Все совпадения случайны

У самого неба ветер стал сильнее, метался загнанным зверем, сбивая с мерно взмахивающих крыльев рыжие языки пламени. Земля осталась внизу зелено-бурым пятном, разглядеть что-либо отсюда уже не представлялось возможным. Корабль изрядно потряхивало, я клещом вцепился в борт и, щурясь от солнечных бликов, смотрел на неумолимо растущую впереди брешь, пытаясь представить, на что это будет похоже. Соприкосновение с Тенью, настоящей подзавесной Тенью, которая в моем мире поддалась лишь метке Инквизитора да воле Звездного Синода — обернется ли она режущим кожу льдом или будет холодной и неживой, как лазурный огонь в маяках Минратоса? Пропустит ли она нас так, без дани крови и силы, или возьмет свою плату — иную, но не менее темную? Смогу ли я вообще дышать там — смертный, пусть даже с силой Источника в крови — ведь ни духам, ни демонам не нужен воздух?.. Крылатый корабль огненной стрелой вошел в лиловое марево, и брешь беззвучно сомкнулась за нашими спинами. Я сделал неуверенный вдох. И еще один. И еще. И осторожно отступил от борта. Ветер утих. Корабль парил в пустоте, крылья замерли, раскрытые и недвижимые. Даже рыжее пламя вздрагивало еле-еле, будто из последних сил пытаясь не угаснуть. Я протянул к нему руку и не ощутил под ладонью знакомого тепла. За бортом не было ничего. Как в начале времен, там не было ничего. Затем из лиловой пустоты поднялся тонкий шпиль, потянулся к небу, высоко-высоко, теряясь в густой темноте. За ним взлетел другой, третий, седьмой, двадцатый — я потерял счет почти сразу. Недвижимые и незыблемые — но под моим взглядом они переломились пополам, сместились, накладываясь друг на друга, и поднялись снова. Потом снова, и снова, ломаясь и срастаясь, и в итоге превратившись в странную ячеистую структуру, занявшую весь видимый горизонт, возникшую из ниоткуда и стремившуюся в никуда. Я сморгнул, и шпили рассыпались трухой, и исчезли. С другой стороны к нам подплыло солнце, пронзительно-белый, пылающий раскаленным светом шар. Его мерный гул отозвался во мне, как отзывается боевой рог и тревожный набат, заговорил, зашептал внутри древними голосами, не способной умереть памятью. Его свет проходил сквозь мою грудь, просвечивал кожу и кости, и я смотрел, как под ними пульсирует в венах кровь, как быстро бьется сердце. Оно больше не было ничем защищено, мягкое и уязвимое, и, наверное, я мог бы, дотянувшись, вытащить его из груди и взять, обернуть лириумом и сталью… — Юджин. Я поднял голову. Солас стоял прямо передо мной, и его рука с силой удерживала мою. В моей ладони был зажат один из метательных ножей. — Что, — тихо сказал я, — это за дерьмо?.. Нож, выпав, глухо звякнул о каменное брюхо корабля. Звук отразился дребезжащим эхом и почти сразу же истаял, затерявшись в лиловой пустоте. Солнечного шара больше не было видно: вместо него над нашими головами висела россыпь мерцающих огней. Они походили на звезды, плыли рядом, совсем близко, и можно было бы позвать их, поманить к себе ближе — или прыгнуть к ним самому, упасть, как на огромное облако, так, чтобы они подхватили и понесли выше, выше, туда, где чернота обращается солнцем, обращается светом, обращается… Пальцы Соласа на моем запястье сжались сильнее, и я вздрогнул, судорожно стиснул кулаки, пытаясь собраться с мыслями. — Не смотри туда, — негромко сказал Солас. — Магия корабля защищает нас, как может, но твой разум не привык удерживать постоянство в себе. Лучше закрой глаза. Я послушно зажмурился и едва не упал: каменная плита под ногами качнулась — или мне показалось, что качнулась — мгновенно выбивая меня из равновесия. Дернувшись, я наощупь дотянулся до чужого плеча, и Солас позволил, развернулся, встав рядом. С опорой стало немного легче, но в голове все равно ощущалась странная легкость. Тысячи мыслей и желаний приходили и теснились вместе, как это бывает во снах, и ни одно не казалось лишним, или глупым, или несбыточным. Надо было просто потянуть за нить, распутать клубок, сделать всего один шаг — говорят, первый шаг самый трудный, но… — Вопрос про дерьмо все еще в силе, — выдохнул я. — Мы пересекаем Глубокую Тень. В вашем времени мало кто знает о ней, и едва ли найдется тот, кто способен пройти так далеко. Глубокая Тень — это суть всего, единый котел, где время, пространство и материя смешиваются в виде их мельчайших частиц. Здесь нет никаких законов, нет связи причины и следствия. Мысли принимают форму, форма замещает мысли. Сейчас ты видел свет, искру — и эта же искра есть часть солнца в небе, и часть огня на земле, в каждой точке времени и во всех мирах, что возможны. — Тогда как мы… Я внезапно полностью забыл, о чем думал, и потратил несколько судорожных вдохов на то, чтобы вернуть мыслям некое подобие упорядоченности. Блаженное помешательство накатывало пьяными волнами, погребая сознание под ворохом аляповато-бессмысленных образов и идей. Солас молча ждал, пока ко мне вернется просветление. — Как мы еще не развоплотились? — спросил я, отдышавшись. — Вокруг корабля развернут защитный купол. Он сохраняет наше состояние таким, каким оно было, когда мы вошли в Тень. Для любого из элвен этот полет не сложнее, чем для людей — речная переправа. Управлять разумом нас учат едва ли не с младенчества. — Мне кажется, — осторожно признался я, — что если я сейчас открою глаза, то увижу, что у меня на руке двадцать восемь пальцев, и часть из них уже стала ветвями, и с них облетают стрекозы. То есть листья. И самое ненормальное в том, что мне даже не страшно об этом думать. Мысль о том, что мои ноги обросли древесной корой и уже навечно переплелись с огненными жилами, врезанными в борта, вызвала лишь беспечное отрешенное любопытство. Страха не было вовсе, как не было ни отвращения, ни желания сопротивляться. Остались лишь невнятные бессмысленные вопросы вроде того, что же будет, если раскинувшаяся на месте моей головы крона из обрезанных стрекозиных крыльев столкнется с каменными крыльями корабля. У левого плеча беззвучно засмеялась мертвая Силея. Какие глупости, вор. Конечно же, стрекозы просто взлетят, а потом усядутся обратно. Я помотал головой, отчаянно пытаясь сосредоточиться. В груди и голове надсадно гудело — прозрачно-хитиновый шелест мешался со звоном оружия, раскатами магии и холодно-острыми призывами сил, что перемалывали в труху любое подобие порядка. Солнечный жар раскалил ребра изнутри, выплеснулся надсадным криком — то ли кричал я сам, то ли древние жрецы, вскрывавшие темные глубины Тени светом, что не знает пощады. Чужая память родилась внутри и воскресла снаружи, пронеслась сквозь меня обезумевшим грохотом войны, распиная на тысячной дыбе и по частям собирая вновь. Эльгарнан и эванурис. Эванурис и Эльгарнан. Золотые стяги дробились крошевом вместе с ядовитым туманом, выдиравшим мне внутренности и прожигавшим кости. Я становился множеством, голодным роем, я шел по следам Фалон’Дина, Черного Мора, я заворачивался в плащ Джуна, меднолириумную чешую, отражающую вероятности несуществующего. Я спускался глубже в лиловую хмарь, на крылатых судах Силейз скользя по вихревым течениям снов, я заносил для удара копье Андруил, луч света, сжигающий время — и чувствовал, как это самое время текло сквозь меня и издыхало в корчах. Я кричал, изменяясь, и искажаясь, и повторяя самого себя круг за кругом, и круг за кругом золото рвало тьму, и лиловая хмарь отползала все дальше и дальше. Эльгарнан и эванурис, эванурис и Эльгарнан; я шел за ними, потому что таково было мое право — на землю Народа, на законы Народа, на выбор оставаться в здесь и сейчас тем, кем я себя запомнил. Когда зарождающийся первый день выжег все, что осталось, Тень забрала их так глубоко, что даже Диртамен-поводырь потерял след, и нам, и снам, и духам остались только имена древнего ужаса перед бездной всего и ничего: Гельдауран, Даэрнтал, Анарис. Гельдауран, Даэрнтал… — Сейчас не лучшее время чтобы призывать их, — негромко сказал Солас. — Постарайся ни о чем не думать. Нам осталось недолго. — Как можно ни о чем не думать?! — Это называется состоянием расслабленной бдительности. Когда ты полностью осознаешь себя и мир вокруг себя, равновесие внутри твоего разума позволит тебе быть готовым ко всему. Постарайся сосредоточиться на настоящем моменте, на действии, а не на цели. Не думай о том, чтобы сократить путь, о том, чтобы… Солас вдруг замолчал, неуловимо напрягшись, и спустя мгновение обреченно вздохнул. — Пожалуй, продолжим обучение в другой раз. Я самую малость приоткрыл один глаз. И, незамедлительно отшатнувшись от борта, схватился за арбалет и высказал в Глубокую Тень самое дурное ругательство, которое только знал. Спереди на нас надвигалась мгла. Она отчасти была похожа на мертвенную неопределенность Страха и Обмана, на дробящееся мелкими осколками множество, пытающееся собраться воедино. Каждый осколок ее был зеркалом, черным, но отражающим все равно, и в каждом из них я видел свое лицо — из всех прожитых и непрожитых лет своей жизни; лицо младенца и старика, лицо труса, лицо вора, лицо убийцы. Каждый из них смеялся и лгал, наносил удар и умолял о пощаде, и сбегал прочь, чтобы вновь оказаться здесь, запертым в отражении, которое все росло и ширилось. Образ мглы еще только поднимался из глубины, но я уже знал, что увижу. В глазницах огромного черепа, сшитого из моих лиц, полыхнуло пламя, раскаленное горнило гнева, и иссохшие мертвые губы растянулись в злорадной ухмылке. — Под осознанием себя я имел в виду немного иное, — вымученно сказал Солас, распрямляясь. Ну спасибо. Я с трудом нащупал на перевязи метательные ножи. Пальцы слушались плохо, так и норовили превратиться обратно в ветви. — Эта дрянь собирается нас сожрать? — Не совсем, но на мирные переговоры я бы не рассчитывал. Мастер Юджин, прошу, окажите мне услугу? В следующий раз постарайтесь подумать о чем-нибудь добром и хорошем и желательно небольшого размера. Я не успел сказать, что демона с два он затащит меня сюда еще раз: Солас опустил левую ладонь на вросший в рулевое колесо лириумный кристалл, правой вынимая из незаметных ножен уже знакомый мне уродливый шипастый кинжал. По лиловой хмари прошел трепет, неуловимый мягкий звон, словно запела серебряная струна. Каменные крылья вздрогнули ей в ответ, оживая вновь, полыхнули пламенем и силой, и корабль сорвавшейся с тетивы стрелой ринулся вперед. Мглистая тварь разинула зев, будто намереваясь поглотить нас целиком. От нее начали отделяться осколки, как лоскутья кожи — только эти были острые как ножи, и мое лицо на них корчилось в судорогах предсмертной агонии. Их становилось все больше и больше — и когда я встретился взглядом с самим собой, они все сорвались с места. Сияющий щит полыхнул впереди, накрыв нас мерцающим куполом чистого света, в один вздох ставшим плотным, как сталь. На мгновение мне показалось, что этим все и закончится. Осколки ударились о щит, наглухо увязая в нем или разбиваясь стеклянным крошевом. Падая, они истаивали и исчезали в пустоте, но им на замену тут же летели новые, вгрызаясь жадно, будто рой саранчи. Череп выскалился впереди, и лоскутная мгла вокруг него зашевелилась, порождая все больше зеркал. Каждое из них могло легко вырезать нам внутренности. По тугой дуге щита пробежала первая трещина. Солас с видимым трудом повернул ко мне голову. Серебро в его глазах уже начинало угасать. — Мастер Юджин… — Сзади! — рявкнул я. Метательный нож встретился с пробившим щит осколком, расколов его в хрустальную пыль, и отлетел к противоположному борту. Я бросил второй нож почти сразу, и за ним третий и четвертый, слыша, как с костяным хрустом раскалывается проклятое зеркало. Щит уже едва держался; я метнулся вперед, отчетливо понимая, что как только он рухнет, нам всем конец, заслонил собой Соласа и рулевой кристалл и криво оскалился, встречая свой же полный ненависти взгляд в отражении теневой твари. Ну давай, бей! Злость поднялась внутри, ответная и горячая, неумолимый гнев древних. Задрожала, запела в груди невидимая струна силы — она молчала тысячи лет после Завесы, но в мире, где не было времени, это не имело значения. Я не мог подчинить себе эту силу, смертный, не владеющий магией; никто бы не смог. Но это не имело значения тоже. Я стоял на Пути Солнца. Рухнул, растворяясь, соласов щит, равно не выдержав чужой сокрушительной силы. Раскаленный луч прошел через него, прошил лиловую хмарь, как игла проходит сквозь ткань. Мгла не могла коснуться его, зеркальные осколки рассыпались пылью, не преодолев и десятка шагов. Бездна — демон? — истаяла, как тает тень под светом дня. В стороне от нас рождались и умирали звезды, небо старилось и чернело, и раскрывалось вновь огненно-алым горнилом начала и конца. Солнечный луч, бескомпромиссно-прямая полоса белого золота, горел у меня под ногами. Я обернулся. Солас опустил руку с зажатым в ней кинжалом и, пошатнувшись, тяжело оперся на борт корабля. Взгляд его был нечитаемым. — Понятия не имею, что случилось, — честно признался я на всякий случай. Солас устало покачал головой. Вздохнул. — Не мне учить тебя путям эванурис. Но, признаю, это было очень своевременно. В своем нынешнем состоянии я едва ли смог бы провести нас без потерь. Я молча посмотрел на его кинжал — в этот раз на нем не было крови. Солас поймал мой взгляд, едва заметно дернул плечом, вновь вкладывая лезвие в ножны. — Нет. Считай это последним средством, которое я предпочел бы не использовать без очень крайней нужды. Как ты уже, наверное, понял, за силу, взятую взаймы, всегда приходится платить, и порой эта плата неоправданно высока. Я вспомнил Арлатан и благоразумно не стал спорить. Посмотрел вниз и осторожно потрогал солнечный луч носком сапога. Как ни странно, никакого жара я не почувствовал, равно как и сопротивления. Луч просто был, рассекал пустое пространство, как и все в этом мире, возникший из ниоткуда и устремившийся в никуда. Или, вдруг подумалось мне, не совсем «в никуда». Корабль шел по лучу ровно, как по стрелке компаса, широкие каменные крылья вновь замерли, развернутые в молчаливом парении. Я сощурился, вглядываясь в пустоту и стараясь, как говорил Солас, поймать то самое состояние расслабленной бдительности. В голове в этот раз было до странного спокойно и пусто — не то присутствие солнца разогнало спутавшиеся мысли, не то мы поднимались обратно, к настоящему миру. Я искренне надеялся на последнее. Глубокой Тени мне хватило до самой глубокой старости. Пламя на борту мягким теплом огладило пальцы: уже совсем скоро. — Спасибо, — пробормотал я. Новая брешь возникла перед нами из пустоты мгновенно, словно была там всегда — стоило мне только сосредоточиться на невидимой, неуловимой точке, куда уходил солнечный луч. Или, может, как сказала бы Честь, она и была там всегда с того момента, как я посмотрел на нее. Если все возможные вероятности событий здесь сосуществуют одновременно, какая-то из них должна была стать определенной в здесь и сейчас. Может быть, солнце, или Эльгарнан, или тот осколок его, что затерялся в бесконечной памяти Тени, все еще пытались мне помочь. Может быть, поэтому Минан и прочие жрецы все еще хранили ему верность? Может, когда-то давно, до того, как искажение поглотило эванурис, они действительно были великими вождями? И Путь Солнца действительно обещал защиту тому, кто вступал на него? Я взглянул на Соласа, но тот молчал, глядя вперед. Наверное, спрашивать у него о верности было действительно не лучшей идеей. Луч оборвался внезапно, словно наткнулся на невидимую стену. Брешь раскрылась перед нами широким зевом; лиловая хмарь, перетекающая в небесно-лириумную лазурь. Корабль легко приподнял крылья, и мы прошли ее насквозь. В глаза ударил свет. Мягкий, почти неуловимый, как на Перекрестке. — Ох, — с подлинным благоговением выдохнул я. Свесился за борт, вытянул шею и торопливо завертел головой, пытаясь не упустить ни единой детали. — Святые Древние. Пожалуйста, Солас, пожалуйста, скажи, что мы здесь задержимся. Солас тяжело вздохнул где-то за моей спиной, но я уже знал его достаточно, чтобы понять, что он едва заметно улыбается. Корабль неторопливо скользил в воздушных течениях, направляясь к полукруглой посадочной площадке. За ней, насколько мне хватало взгляда, из зависших прямо в пустоте каменных структур, словно пещерные сталагмиты, росли изящные книжные стеллажи. Часть их нависала прямо над нами, перевернутая в зеркальном отражении. Много, много стеллажей с книгами, фолиантами, чертежами, фресками, мыслями и просто записями обо всех и всем, что когда-либо происходило и создавалось — или будет происходить и будет создано — в этом мире и всех его возможных вероятностных ветках. Кажется, я начал понимать, что элвен делали со своим бессмертием.