы и надавливаю большим пальцем на клитор, отчего она начинает задыхаться. Гермиона трётся о мою руку и протяжно стонет, когда я добавляю ещё один палец. — О Боже… Она приоткрывает губы и крепко зажмуривает глаза, когда я скольжу в неё и обвожу большим пальцем клитор. Наблюдаю за ней, когда она, нахмурившись, кончает с криком, удерживая меня внутри себя. Её мимика начинает расслабляться, и Гермиона открывает глаза. — Ты такая красивая. Её зрачки расширяются, а зубы прикусывают губу, когда её стенки снова сокращаются. Не совсем оргазм, но всё же что-то приятное для неё. Одна из многих вещей, что я могу ей дать. Грейнджер всё ещё переводит дыхание, когда её руки выпускают мои плечи из хватки и опускаются к пуговицам на рубашке. Я вытаскиваю из неё пальцы, прижимая её бёдра ближе к члену, когда она, целуя меня в шею, расстёгивает мою рубашку и стягивает с плеч. Я снимаю её, а Гермиона тянется к пряжке на ремне. Я улыбаюсь в её волосы. Она ёрзает на мне, освобождая себе больше места, чтобы расстегнуть пряжку, и я закрываю глаза, когда Гермиона облизывает мою шею, как это делаю с ней я. Мой член дёргается. Грейнджер встаёт с моих колен и стягивает мои брюки по бёдрам, и я смеюсь над её рвением. Звук застревает у меня в горле, когда я открываю глаза. Она опускается на колени между моих ног. Грейнджер стягивает с меня боксеры, и её взгляд встречается с моим. — Что ты делаешь? Она нервно сглатывает. — Думаю, я знаю, как это сделать. Я читала… кое-что. Я качаю головой, пытаясь подобрать слова, чтобы она поняла, что это меня погубит. — Ты не… — …обязана. — Заканчивает она за меня. — Я знаю. Но я… хочу. Жар поднимается в моей груди и обжигает кожу, когда я смотрю на Гермиону Грейнджер, которая стоит передо мной на коленях, готовая отсосать мне. Я поджимаю губы. Грейнджер читает меня, как одну из своих книг, нахмурив брови. — Почему ты боишься? Мой рот открывается, и я не могу выдавить ни слова. Я не могу… Как объяснить ей работу своего разума? Как сказать ей, что некоторые вещи должны оставаться в шкатулке и что это… это… заперто ещё глубже? Северус проводил со мной часы, выкидывая это из моей головы, оставляя позади только одну или две более агрессивные и чисто сексуальные фантазии. «Было бы странно не испытывать к ней никакого желания», — говорил он мне. — Это слишком, — говорю я, чувствуя, как мой желудок делает кульбит. Грейнджер улыбается и медленно гладит мои ноги. — Ты хочешь, чтобы я двигалась медленно? — подмигнув, спрашивает она. Немного дразнит меня, но она искренна в своём вопросе. Тянусь к ней и, зарывшись пальцами в её волосах, говорю: — Я очень сильно этого хочу. Грейнджер усмехается, и я наблюдаю, как она опускается к члену. Я не могу дышать. Гермиона смотрит на меня снизу вверх и высовывает язык, чтобы лизнуть головку. Теплый, влажный язык. Она моргает широко раскрытыми глазами. — Скажи мне, что тебе нравится? Что мне нравится вообще? — Ты, — говорю я дрогнувшим голосом, прежде чем успеваю обдумать ответ. И медленная улыбка с красивым румянцем, который распространяется по её щекам и шее, — это всё, что я вижу, перед тем как закрыть глаза, когда она размыкает губы и берёт член в рот. Я ахаю и натягиваю её волосы на кулак. Думаю о сахарных перьях, суповых ложках и нетерпеливом голосе, отвечающем на вопросы, прежде чем её рука успевает взлететь в воздух. С каждым движением её языка я становлюсь всё твёрже и толще. Мои глаза приоткрыты, я выпускаю волосы Грейнджер, чтобы не причинить ей боли, и вместо этого сжимаю одеяло под собой. Она нежно облизывает мой член, так же как дрочила мне раньше. Дразня. Я чувствую, как её язык нервно дёргается, пока она пытается понять, как лучше им двигать. — Соси, — вырывается томный голос из моего горла. И когда Грейнджер повинуется, я срываюсь на стон, закрывая лицо руками, словно беспомощный, когда она ускоряет темп. Я тяжело дышу, чувствуя, как внизу живота натягивается пружина от того, что Гермиона стоит на коленях с моим членом во рту. И это похоже на то, словно Гермиона Грейнджер разгадала загадку, о которой долго размышляла. Она глубже берёт в рот и активно сосёт, положив одну руку мне на бедро, сжимая основание члена другой. Такое чувство, что эта пытка никогда не закончится, и я стону в ладони, борясь с желанием начать яростно вдалбливаться в её рот. Грейнджер, наконец, отрывается от меня, делая вдох, и прежде чем я успеваю сказать ей, что она хорошо справилась и теперь может остановиться, она снова насаживается ртом на член. — Блять. Я убираю пальцы от лица и смотрю сверху вниз на её раскрасневшиеся щёки и припухшие губы. Она прячет ухмылку. — Скажи мне, я правильно делаю? Я делаю глубокий вдох, когда она опускает голову и, не сводя с меня глаз, облизывает головку, а затем и весь член. Из меня вырывается стон, когда Грейнджер проводит языком по нижней части головки, вызывая дрожь по моему телу. Гермиона моргает, наблюдая за моим лицом. Она смотрит на меня, как всегда смотрела на книги, на учётный журнал «Корнерстоуна» и мой любимый стол в библиотеке Хогвартса, и снова облизывает это место. Мои пятки впиваются в пол, и я, обтекая пóтом, едва сдерживаю необходимость толкнуться бёдрами вверх и грубо трахнуть её рот. Грейнджер обхватывает губами член и, наблюдая за моей реакцией, вырисовывает круги на головке. Я тянусь к Гермионе руками, но безвольно кидаю их на кровать. Она слишком быстро учится. Грейнджер подмечает эмоции, отражающиеся на моём лице, и собирает кусочки головоломки, двигаясь дальше. Её язык пробегает снова и снова по головке, облизывая и мягко втягивая её в рот, отчего у меня поджимаются яйца. Мои бёдра вскидываются вверх. Глаза Гермионы расширяются, а её язык останавливается, когда я толкаюсь в её рот. И прежде чем я успеваю извиниться, она продолжает сосать, принимая новые повороты. Потянувшись к Грейнджер, отрываю её от себя и, схватив за волосы, предлагаю ей подняться. Я бросаю её на кровать. Дыхание Гермионы касается моего лба, когда я снимаю её лифчик и покрываю поцелуями грудь. Слышу собственный голос, словно издалека: — …хочу, чтобы ты отсасывала у меня каждое утро и каждую ночь. Я буду трахать тебя в рот по десять раз на дню, Грейнджер. Она смеётся и одновременно стонет, вцепляясь в мои волосы, когда я отодвигаю её трусики и приставляю член к влагалищу. Грейнджер впивается ногтями мне в спину, и я легко проскальзываю внутрь. — Так хорошо, — бормочу я. — Ты бы получила «превосходно» на экзамене орального секса, Грейнджер. Она смёется. — Ты бы тоже… Ах! Я грубее, чем был с ней до этого, но она течёт и крепче обнимает меня, дыша мне в ухо такими восхитительными тихими звуками. Я врезаюсь в неё снова и снова, разнося по комнате звуки влажных шлепков. Чувствую, что скоро взорвусь, когда снова думаю о её губах на моём члене и о том, чтобы кончить в её рот. — Блять. Блять, — бормочу я и, когда её спина выгибается, а с губ срывается тихий стон, шепчу: «Я люблю тебя» ей в шею. Грейнджер, дрожа, обхватывает мою талию ногами. Её стенки начинают сжиматься, и она кричит, откинув голову на матрас. Я не сбавляю скорость ради неё. Я не могу. Она кончает, хватая ртом воздух, когда я толкаюсь в неё, прижимая к себе и сливая нас воедино. Мои пальцы путаются в её волосах, и я зарываюсь в её локоны лицом, думая, что она может кончить снова. Изливаюсь в неё, её стенки пульсируют, удерживая меня. Я тяжело дышу в волосы Грейнджер, и наши мокрые тела скользят друг об друга. Гермиона гладит меня по волосам, и я остаюсь внутри неё, лёжа сверху, пока она не ёрзает подо мной, чтобы я отодвинулся. Смотрю в потолок её спальни, а Грейнджер прижимается ко мне. — Тебе так нравится минет, да? Я смеюсь, собираясь напомнить ей о своём обещании трахать её рот по десять раз в день, когда осматриваю её спальню. — Грейнджер, — сев в кровати, начинаю я и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на стену позади меня. — Вы делаете ремонт? — Что? — выдыхает она и поворачивается, чтобы тоже посмотреть. В её спальне абсолютно голые стены с несколькими вбитыми гвоздями, на которых раньше висели картины, но сейчас они стоят в углу комнаты. — Можно подумать, что после стольких занятий с месье Дюбуа ты узнала что-то новое о декоре интерьера. — О, — произносит она, нервно посмеиваясь. — Раньше я… Неважно. У меня кое-что висело в спальне, но я сняла это несколько месяцев назад, — Грейнджер сидит посередине кровати в одних трусиках. — Я ещё не успела сделать косметический ремонт. Я пристально смотрю на Гермиону, пока она напряжённым взглядом смотрит на одну из своих стен. — Что это было? Она поворачивается ко мне и краснеет. — Ничего особенного. Я просто… — Грейнджер отводит взгляд, прикусывая губу. Я поворачиваю её лицо обратно к себе кончиком пальца. — Скажи мне. Её глаза бегают по моему лицу, и я вижу, как она краснеет ещё больше. Грейнджер закатывает глаза и встаёт с кровати. — У меня… была… «стена». — «Стена?» — переспрашиваю я, наблюдая, как она подходит к своему старому хогвартскому сундуку в углу комнаты. — Угу. Я просто… — Гермиона переводит на меня взгляд. — Я говорила тебе, что хочу узнать тебя. Я хотела понять тебя. — Я киваю. — У меня тут… — Грейнджер качает головой и лезет в сундук, вытаскивая колдографию, на которой мы с мамой сидим в «Фортескью». — Я сохранила несколько вырезок и пыталась собрать воедино хронологию событий… — она смеётся. — Это было глупо. Встав с кровати, я надеваю боксеры и подхожу к ней, надеясь, что Грейнджер не захлопнет сундук, прежде чем я загляну внутрь. Она прикусывает губу, когда я замечаю газетные вырезки. Такие же, что лежат у меня дома в нижнем ящике комода, спрятанные под её трусиками с бала попечителей и её зелёным шёлковым лифчиком, который она оставила у меня. Улыбаюсь, но она думает, что я смеюсь над ней. — Я понимаю, что это странно. Но я просто… пыталась понять тебя и отследить события и действия. — Я смотрю на неё. — Твоя кровь на стенах моей гостиной, аукцион. — Мой глаз дёргается, и Грейнджер протягивает ко мне руку. — Я просто хотела узнать тебя. Её взгляд полон любви, и я сделаю всё, чтобы она до конца жизни смотрела на меня вот так. Поцеловав её, я осторожно тянусь к палочке, стараясь чтобы кольцо не выпало из мантии. Ещё не время. Я прикрепляю наше колдо в «Фортескью» на её пустую стену. Грейнджер с любопытством наблюдает, как все остальные снимки и вырезки вылетают из сундука и создают на стене её хронологическую шкалу. Я улыбаюсь. Теперь я готов. — Давай начнём с самого начала, — говорю я и беру Гермиону за руку.***
Воскресенье, 1 сентября 1991 г. Хогвартс-экспресс мчит нас в Шотландию, и я не могу не разглядывать пассажиров, с которыми делю это купе. Блейз Забини — странный мальчик. Ему нравится выяснять, как живут люди. Тео Нотт менее сложно устроен, а Крэбб и Гойл — ещё менее. Пэнси Паркинсон и Дафна Гринграсс, по правде говоря, должны найти себе отдельное купе. Ехать всемером в одном, да ещё и с ними, — просто невыносимо. Они говорят о лаках для ногтей и «Ведьмополитене», и с ними общается только Тео. Забини спрашивает меня о виноградниках моей семьи, а я, чёрт возьми, не знаю, что ответить. Дверь купе распахивается, и девочка нашего возраста обшаривает взглядом пол в течение первых нескольких секунд, пока мы ждём, когда она заговорит. Её… очень много. В ней всего много. Её волосы странно растрёпанны, как будто её недавно ударило током. Когда она открывает рот, я замечаю выглядывающие из него большие передние зубы. А её глаза, когда она поворачивается ко мне, выглядят большими и тёмными. Она… необычная, и она явно не очень хорошо воспитана, раз хлопает дверьми купе в первый день учёбы, даже не представившись. — Кто-нибудь видел жабу? Сначала она переводит взгляд на Забини. Он поднимает бровь, глядя на неё. Поскольку мы с Блейзом до сих пор не выяснили, кто из нас возглавит эту ораву, я хватаюсь за эту возможность, прежде чем он подумывает открыть рот. — Одна только что ввалилась сюда, — говорю я. Гринграсс смеётся, а Гойл ржёт рядом со мной. Девочка, которая занимает слишком много пространства в этом купе, обращает на меня свои широко раскрытые глаза. Я ухмыляюсь. Она приподнимает бровь. Не впечатлилась? В её глазах горит огонь, готовый сразиться со мной. — Мило, — говорит она, оглядывая меня с головы до ног. — Мальчик по имени Невилл потерял свою жабу, — говорит девочка, повернувшись к остальным. Она говорит им, в каком купе находится Невилл, если жаба найдётся. Девочка представляется Тео, когда он протягивает руку, и хмуро смотрит на Паркинсон, когда та не потрудилась назвать своё имя. Она больше не смотрит на меня. — Ты родственница зельевара Грейнджера? — спрашиваю я по какой-то непонятной причине. Девочка поворачивает ко мне голову. Её взгляд скользит по моим волосам, прежде чем вернуться к моим глазам. — Нет. Мои родители — маглы. И что-то гаснет внутри меня. Тухнет, ещё до того, как разгореться. Все сидящие в купе поворачиваются к ней спиной, и девочка чувствует исходящее от нас презрение. Я наблюдаю, как она, поджав губы и переступая с ноги на ногу, прощается, больше не глядя в мою сторону. Дверь захлопывается. Люди должны плакать. Когда их оскорбляют, они должны понимать это и уползать в свои норы. Я хорошо разбираюсь в оскорблениях. Я знаю, как это работает. Я всё ещё думаю об огне в её глазах, когда поезд останавливается в Хогсмите, и о том, что я могу заставить её плакать, а не бросать мне вызов. Остаётся только понять за какую ниточку дёрнуть. Когда распределяющая шляпа отправляет Гермиону Грейнджер на Гриффиндор, её галстук меняет цвет, и это имеет смысл. Она гордая, словно львица. И в ней есть что-то, отливающее золотом.Конец
