Сладкая Каролина

16 июля, понедельник Сегодня ночью не мог сомкнуть глаз. Ненависть к себе накатывает волнами, так, что сжимается в груди, что трясутся руки, что перехватывает дыхание. Я… Удивлен, что еще не нахожусь в наручниках. Но скоро это произойдет, не может не произойти. Влад не такой дурак, чтобы просто уйти и не вызвать полицию, только сделав шаг за пределы моего дома. Только настоящий кретин поступил бы иначе. Я не знаю, почему они медлят. Так еще страшнее. Впервые за долгие годы, я ощущаю себя не хищником, а жертвой. Совсем как в детстве, когда отцу становилось скучно, или матери нужно было устроить очередной день ухода за треклятыми цветами, или брату хотелось поиграть. Я поклялся два года назад, что не почувствую это предательское чувство сковывающего легкие ужаса больше никогда, но вот я здесь. Сейчас. Сижу на своем скрипучем деревянном стуле, который приходится постоянно сколачивать, потому что крепления перекладин часто выходят из пазов. Смотрю в окно, на котором в полукруглых разводах отражается восходящее солнце. Надо бы помыть его… Этим и займусь сейчас. Найти бы потом сил сосредоточиться и поработать. Если успею до того, как мое фото будет во всех новостях с гордой надписью: «Пойман серийный убийца!» Так меня назовут. Мне это название не нравится. Я не убивал почти. Я всего лишь старался прокормить существо, которое для меня важнее жизни. О чем это я? Мысли разрозненнее, чем обычно. В голове то пусто — не знаю, как описать это ощущение подробнее… Как в музее, где ты — единственный посетитель, или как на улицах города в три часа ночи, когда еще один человек здесь кроме тебя это какой-то шатающийся пьяница. Такое ощущение. И оно тут же сменяется обратным. Будто бы толпа людей вокруг, и каждый высказывает свое предложение. Можно бежать! Нет, у него есть наше имя и внешность с глупого селфи, которое мы сделали на одном из свиданий. Можно убить полицию! И получить еще больший срок, разумеется. Можно позвонить брату! Как будто бы он захочет иметь со мной дело, только будет в курсе событий. Я написал уже этакую последнюю волю, где попросил его позаботиться о Германе, но. Не уверен, что его усидчивости хватит надолго. Он еще менее собран, чем я, но, должен признать, одновременно менее импульсивен. «Все должно идти по плану, но не везде должен быть план» — таким бы был его девиз, если бы он вдруг захотел его иметь, я уверен. Так, о чем я? А. У меня нет выхода, вот о чем. Чертово грязное окно мозолит глаза. У меня есть еще одна мысль. Которая мне не нравится. Но другого выхода нет. Нет больше такого выхода, который бы обеспечил безопасность и мне, и моему любимому Герману. На антресолях, за старым сломанным чайником с идиотским голубым цветком на пузе, всё еще лежит небольшая коробка, которую туда запрятал брат четыре года назад, после знаменательной прогулки с родителями. Отцовский Макаров еще должен работать. Конечно, я за ним не ухаживал, потому что ничерта в этом не смыслю, но на пару выстрелов его хватит. 17 июля, вторник Почти не сплю второй день. Стоит начать засыпать, как тут же слышится как будто стук в двери. Я поднимаю голову от влажной от холодного пота подушки — тишина. Бросает в жар. Щеки горят, ноют глаза от взгляда в монитор. Я ищу любые новости об убийствах и нападениях, но всё, что я нашел — пара пьяных драк и ножевое при ограблении. Почему же он медлит? Неужели даже не обратился в больницу? Там наверняка было сотрясение, а такое просто так не оставят. Не оставят же, да? Хотя о чем это я, как будто кому-то в этой стране не плевать! Преувеличиваю, разумеется. Многим не плевать. Много хороших людей вокруг. Подтвердил это сегодня сам, могу гордиться собой! Решился выбраться из дома, оглядываясь постоянно и натянув капюшон толстовки до предела, несмотря на жару в тридцать градусов. Соседка, старая-добрая Мария, снова пялилась на меня, как на диковинку, но я только приветственно кивнул на ее взгляд и поспешил убраться подальше. Шел в магазин, купить мясо для Германа. Если уж из-за моей ошибки он голоден, так пусть хотя бы так поест. Напоследок. На кассе малыш лет семи хотел купить шоколадку, но ему не хватало пару рублей. И я оплатил за него всю цену. Почему бы и нет? С меня не убудет. Вспомнились мои детские годы с горькими шоколадками, которые я грыз прямо в кровати, а мать ругалась на меня за то, что простыни потом грязные. Но сама виновата: она так долго покупала нам с братом именно горькие или очень темные, семидесятипроцентные, шоколадки — якобы более полезные — что мы их полюбили. Особенно я, до сих пор обожаю. Улыбнулся этому светлоголовому мальчонке, а сам потонул в чувстве ностальгии. Сейчас сижу и ем шоколад. Хоть как-то скрашиваю ожидание. Подслащиваю пилюлю, так сказать. Окна помыл. Теперь вижу в полной мере бурные заросли, которые неплохо вытянулись, пока я здесь живу. И что осталось от твоей аккуратности, мама? А что осталось от твоей строгости, папа? Только бурьян, и два сына-убийцы. *** Андрей отложил ручку и встал из-за стола. На обеденном столе, рядом с вазочкой со сладостями, стояла та самая коробка. Потертая деревянная коробка. Он подошел к ней и открыл нерешительно, несколько секунд теребя позолоченную застежку между пальцев. Старая, советская, с царапинами небрежного хранения. В коробке лежал пистолет Макарова, принадлежавший еще отцу, который тот нелегально хранил и который не раз в домашних ссорах наставлял на жену и детей. Ни разу не выстрелил. «А если бы пальнул разок да в цель — стольким бы людям сохранил жизнь», — подумалось Андрею, — «но, как оказалось, если кто-то выглядит сильным и смелым, не значит, что он действительно так силен и смел. Брат говорил, что это правило подтвердилось как минимум для отца.» Андрей поднял увесистое оружие и достал магазин, зацепляя маленький язычок. Патронов не было, но полная коробочка стояла в той же деревянной коробке. Он снял картонный верх и аккуратно, по одной, вытащил восемь гильз. «На всех хватит! Всех вас перестреляю, суки!» — орал не единожды отец в бешеном угаре. Андрей вздрогнул воспоминаниям и засунул патроны в магазин. Покрутил его в руке и вставил в рукоятку. Оружие стало едва заметно тяжелее. Может, он бы обратил на это большее внимание, но его мысли были слишком далеко. Он с усилием отвел затвор, смотря в его окно, как патрон выталкивается из магазина и переходит в патронник. Флажок предохранителя стоял в нижнем положении. Разумеется, кто бы в его семье стал заботиться о безопасности — оружие готово к бою. К бою, судя по всему, Андрея с самим собой. Он поднял руку и приставил дуло пистолета под челюсть. Кадык дернулся, проезжаясь по холодному металлу. Стало страшно на секунду. Но тут же накрыло спокойствие. Да, может быть этот выход и не лучший, но он хоть какой-то. Только вот… Андрей судорожно вздохнул и направился в подвал. Оставалось последнее дело. По ступенькам спускался осторожно, придерживая шаткое тело упором в стену свободной рукой. Остановился перед входом в клетку. Если бы ему было с кем говорить, он бы честно признался слушателю, что ему никогда не нравилось, что Герман вынужден жить за железными прутьями. Да, Андрей понимал, что это животное, опасное животное, но любил он его так, как ни одного человека. Если бы была возможность — выкупил бы небольшую площадь в глубоком лесу, построил бы там маленький домик, и жил бы припеваючи. Но работа во фрилансе не дает ни таких денег, ни возможности быть далеко от интернет-связи. Поэтому справляется как может. И к чему это привело? Андрей задержал руку на железных прутьях, и открыл дверцу, проходя внутрь. Мягко ступая по травянистому покрытию подошел к Герману. Тот только приподнял сонные веки, шевельнув ухом, как бы спрашивая: «Что такое, хозяин?» — Ничего, мой хороший, — тот положил ладонь на мягкую теплую макушку, поглаживая. Приобнял одной рукой за пушистое тело, чувствуя, как холодный нос пачкает влагой шею, тут же стираясь теплым языком. Прижался лицом к меху. Закрыл глаза, замирая в моменте. От Германа как всегда пахло так приятно, по-кошачьи — так пахнет нагретая солнцем макушка котенка. А Герман пах так весь. Еще немного землей и травой, по которым катался, немного теплыми от ламп на потолке камнями. Немного любовью и очень сильно горечью, в которой тонул Андрей. Он дрожащей рукой поднял пистолет и приставил к виску Германа. Тот повернул мордочку, обнюхивая незнакомый предмет, но тут же узнал на нем запах хозяина и потерся щекой о железный ствол. Лицо Андрея, все еще скрытое пятнистым мехом, скривилось от боли. Зажмурились увлажнившиеся глаза, выгнулись печальной дугой губы. Это был единственный выход. Только так можно было подарить свободу и ему, и любимцу. Это был единственный шанс. Он спорил сам с собой уже две ночи, но не видел иного выхода. Смерть — беспроигрышный вариант. Ему не придется терпеть наручники на руках и бесконечные расспросы о жертвах — не то, чтобы он помнил их имена. А Герману не придется ютиться до конца дней своих в тесных клетках. Не факт еще, что его не усыпят, как особо опасного. Он же вкусил человеческую плоть, кто знает, как себя поведет. Так подумают люди. Так они будут писать в газетах, в упор не видя, что Герман — самый добрый и чудесный кот. Хотя бы в глазах Андрея. Такого преданного и благодушного существа тот не встречал, уж точно не среди людей. Андрей взвел курок, еще больше морщась. Рука ходила ходуном, то и дело сползая то к челюсти, то к уху. Так не пойдет. Неточный выстрел может привести к долгим мучениям. Андрей не мог этого допустить. Он отстранился, и прицелился точнее, смотря прямо в большие желтые глаза. Герман словно понимал его, смиряясь с любым выбором хозяина. Рука больше не дрожала. *** Прав был брат, когда говорил, что я слабак и ни на что не гожусь. Я даже свой план не могу выполнить. Разрыдался, как дитя. Целый час сидел в подвале. Гладил Германа и извинялся, бьясь в истерике. Тот только недоуменно смотрел на меня и слизывал слезы своим шершавым языком. Как же он добр ко мне! Какое счастье, что он не понимает моих намерений и действий, иначе не избежать бы мне когтистой лапы в лицо. Как же я слаб. 20 июля, пятница Я не понимаю, что происходит. Почему я до сих пор не в полицейском участке? Почему я до сих пор не в следственном изоляторе? Почему я все еще на свободе? Что не так с Владом? Или… Он умер? Не пережил той травмы по голове, которую я ему нанес? Как же я раньше не подумал об этом. Почему-то подобная мысль меня сильно печалит. Защемило сердце, как будто что-то случилось с Германом. Я бы не хотел смерти Влада, даже если бы он рассказал полиции где я и что я с ним сделал. Каким-то образом этот болтливый дурак занял часть моего сердца. Я даже не успел заметить, как это случилось. Не успел понять, что объятия с Владом и объятия с Германом почти равноценны в моей системе координат. Хочу обнять его, пока он будет тянуться на носочках, стараясь казаться выше и сильнее, прижаться к твердой груди, встрепать светлые волосы ладонью. Хочу подставиться под настойчивый поцелуй… Плохо, если он погиб. Очень плохо. И еще одна плохая новость. Чуть менее печальная, чем возможная смерть человека, которого я, кажется, полюбил очень внезапно. Я не написал рассказ на сегодняшнюю встречу книжного клуба. Эта неделя была вся в мыслях ужаса и паники, я трясся от страха под одеялом каждую ночь и каждый вечер, обмирая от головной боли. Остальное время только работал и работал, печатал тексты для какой-то крупной компании. Невозможно было сосредоточиться на творчестве. Даже одной маленькой идеи нет, ничего. Придется идти неподготовленным. Впервые. Страшно, Сташевский-старший точно обратит на это внимание. Надеюсь, что он поймет, поскольку, судя по взгляду в зеркало, выгляжу я просто ужасно. Темные круги, бледная кожа — настоящий вампир. Еще бы не покрасневшие глаза с четко видимыми сосудами. Вид такой, как будто со мной как минимум произошла катастрофа. Или даже две. Все равно с трудом представляю, как буду оправдываться. Только пришел домой со встречи клуба. Оправдываться не пришлось. Сидел в углу весь вечер, вжимаясь в кресло. Видимо, за это недолгое время совсем отвык от людей. Сташевский только покосился на меня пару раз за вечер, но даже не подошел после странного приветствия. Улыбнулся, когда жал мне руку, и сказал что-то вроде: «Ничего страшного, я всё понимаю», прерывая мое несвязное лепетание. Я чего-то снова не понимаю? Ему что-то сказал Влад? И если да, то… Кто-то стучится в дверь. Это очень странно, я же закрыл калитку… Не уверен, что стоит открывать. Стучат все сильнее, теперь уже, кажется, в четыре руки, придется открыть. *** Андрей непонимающе пялился в глазок. За железной дверью стояло два человека: тот, кого он не думал увидеть, и тот, кого он даже не знал. Он приоткрыл дверь, оставляя цепочку. — Что ты здесь делаешь? — Я ожидал чуть больше радости, — улыбнулся Влад. — Может впустишь нас? — Как вы сюда прошли? Калитка была закрыта. — Я захватил ключ от нее, когда уходил в прошлый раз. Я как сорока, постоянно тяну, что криво лежит. Надеюсь, ты не в обиде. — Кто это? — Андрей кивнул на молчаливого мужчину средних лет, с опухшими глазами и спутанной бородой. Он выглядел так, как будто давно не видел уюта, но рад бы в него вернуться. В глазах его угнездилась давняя усталость, которую не закрыть ни приличной одеждой, ни чистотой. — Это мой подарочек твоему прелестному другу, — Влад не переставал улыбаться. — В прошлый раз я не успел с ним толком познакомиться, поэтому решил устроить небольшое посещение еще раз, но не приходить же одному. Вот, это Миша, — он указал на мужчину, не подающего признаков особого внимания, — он славный малый, уверен, что твоему другу понравится. Андрей тряхнул головой. Кажется, дело начинало проясняться. Он снял цепочку с замка и распахнул створку, пропуская пару внутрь. — Не забудьте разуться, — сказал он, поспешно проходя в зал и захлопывая все еще стоящую на столе коробку с Макаровым. Он так и не сподобился ее убрать за прошедшие несколько дней, оставляя вблизи просто на всякий случай. — Как скажешь, мамочка, — прокричал из глубины прихожей Влад. Его «друг» делал все молча, то и дело потирая красные глаза и шмыгая носом. Его одежда выглядела как что-то с барского плеча, и так скорее всего и было. Судя по тому, как долго он возился со шнурками кроссовок, и как запутался в рукавах коричневой ветровки, явно узкой в талии. — Ну что, пойдём, — нетерпеливо переминался с ноги на ногу Влад, подталкивая в спину своего спутника, — он наверняка уже заждался. — Да, — помедлил Андрей, — наверное. Он открыл деревянную дверь в подвал и пропустил Михаила вперед. Влад замыкал маленькую процессию, все еще улыбаясь и, кажется, будучи самым спокойным и расслабленным среди всей троицы. — Что за нахуй?! — Да, я тоже удивился сначала, — Влад захихикал, прослеживая взглядом широкую дугу, которую описала бита в руках Андрея. Михаил рухнул как подкошенный. — Ну и что всё это значит? — спросил Андрей, ставя биту в причитающийся ей угол. — Я подумал, что тебе нужен кто-то для замены, — как само собой разумеющееся ответил Влад. — Ты отпустил меня, а значит я должен был привести кого-то взамен. Нашел дядю Мишу на ближайшей к дому помойке, искупал, приодел, вот привел к тебе. Ты недоволен? Я не так хорош в этом, как ты, пришлось обойтись бездомным, но могу попробовать привести кого-то более, ну, соответствующего. — Нет, он подойдет. Но почему ты не пошел в полицию? Я тебя по голове ударил! — Андрей махнул рукой на Влада и подошел к лежащему на полу телу, подхватывая его за подмышки и утаскивая к стулу. — Я собирался убить тебя, а ты стоишь и лыбишься мне тут, — проворчал он, с усилием заталкивая тело на место и начиная привязывать ноги лежащими рядом веревками, черными от засохшей крови. — Ну, во-первых, ты меня не убил, — Влад показательно загнул один палец, — а во-вторых, когда я очнулся и увидел тебя с ножом в руках, то меня словно озарило. Я тебя люблю, — он загнул второй палец, — в-третьих, наш семейный врач сказала, что ничего серьезного нет, сотрясение легкое, отлежался пару дней и всё, — он загнул третий палец, — в-четвертых… — Ты меня что? — тупо повторил Андрей, переставая вязать веревки на секунду. — Я тебя люблю, — кивнул Влад. — Наверное, стоило сказать это как-то более торжественно, но я не мастер в таком. — Я тебя тоже, — растеряно произнес Андрей, возвращаясь к своему занятию, переходя на узлы на руках. — Воу, воу, правда? Нифига себе! — Влад обрадованно улыбнулся, хотя казалось, что больше уже некуда, — Я думал ты меня съешь за такое, ни больше ни меньше. — Я еще никого никогда не ел. Готовить не умею, — Андрей проверил узлы и повернулся обратно к Владу. — А я умею, — тот подошел ближе, кладя ладони на плечи Андрея, — могу пожарить тебе кусочек дяди Миши, — он притянул его ближе в свои объятия и положил ладонь на щеку. — Хорошо, — зачарованно ответил тот, потерявшись в серых глазах напротив. Они напоминали ему туманные дни, которые он так сильно любил. — Отлично. Может поцелуемся уже? — спросил Влад, наклоняя голову к правому плечу. Андрей не ответил, касаясь чужих губ своими. *** Стучат все сильнее, теперь уже, кажется, в четыре руки, придется открыть. Сегодня лучший день за последние много лет! Пришел Влад и привел мне человека для Германа! Я так счастлив, что мой малыш теперь сможет хорошо покушать! Это лучший подарок, который я когда-либо получал. Точно окупает последнюю неделю, проведенную без сна и в волнениях. Моей благодарности к этому человеку нет предела. А еще он сказал, что любит меня. От его слов я впервые почувствовал, как порхают бабочки в животе и задевают своими тонкими крылышками стенки желудка. Никогда не понимал этой метафоры, а теперь понял. Влад сидит сейчас на диване, слушает мою любимую «Сладкую Каролину» и качает головой в такт. Прядь волос водит по его щеке в синхроне с наклонами головы. Серые глаза смотрят на стену с глупыми лилиями на обоях. Вся эта картина замерла перед моими глазами в сумеречной темноте, освещаемой только желтым светом люстры. Фотографичная красота. Невыносимое изящество. «Ночь заполнена лишь нами», — поет Нил Даймонд, а я дышу полной грудью и надеюсь, что все будет хорошо. Не идеально, конечно же: просто чувств, даже взаимных, недостаточно для того, чтобы все само по себе сложилось. Но я буду стараться. Это тот человек, ради которого я хочу, действительно хочу стараться. Сам немало удивлен, что выбор пал на кого-то подобного, но то, как его глаза загораются жизнью при взгляде на меня, заставляет терять голову. То, как он говорит без остановки, но замирает, стоит мне намекнуть, когда я хочу что-то сказать — бесценно. Я чувствую, как он подошел ко мне и стоит за моей спиной, и мне не страшно, не тревожно, потому что я чувствую то хрупкое чувство, которое люди называют доверием. *** — Ух ты, у тебя есть дневник? — Да, я записываю здесь самые важные события, происходящие со мной, и самые важные мысли, приходящие мне на ум, — ответил Андрей, откладывая ручку и закрывая черный блокнот в искусственном кожаном переплете. — Там и про меня есть? — поинтересовался Влад, опираясь подбородком в макушку Андрея, кладя руки ему на плечи. — Конечно, — улыбнулся тот в ответ, — может когда-нибудь я дам тебе прочитать. — Буду с нетерпением ждать этот день. Мне интересно, какое было твое первое впечатление обо мне, — улыбнулся Влад, сжимая плечи Андрея в легком подобии массажа, поднимаясь к шее. — Но сейчас нам, наверное, нужно идти вниз? — Да, ты прав. Гость мог уже очнуться, — Андрей аккуратно снял чужие руки со своих плеч, переплетая с ними пальцы. — Гость? Довольно лестное название для кошачьего корма, — Влад быстро и с шумом спускался по ступеням подвала, ведя Андрея за собой, не расцепляя рук. — Не будь так груб, — тот слабо улыбнулся, отходя к так и лежащему на каменном полу подносу с ножом и скальпелем, — я стараюсь не обижать гостей, они заслуживают хорошего отношения в последнем пути. — Удивительная политкорректность, не в обиду тебе. Мне кажется, что это очаровательно, — Влад оперся на стену напротив сидящего на стуле Михаила, выбирая лучший угол обзора. — Спасибо, — Андрей покраснел и взял в руки нож. — Я еще никогда не делал этого с кем-то наблюдающим, буду честен. — А я никогда не наблюдал проводы гостей в последний путь, также буду честен. Все бывает в первый раз. Андрей улыбнулся и обратил все свое внимание на Михаила. Тот, кажется, все еще находился в состоянии между сознанием и бессознательным, поэтому Андрей поднял подол синей футболки, некрасиво растягивающейся на выпирающем животе мужчины, и затолкал тому в рот. Это заставило его очнулся. Непонимающее мычание прорвалось сквозь кляп. Андрей не обратил на это внимания, оглядывая находящееся перед ним тело с ног до головы. Выбирая, оценивая, примериваясь. — Что ты ему обещал за приход сюда? — спросил он Влада, оборачиваясь. — Три чекушки водки и новый теплый плед для холодных ночей, — ответил тот. — Неплохо, — Андрей отвернулся. — Значит, горло. Он взял с подноса нож и оттянул голову Михаила назад. Футболку, служившую кляпом, пришлось потянуть наверх, заводя подол за голову, так, что ткань закрывала лицо и резала подмышки, собираясь в плотные валики. Теперь шея была открыта. Андрей аккуратно надрезал чуть ниже кадыка поперек, рассекая только кожу и поверхностную мышцу. Кровь наполнила края раны, широкими каплями стекая во впадинки ключиц. Тело задергалось, задрожало, Андрею пришлось сжать кулак на чужих волосах, чтобы избежать неприятной кривизны разреза. Он повел его вниз, рисуя алую букву «Т» на горле, заканчивая на ямочке. Огладил разрез, пачкая пальцы в липкой крови, ощупывая трахею, ища третий ее хрящ. Пришлось прерваться на секунду. Он заправил нож за валик футболки у плеча, обернулся к Владу и сказал: — Можешь, пожалуйста, подать скальпель? Тот встряхнулся, сбивая с себя пелену зачарованности. Его зрачки были расширены, а взгляд не отрывался от Андрея даже тогда, когда Влад подошел и присел на корточки, на ощупь беря с подноса скальпель и снимая защитный колпачок. — Да, конечно, держи, — проговорил он в ответ, протягивая лезвием к себе. Андрей встретился с ним взглядами, чувствуя сильное желание припасть к груди, прячась от столь восторженного взгляда, чувствуя, будто не до конца заслужил подобное, но всё же принимая, краснея от смущения. — Спасибо, — он взял скальпель, на секунду касаясь кончиками пальцев ладони Влада. От такого простого действия жар перешел даже на шею, расползаясь некрасивой краснотой. Он поспешно отвернулся, возвращаясь к гостю. Не пристало уделять так много внимания кому-то другому, когда совсем рядом требующий внимания гость, отправляющийся в последний безрадостный путь. Он вздохнул глубоко, чтобы пальцы не дрожали от волнения, и продолжил дело. Взял скальпель удобнее. И сделал глубокий надрез в третьем хряще трахеи, специально задевая ее заднюю стенку, чего не должно происходить при обычной трахеостомии, садистскую пародию на которую он представлял сейчас. На этом этапе уже можно вставлять трубку, имевшую какое-то сложное глупое название, для поступления воздуха в органы дыхания и дыхательные пути. Но у Андрея не было даже намека на какую бы то ни было идею восстановления дыхания Михаила. Он повернул скальпель, оставляя его в горле, и потянулся рукой за ножом. Вынул его из импровизированного держателя, взял лезвием к себе, и с силой воткнул рукоять в щель между хрящами трахеи. Тело дяди Миши задрожало, он кашлял, дергался. Из глотки его доносились невразумительные хрипы, режущие слух. Ноги беспомощно шаркали по холодному полу подвала, не в силах найти упор. Стул опасно зашатался, теряя равновесие. — Аккуратнее! — воскликнул Влад, придерживая тот за спинку. — Спасибо, любовь моя, — отвлеченно ответил Андрей, не обращая внимания на восторженные глаза в ответ, упираясь в рукоять ножа сильнее, чувствуя тело шейного позвонка. На этом от решил остановиться. Обратно нож шел тяжело, но всё же легче, чем внутрь. Тянуть его приходилось за лезвие, которое было немного скользким от крови. Но Андрей не оставлял попыток, и у него получилось. Он победно воскликнул и улыбнулся, смотря на Влада. Тот ответил не менее широкой улыбкой. — Я думаю, ему хватит, — сказал Андрей, переводя взгляд обратно на Михаила. — Как тебе угодно, — Влад все еще придерживал крепкой рукой спинку стула, не позволяя дергающемуся в агоническом припадке телу сдвинуть его слишком далеко. То дрожало, слышались непонятные мычания, голова, освобожденная от андреевой хватки, моталась из стороны в сторону, от чего скальпель понемногу выскальзывал из глубокой раны. Кровь струилась по телу, замирая небольшим озерцом на выдающемся животе, скапливаясь и стекая ниже, капая на ширинку джинс. — Хорошо, — ответил Андрей, — к Герману его. Влад кивнул и послушно встал за спинку, двигая стул в клетку, пока Андрей быстро забежал вперед, распахивая дверцу. Влад без страха вошел за металлический барьер, продвигая стул по покрытию из земли и травы. Остановился посреди клетки и отпустил спинку, отходя обратно к Андрею. — Из нас выходит отличная команда, а? — Полностью согласен, — ответил Андрей, скользнув запачканной кровью рукой к руке Влада и сплетая с ним пальцы. *** Я чувствую, как он подошел ко мне и стоит за моей спиной, и мне не страшно, не тревожно, потому что я чувствую то хрупкое чувство, которое люди называют доверием. Убивать тогда, когда кто-то стоит рядом и наблюдает — совсем другое дело. А когда наблюдает любимый человек — даже третье. Все время я чувствовал непонятное волнение, как перед важным тестом, но, судя по реакции Влада, я прошел этот тест успешно. Его восхищение передалось мне. Я в полном восторге от его реакции. Я ожидал всего, но получил в ответ спокойствие и сосредоточенность, помощь и улыбку. Мне кажется, мы будем прекрасным тандемом. Я полюбил правильного человека. «Хорошие времена никогда не были так хороши», — сказал бы Нил Даймонд.