Мрачный жнец

Едва не вышибив пинком дверь, Сатклифф вломился в кладбищенскую сторожку и небрежно, со стуком, положил свою ношу, как чурку в рогоже, прямо на рабочий верстак, поверх заготовок с инструментами. — Так ты здесь для того, чтобы хоронить их умерших? — вызывающе съязвил, сорвав с себя надоевшую маску. — Мёртвые для них нечисты, — Гробовщик спокойно подступил к трупику. — А у меня свои задачи, — искоса блеснул мерцанием глаз. Не спеша развернув рогожку, он чуть отодвинул синюшную губу мертвеца, чтобы равнодушно глянуть на почерневший клычок в запёкшейся кровавой пене. Грелль брезгливо наблюдал, скрестив руки на груди. — Разве у вампиров рождаются дети? — Вампирами они становятся. Обычные люди плодятся, пока однажды не причастятся свежей кровью. Некоторых удерживают от обращения, иначе откуда им её брать. Но если мать была обращена и кормит ребёнка, то сделает его подобным себе. — Они пожирают собственных детей?! — Чужих здесь не бывает, они все давно перероднились, живут уединённо, закрытой общиной. Вырождение от близкородственных связей налицо, — Гробовщик повернул к свету масляной лампы неестественно старческое личико ребёнка, с выпуклыми дряблыми прожилками. Тем временем он переложил маленького покойника в гроб, наполненный соломой и стружкой. Затем воткнул заострённый колышек прямо в сердце трупика, довольно толстая деревяшка без усилий насквозь пронзила хилое тельце. И вдруг мертвец открыл глаза. Бесстрастно взяв отложенный наготове широкий резак, Гробовщик одним ударом по тонкой шейке отделил голову от туловища. Умершие глаза закрылись. Сатклифф поневоле дёрнулся. — Сразу нельзя было это сделать? — Так надёжнее, — Гробовщик обтёр лезвие о солому в гробу, потом о рогожку. — Тебе виднее, — с поддёвкой проронил Грелль, памятуя о его прошлых опытах с бездушными мертвецами. И снова поймал его загадочный взгляд, будто случайно скользнувший. Без сомнений, этот лис набирает здесь материал для новых экспериментов. Не зря же у него запасены склянки с подозрительным содержимым. Однако, не всё ли ему равно, поднимется местный мертвец или нет, — но он принимает все охранные меры и позаботился безвозвратно убить это тельце. С чего бы такие хлопоты? Закрыв крышку гроба и прочно заколотив, Гробовщик укутался в мантию, одну на двоих, неожиданно задержался на пороге. — Ты здесь все свои дела закончил? Когда проглянет солнце, сможешь уйти, жнец, — махнул крылом широкого рукава и вышел, прихватив гробик. Какое отчуждение. Он нарочно, что ли? Грелль остро прикусил губу, глядя ему вслед. Значит, проход открывается при появлении солнца. А когда оно здесь появится? Казалось, навечно расстелившиеся хмурые тучи не пробьёт ни один солнечный луч. И непрестанный ветер только больше нагонял тяжёлую, непроглядную сизую хмарь без конца и края. Всё сильнее снова заметала позёмка и билась в окно, кружа снежным крошевом, не первый день. Выходить никуда не хотелось, да и незачем. Гробовщик почти не обращал внимания на своего постояльца. Грелль сразу беззастенчиво занял его лежанку. На что он слова не сказал, и молча укладывался на лавке, а чаще в единственном здесь гробу, который стоял в уголке недоделанным, для кого его мастерил, непонятно. Он копошился у своего верстака или уходил рыть могилы в мёрзлой земле, не торопясь, постепенно похоронив последних мертвецов. Гробовщик всегда поддерживал огонь в очаге, подкладывая туда новое толстое полено, что прогорало за сутки. И следил, чтобы чан у очага был наполнен водой. Всё без суеты, размеренно и тихо. Тем не менее, Грелль замечал его короткие задумчивые взгляды, которые он тут же отводил, углубляясь в работу. Не хотел связываться, понимая, что Сатклифф в любой момент мог схватиться за бензопилу? А ведь самое время без помех разобраться со всеми взаимными претензиями. Хотя, бессмысленно махать косами, им нечего делить. Зато теперь Грелль знал, как на нём отыграться. Кокетливый взмах ресниц в его сторону выпущенной стрелой, попросить что-нибудь подать, отвлекая шёлковым голоском, с благодарностью, обещающе. И случайное ласковое прикосновение невзначай, и пройтись вот так, задев бедром; как нечаянно, качнуться и опереться на поддержавшую руку, и ускользнуть с манящей улыбкой, опалив рассыпавшейся алой сетью волос. Грелль сам заводился от таких игр, особенно слыша затаённый вздох за спиной. Только Гробовщик не делал сближающих жестов навстречу, хранил благоразумную сдержанность. Тем хуже для него. Уж Сатклифф знал, как мучительно изъедают задавленные чувства, не имея выхода. Вычистив всю свою одежду, Грелль взялся кое-что из неё починить, и с иголкой и нитками удобно уселся на лежанке. Гробовщик, как обычно, возился у верстака, уже без мантии, подобрав туманные волосы в высокий пучок. Небрежно выбившиеся пряди чёлки не скрывали холодное спокойное лицо, сосредоточенные движения тяжёлого серебра ресниц. Сатклифф опять загляделся на его руки, точно зачарованный. Как он выглаживал, нежил бестолковую деревяшку, любовно проходился ладонью по тщательно отшлифованной, скруглённой кромке доски, чутко проверяя умелыми пальцами, не осталось ли крохотной зазубринки. Грелль вызывающе тряхнул своей гривой. Кроваво-багряный каскад прочёсанных волос заблестел искрами при масляном освещении. — Тебе не наскучило? — Что? — не сразу отозвался Гробовщик. — Шаркать. Туда-сюда-обратно… — с дерзким намёком пропел Грелль и соблазнительно обвёл губы кончиком языка. Гробовщик едва улыбнулся. — Может быть, так? — невозмутимо поменяв наждачную шкурку, он задал иной ритм. Шуршащий звук неожиданно отозвался пульсом, торопливыми каплями, вливаясь в учащённое биение сердца, перетекал трепетным дыханием в ожидании… И вдруг обрушился, обдав жаркой волной, как хлынувший ливень, как поток бурных ласк. Всё это соединялось в некой гармонии, не то мелодия, очень знакомая, или что-то другое, слышанное, ощутимое, прочувствованное не раз. Изумлённый Грелль замер, приоткрыв рот. Ритм нарастал, пульсировал, рвался, бился толчками, быстрее или замедляясь, с оттяжкой… Уколовшись, Грелль тихо вскрикнул. И простонал, прикусив палец, — игла кольнула слишком глубоко. До Сатклиффа наконец дошло. Лихо он подхватил двусмысленную шутку и развил во всей красе. Пошляк. Предполагалось, он её вообще не оценит. Навстречу смех. Гробовщик остановился, широко улыбаясь. — Вивальди, «Гроза», — вдруг проронил. Сатклифф закатил глаза, заплетая свои волосы в косу. — Мне понравилось, — наконец протянул с томным вздохом. — Но исполнение не для концертного зала. Пройдясь по комнате расслабленно и неспешно, одевшись в необходимый балахон, будто ненароком задел пальцами по седым волосам, по щеке. — Чем сидеть взаперти, прогуляюсь. А ты точи, точи свою досочку, — почти ласково добавил Грелль, наклонившись, его дыхание коснулось бледно-серого лица. Гробовщик спрятал взгляд за тяжёлыми ресницами, промолчав. Грелль выпрямился, на губах лакомо играла улыбка. Он вышел под шквальный ветер со снегом, чтобы остыть. Усмехнулся. Кажется, Гробовщик попался на его крючок. Ещё бы, кто другой рискнёт с ним заигрывать — опасно, остро, как по лезвию ножа. Заманчивая идея от скуки — флиртовать на грани, соблазнять его, но к себе не подпускать. Пусть побесится. А там и солнце покажется, пора назад. Только бы не увлечься им самому, — осадил себя Грелль, вновь припоминая скорбные веки в инее пушистых ресниц… В своих размышлениях он брёл по кладбищу и сквозь метель зацепил взором ещё одну тень среди могил. Кому бы и что понадобилось здесь в такую непогоду. Грелль направился туда так стремительно, как умел только жнец, — словно скользя над запорошенной неровной землёй, ещё и в долгополом балахоне. Не все способности жнеца здесь выключились. Сжимая рукоять косы смерти, Грелль сожалел лишь, что не натянул чёрную маску. Ветер трепал глубокий капюшон, и не скрыть призрачную зелень горящих глаз. Опять донеслось то же бубнение, что одурманило сознание у полыньи, раздражая слух комариным зудом. Теперь разум оставался холодным и ясным. Тот же персонаж, что проводил кровавый обряд с девицей. Кто он у них — пастырь, староста? Стоя над открытой могилой, он довольно громко сквозь ветер начитывал из свитка, но ветреные порывы относили его слова в сторону. Достаточно заклинаний. Жнец, возникнув за спиной, жёстко схватил его манускрипт рукой в чёрной перчатке. Паршивец ещё попробовал сопротивляться, с искажённым лицом прижав свиток к себе. Рукопись затрещала, грозя порваться от малейшего движения. «Отдай!..» — яростно прошипел Грелль, его бездушное шипение слилось с загробным завыванием ветра, сверкнули острые зубы. И опять на него взирали те же собачьи глаза, равно с ненавистью и с паническим ужасом, точно прибитый. Борьба была неравной. В следующую секунду жнец без сожалений пустил бы в ход косу смерти. Выпуская из рук манускрипт, человечек оступился, коряво, беспомощно взмахнув руками, свалился в могилу. Одним рывком за шиворот жнец выдернул его оттуда и отшвырнул с той силой, что присуща жнецам, — так, что он отлетел на кладбищенскую дорогу и соскользнул по ней вниз. Грелль проследил, как он шевелился, пытаясь продвигаться сначала на четвереньках, кое-как поднявшись, блуждал по дороге, гонимый ветром. Убедившись, что тот направился в сторону селения, Сатклифф пробежал глазами манускрипт и убрал к себе подальше, поглубже. Он мельком заглянул в чернеющую яму, на дне только белый наметённый снег. Сколько подобных могил он повидал, и раскуроченных, и только выкопанных. Отчего же здесь смутила зияющая пустота, и дохнувший со дна ямы холод оставил гнетущий осадок. Только сейчас Грелль заметил, как расположена эта могила: ровно посередине между недавних четырёх захоронений, чьи души он лично собрал, — она объединяла их в крест. Да и всё кладбище составлено из похожих замкнутых крестов. Сатклифф метнулся по надгробьям. Везде камни на уже закрытых могилах, что составляли основу каждого такого креста, оказались без надписей, без всяких знаков. Гробовщик, наверное, в курсе этой тайны, ведь он сам вырыл последнюю могилу, что пока оставалась открытой и пустой. Жутко. Лишь колючий ветер с подвыванием гулял по округе. В мглистой непроглядности тёмных туч не было и намёка на проблеск солнечного света. В кладбищенский домик Сатклифф вернулся злой, с назойливой мыслью отмыться от неприятного отголоска могильных ощущений, что липкой паутиной застрял в тени его впечатлений. Впрочем, один вид Гробовщика, безмолвно спокойного, несколько уравновесил его настрой. Взяв ушат и ошпарив палец в чане с кипятком, Грелль потребовал принести ещё холодной воды, а потом большое полотенце. — Надеюсь, у тебя найдётся кусок ткани, в который не заворачивали покойника? Гробовщик выложил из короба чистое, аккуратно сложенное, полотно и подхватил свою мантию. — Ты куда? — шёлковым голосом осведомился Грелль, расправляя длинные волосы, одна из прядей кокетливым завитком легла у его открытой шеи. — Не буду мешать, тоже пока прогуляюсь, — ровно ответил Гробовщик, не глядя на него, уже расстёгивающего рубашку. — Там всё то же самое, ничего интересного, — передвинувшись, Грелль загородил собой выход, к тому же, встал так, что ему некуда было отвернуться. — Что случилось, стесняешься увидеть меня голым, а если мне нужно будет помочь… И продолжал расстёгиваться, медленно, искушающе поводя пальцами по обнажившемуся телу, чуть отодвигая ткань, рука скользнула на живот, затронув пояс брюк. — Не дразни меня, — без интонации произнёс Гробовщик, вдруг жёстко потянув за отворот его рубашки. Сатклифф неторопливо обвёл пальцем ему лицо, придержал под подбородок. — А то — что?.. — вкрадчиво спросил. Гробовщик спокойно отстранился. Накинув капюшон, молча ушёл. Грелль проводил его довольной улыбкой. Разумеется, он прекрасно справился сам и, завернувшись в простыню, не спешил одеваться. Долго расчёсывал роскошные волосы, заботливо укладывая прядь за прядью. Оттачивая ноготки, уже предвкушал, как Гробовщик отстранённо займётся чем-нибудь и всё же будет кидать горячие взгляды, пока Грелль в соблазнительных позах примеряет одежду… Жаль, что здесь нет зеркал, любуйся только в начищенный медный бок чайника. Достав своё маленькое карманное зеркальце, Грелль подвёл помадой губы, красуясь. Вспомнил о крохотном флакончике любимых духов, что всегда носил при себе. И тут возникла пикантная идея. Пролить несколько капель в гроб, который служил Гробовщику постелью. Пусть наслаждается его, Грелля, ароматом, неотвязно впитает его в свои грёзы…